Елена Чхаидзе.

Политика и литературная традиция. Русско-грузинские литературные связи после перестройки



скачать книгу бесплатно

© Е. Чхаидзе, 2018,

© ООО «Новое литературное обозрение», 2018

* * *

Моим ушедшим и живым, моей семье



От автора

Идея моего исследования возникла быстро. Основные концептуально-тематические моменты напрямую связаны с моей биографией и географией (Россия, Грузия, Абхазия, Германия). Я отношусь к той большой группе людей, о которых на постсоветском пространстве особо не говорят. Большей частью общество занято поиском и выстраиванием своей постсоветской национальной идентичности и новых путей развития. Пока мы не являемся ведущим предметом культурологических исследований в России, да и в других бывших советских республиках, хотя сама историческая ситуация об этом кричит. А что это за группа? Это люди, сформировавшиеся на стыке нескольких культур и эпох (советской и постсоветской) и пережившие последствия вооруженных столкновений, связанных с перемоделированием карты бывшего СССР.

Предположим, человек родился наполовину русским, наполовину евреем, в детстве смотрел на мир, формировавший его взгляды, сквозь весьма стереотипные категории, принятые в его русском окружении. Например, мы – самые гуманные, великие, умные, несущие добро, защищающие мир, а они – злыдни, враги, чурки, черножопые и т. д. Затем судьба выбрасывает финт: человек попадает в другую культуру, культуру тех, о которых он – не очень просвещенный среднестатистический обыватель – думал как о менее развитом, менее образованном обществе. А на деле выясняется, что их культура древнее, чем твоя; перед тем как что-то сказать, они двести раз подумают, чтобы тебя не обидеть, в чем оказываются тоньше и деликатнее; и отказывать они не умеют, а если приходится, то это весьма болезненный для них процесс, – и многое другое, чего ты недопонимал в силу молодости и отсутствия подсказчиков. И попадаешь в новую культуру в таком статусе, что уже не выкрутиться. Начинаешь учить язык, знакомишься с менталитетом, вникаешь в логику поведения, то есть на протяжении нескольких лет идет процесс изменения и перехода на их сторону. Через какое-то время понимаешь уже и тех и других. И к тем и к другим относишься с уважением, а непонимающим можешь объяснить тонкости ментальности тех народов, в чью среду ты интегрирован. Здесь судьба выбрасывает еще один финт. Твоя семья оказывается свидетелем и жертвой войны, где твои старые, после неудачной попытки усмирить твоих новых, решили пойти на кардинальный шаг – повоевать. Ты и твои новые близкие остаетесь без дома. Отсутствие погибших в семье вроде бы не обостряет агрессию и травму, нанесенную со стороны, но навсегда формируется внутренняя амбивалентность. Душа мечется между старыми и новыми. Ведь и те и другие стали твоей сущностью. Состояние качели не покидает тебя всю жизнь.

Появляется желание разобраться в этом сложном состоянии.

В силу профессии полем исследования становится литература, тематика которой мало кого ранее интересовала. Даже один маститый литературовед из твоих старых говорит: «А кому это сейчас интересно?» Да, наверное, кому-то неинтересно, но за историями стоят судьбы многих, и вычеркивать их нельзя, а какое место постсоветские события нашли в литературе – неизвестно. Начинаешь читать. Узнаешь о боли, которую твои старые наносили твоим новым и наоборот, а изменить ничего не можешь. Есть единственный способ попытаться проанализировать слово и комплексно донести найденную тобой информацию до читателя, который заинтересуется сложностью социальных процессов на переломе эпох и, так же как и ты, попытается найти ответы на некоторые вопросы или постарается услышать негромкие голоса, пробивающиеся из книг. Но мой поиск не должен быть похож на слезливое эссе наподобие текста выше, он должен выглядеть как научное исследование.

Как-то один замечательный грузинский профессор-литературовед сказал мне: «Знаешь, у меня столько материала, но не знаю, в какую рамку его оформить». И я не знала. Но судьба, как всегда, тут как тут. Я познакомилась с немецким профессором Мирьей Лекке, ставшей человеком, который помог подобрать ключи и изложить исследование, расставив все необходимые акценты, за что я ей очень благодарна. Более того, она помогла представить идеи наших совместных интересов научному фонду Volkswagen Stiftung, который дал финансовую возможность реализовать задуманное. Вокруг моего исследования о развитии русско-грузинских литературных связей после перестройки сосредоточились интересы грузинских и российских литературоведов – как известных, так и начинающих. В Грузии советами при поиске материала и информацией мне помогали профессора-картвелологи Заза Абзианидзе и Бела Ципурия, а также профессора-русисты Нодар Леванович Поракишвили, Мария Анатольевна Филина, Майя Дмитриевна Тухарели. Кроме того, часть работы в грузинских библиотеках, некоторые переводы с грузинского и интервью легли на плечи тогда еще тбилисских докторантов, а сейчас докторов филологии – Валерии Пурцеладзе и Наталии Сванидзе, а также австрийского слависта Олеси Цалковской. В России моей поддержкой были филологи (литературоведы, переводчики): Анаида Николаевна Беставашвили, Наталия Евгеньевна Соколовская, Александр Луарсабович Эбаноидзе, Илья Владимирович Кукулин, Гасан Чингизович Гусейнов. Кроме того, хочу поблагодарить за помощь в библиотечных поисках и возможность спокойной и уединенной работы в брянской библиотеке Наталью Пилькову и Ольгу Константиновну Логвинову, помогавших добраться до бесконечных архивов советских СМИ, а также украинского литературоведа Сергея Сухопарова. Спасибо и моей семье за терпение и ожидание мамы, жены, дочери, затерявшейся в книжных страницах, а также человеку, который не дожил, но по-детски чисто и восторженно радовался бы тем маленьким успехам, которые были в моей жизни, – моему отцу.

Введение

Два века, как грузинская культура зафиксирована на России, и эта фиксация определяет характер ее политического мышления и культуры. Грузинская нация зародилась в лоне Российской империи и прошла инкубационный период у нее на коленях. Соответственно, Россия – и колыбель ее, и «родовая травма». Она – главный, если не единственный, субъект ее амбивалентной любви-ненависти.

Гиорги Майсурадзе. ????????? ??????????? / Потерянные контексты

К началу XIX века Российская империя, расширившая военно-административное влияние, вступила в свой самый яркий период – время построения культурных империй (Багно, 2014. С. 9). Художественные произведения, литературные переводы и литературоведческие исследования, связанные с русско-грузинской тематикой, составили одну из таковых. После подписания Георгиевского трактата (1783), предполагавшего переход грузинских княжеств под протекторат Российской империи, иерархия отношений между Россией и Грузией[1]1
  Я использую определения Россия и Грузия условно, под которыми подразумеваю Российскую империю, а затем РСФСР и РФ; и соответственно – грузинские княжества, а затем ГССР и современную Грузию.


[Закрыть]
представляла собой имперско-колониальную парадигму, которая стала основой для формирования и укрепления культурно-литературных связей. Плодами завязавшихся контактов явились новые темы и мотивы в литературе обеих сторон. Новшеством стала ориенталистская тема-конструкт, имевшая место в литературах и других империй (английская, французская литература): колонизатор, сбежавший из привычной среды, восхищался экзотическим краем как территорией свободы и богатства природы, а завоевав этот край, не видел себя «колонизатором/угнетателем», так как верил в миф о собственной цивилизаторской миссии. Получая чины, он улучшал свое благосостояние. Что касается колонизованного, то отчасти ему благоприятствовал дискурс восхищения, и в сложившейся ситуации зависимости он старался найти выгоду. Политическая зависимость Грузии от России легла в основу укрепления и популяризации русско-грузинской культурной империи. Кроме политики, важным укрепляющим фактором для этой империи была литературоцентричность русской культуры. Русская литература являлась ведущим общественным информационным источником (Grob, 2012. S. 51). В период романтизма впервые Грузия как нарратив привлекла особо пристальное внимание русских писателей. Более того, имперский дискурс, связанный с Кавказом XIX века, стал толчком для появления в русской литературе произведений, написанных на Кавказе или о Кавказе (и о Грузии) и сделавшихся частью русской культуры и литературы (Ram, 2003. P. 4). Грузинские литераторы и общественные деятели, вступив в профессиональный диалог с русскими интеллектуалами, получили возможность выйти на более широкого читателя и расширили поле общественно-интеллектуального обмена. Многие грузины были рады вхождению в состав Российской империи, избавившему Грузию от демографической катастрофы и стимулировавшему ренессанс в культуре (Jones, 2013. P. 248; Летопись дружбы, 1967. С. 35–40, 101–126). Обоюдная заинтересованность, несмотря на антиколониальные настроения и восстания, сохранявшиеся в Грузии XIX века (например, восстание в Кахетии в 1812 году), сформировала механизм манипулирования и удержания в сфере российского влияния. Литература стала одним из рычагов этого механизма. Пользуясь термином Франца Фанона (Фанон, 1961), можно сказать, что литература явилась полем проявления культурного империализма: местом проецирования конкурирующих идентичностей и представления шаблонов своей правды, своего восприятия окружающего как в имперский, так и в советский период. Произведения с русско-грузинским контекстом включали в себя две стороны – господство и подчинение, что точно отражало двойственность положения Грузии в русском культурном сознании: с одной стороны, она – чужой мир, противоположный российскому (здесь райская природа, свобода, вдохновение, экзотика, пристанище для инакомыслящих русских), с другой – своя территория, имперское наследие, где особо важная часть – золотой и серебряный век русской литературы. Еще один аспект российского культурного империализма – порождение грузинской культурной колонизации. Под этим определением я понимаю принятие имперской культуры и проявление результатов культурного влияния в новой прогрессивной или регрессивной форме. Грузинская культурная колонизация явилась благодатной почвой для развития театрального, художественного, изобразительного и танцевального искусства: «В Грузии, периферии и провинции российской, а затем советской империи, местная интеллигенция копировала схему поведения интеллигенции российской» (Андроникашвили, Майсурадзе. С. 128–129). Культурный империализм и культурная колонизация особенно явно проявились в литературе.

Русско-грузинские взаимосвязи создавались, обрастали и укреплялись мощным сплетением мифов/иллюзий, что воплотилось в широком понятии русско-грузинский миф. Под словом «миф» подразумевается его функция преобразования трудностей и неясностей мира, схожих с идеологией, которая приспосабливает внешние обстоятельства к определенной политической программе (Гусейнов, 2005. С. 51–67). Суть русско-грузинского мифа заключалась в следующем:

Две страны – маленькая и большая, связанные друг с другом единой верой, культурным обменом и избитым клише о «дружбе народов»; и вместе с тем – две страны, разделенные опытом имперского гнета, национального обособления и вооруженными конфликтами. Плотно связанные нарративы образуют систему смыслов, которая с годами осела в культурной памяти и обрела определенную эмоциональность. В результате эта система не нуждается в дальнейшем обосновании в дискурсе (Лекке, Чхаидзе, 2018).

Со временем названный миф, ставший продуктом империи, возвысился над ней и «имперски» стал подчинять себе каждого, кто к нему прикасался, тем самым расширяя притягательность русско-грузинского контекста.

Империя – это отношение, формальное и неформальное, при котором одно государство контролирует эффективный политический суверенитет другого политического общества. Этих целей можно достичь при помощи силы, политического сотрудничества, экономической, социальной или культурной зависимости (Doyle, 1986. P. 45).

Отталкиваясь от размышлений Дойла, а также от «структуры подходов и референций» империй, заключающейся в прыжке за пределы соседних территорий, то есть в броске вперед (Саид, 2012. С. 26–27), можно сказать, что Российская империя[2]2
  Историк, эссеист Кирилл Кобрин в статье «От патерналистского проекта власти к шизофрении: „ориентализм“ как российская проблема» (Неприкосновенный запас. 2008. № 3. С. 49–57), как и некоторые другие исследователи «внутреннего колониализма» России – А. Эткинд, И. Кукулин, Д. Уффельман, обращается к критике книги Саида «Ориентализм», ссылаясь на его отклонение от обращения к России, на которую стоило бы, по мнению Кобрина, обратить пристальное внимание, потому что «Другой» в Российской империи, а затем в Советской России имел место и был «шизофреническим» олицетворением «Востока».


[Закрыть]
при помощи русско-грузинского мифа на века выстроила политическую, экономическую и культурную зависимость по отношению к Грузии.

Вхождение Грузии в состав Российской империи и значимость литературных отношений послужили зарождению имперской литературной традиции, суть которой свелась к регулярному обращению в художественной литературе, а затем в переводческой и научно-исследовательской сфере к контексту «Россия – Грузия». Под словом имперская я понимаю как временну?ю рамку, включившую в себя имперский и советский исторические периоды русско-грузинских связей, так и широкий абстрактный охват распространения традиции. В процессе развития внутри традиции появились и другие, как сложившиеся естественным путем, так и изобретенные традиции, например воспевание слияния рек Арагви и Куры как символа русско-грузинской дружбы, изображение Грузии как страны-рая в русской литературе, аллегоризация критического взгляда грузинских писателей на русско-грузинские политические связи с помощью сюжетов древнегреческой мифологии. Эрик Хобсбаум (Eric Hobsbawm) в сборнике статей «The Invention of Tradition» (1983), разрабатывая концепцию об «изобретении традиций», писал о нескольких их разновидностях: первый тип устанавливает или символизирует социальную связь с той или иной группой, второй придает «законную» силу различным нововведенным институтам, статусам, отношениям, а традиции третьего типа направлены на социализацию, то есть фиксацию в сознании систем ценностей и правил поведения (см.: Хобсбаум, 2001).

Имперская литературная традиция вобрала в себя все три типа: она установила социальную связь между русскими и грузинами с помощью культивирования исторических и религиозных схожестей, придала «законную» силу прихода России в Грузию, например в виде мифа о добровольном вхождении в Российскую империю (см.: Рейфилд, 2018), укрепилась с помощью расширения зоны использования русского языка, открытия островков образования на русском (школы и университеты) и организации русскоязычных издательств и редакций. Политика Российской империи, а затем и СССР, конструируя схемы взаимоотношений многонационального населения, была направлена на укрепление стереотипного, некритического подхода к скрепам, соединяющим русских и грузин: единое вероисповедание, древность культурных и исторических связей.

Став неотъемлемой частью русской литературы еще в период романтизма, Грузия притягивала не одно поколение литераторов. Главной причиной притяжения назывался поиск вдохновения, но были и другие: желание прикоснуться к южной столице золотого века русской литературы и социально-материальные составляющие. Процесс регулярного обращения демонстрировал чувство истории и плотную связь между разными поколениями русских писателей, творчество которых было связано с Грузией. Схожий, но обратно направленный процесс наблюдался и у грузинских писателей. Тема России, присутствовавшая в грузинской литературе доимперского периода, активнее зазвучала после вхождения Грузии под протекторат России. Названная тенденция также подчеркивала чувство истории и преемственность темы. Если Теодор Адорно рассматривал воспоминание как традицию (см.: Assmann, 1999. S. 75–77), то Томас Стернз Элиот писал, что чувство истории связано с традицией. Оно «в свою очередь предполагает понимание той истины, что прошлое не только прошло, но продолжается сегодня; чувство истории побуждает писать, не только сознавая себя одним из нынешнего поколения, но ощущая, что вся литература Европы от Гомера до наших дней и внутри нее – вся литература собственной твоей страны существует единовременно и образует единовременный соразмерный ряд. Это чувство истории, являющееся чувством вневременного, равно как и текущего, – вневременного и текущего вместе, – оно-то и включает писателя в традицию» (Eliot, 1931; рус. перевод см.: Элиот, 1996). К умозаключениям Элиота хотелось бы добавить, на мой взгляд, весьма определяющий момент. Он связан с главным ракурсом моего исследования. Чувство истории, а значит и социальная память, могут исчезнуть или притупиться под давлением определенных политических процессов. И следствием этого станет прерывание и даже выпадение из культурно-исторического контекста или забвение. Главным моментом, который может породить или уничтожить, а также усилить диалектику развития традиции, является политика[3]3
  Слово «политика» я использую в значении, которое в него вкладывал Макс Вебер (Weber): «Что мы понимаем под политикой? Это понятие имеет чрезвычайно широкий смысл и охватывает все виды деятельности по самостоятельному руководству. <…> Мы намереваемся в данном случае говорить только о руководстве или оказании влияния на руководство политическим союзом, то есть в наши дни – государством» (Вебер М. Политика как призвание и профессия // Вебер М. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990. С. 485).


[Закрыть]
.

После распада СССР Россия и Грузия обрели независимость. Имперско-колониальная парадигма прошлых лет разрушилась. Отсюда возникает ряд вопросов, на которые пока нет ответов. Что стало с имперской литературной традицией, включавшей в себя три составляющие (создание художественных произведений, научно-исследовательский и переводческий процессы), после краха СССР как особого типа империи (Moore, 2001; Martin, 2001; Тлостанова, 2004)? Как повлияли постсоветские вооруженные столкновения на темы и мотивы в литературе на русском и грузинском языках? Для анализа изменений я решила обратиться к последним годам позднесоветского периода и первым десятилетиям постсоветского. Передо мной встал ряд сложных задач. Одна из них – поднять неизвестный ранее пласт художественных произведений на русском и грузинском языках, написанных с 1985 по 2014 год (ниже я объясню выбор временно?й рамки), в которых авторы обращаются к проблеме русско-грузинских отношений. Литература этого периода могла прояснить, как происходила демифологизация советских мифов о Грузии и ее отношений с Россией. Можно было бы проанализировать крушение политических клише и моделирование новых, в том числе и литературных, с помощью приписывания ранее неизвестных смыслов и значений, а также создания новых мифов и клише.

Мне хотелось бы проследить за тем, как в это время повели себя традиционные дискурсы русско-грузинского литературного поля. Какова динамика трансформации понятий дружбы/вражды, сближения/отдаления в широком смысле, то есть включая и переводческий, и литературоведческий процессы? Каковы результаты ре-семиотизации и демифологизации советских клише? Появилось ли что-либо новое, не характерное ранее для литератур этих стран имперского и советского периода? Продолжила ли свое существование имперская традиция после «гибели» империи (Хардт, Негри, 2000. С. 259)? Художественная литература этого периода, а значит, исследования ее не особо известны. Что касается переводческого процесса, то в связи с этим также появился ряд вопросов, на которые мне помогли ответить грузинские филологи, приступившие к анализу грузино-русских переводческих отношений постсоветского периода. И последнее: анализ научно-исследовательского процесса оказался для меня проще, так как я была его очевидцем и участником в статусе студентки и аспирантки Тбилисского госуниверситета. Последняя монография, посвященная русско-грузинским связям, вышла в 2003 году и называлась «Литература в движении (русско-грузинские диалоги)». Ее автор – Лина Дмитриевна Хихадзе. Она обращалась к литературным связям XIX века (Пушкин, Лермонтов, И. Чавчавадзе, Гоголь, Гончаров, Достоевский). Наиболее известным трудом, в котором анализируются вышеупомянутые отношения, является двухтомник «Летопись дружбы грузинского и русского народов с древних времен до наших дней», который принято называть шадуриевским, но составителями этого труда, выдержавшего несколько изданий, были Вано Семенович Шадури и Гарегин Владимирович Бебутов.

Последние два десятилетия вопросами, связанными с русско-грузинскими литературными и культурными отношениями, активно занимаются западные литературоведы, культурологи и антропологи. Бо?льшая часть исследований сконцентрирована на имперском периоде и выполнена в рамках постимперских исследований.

Американская исследовательница Сьюзан Лейтон в книге «Русская литература и империя / Russian Literature and Empire: Conquest of the Caucasus from Pushkin to Tolstoy» (1994) исследует образ Грузии в русской литературе XIX века с точки зрения феминизации и эмансипации. Объектами изучения стали произведения А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, А. А. Бестужева-Марлинского и Л. Н. Толстого. Это первая работа, проведенная в рамках постколониальных исследований по отношению к русской литературе XIX века. Целью стало изучение роли Кавказа как Востока (Саид), с помощью которого Российская империя конструировала свою «полуевропейскую» идентичность. Лейтон пытается вырваться из плоского восприятия отношений между Кавказом и Россией в контексте цивилизаторского дискурса, воспроизведенного в литературе. Для нее указанные отношения представляют собой «динамический обмен» (Саид). Исследовательница считает, что, несмотря на сформировавшееся разграничение между русскими и кавказцами на «своих» и «чужих», русские писатели смогли выполнить важную функцию – лишить имперскую власть оправдания в колонизации как цивилизаторском проекте, который сформировался на основе травелогов, наполненных романтическими описаниями природы и экзотики Кавказа. Не раз ссылаясь на теории Зигмунда Фрейда, Лейтон видит в Грузии женское начало, а Россия воспринимается как носитель начала мужского, выражающегося в завоевании. Изображение Грузии как женщины отграничивает ее от образа Кавказа, который ассоциируется с агрессией и войной.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10