Невероятные приключения

На секунду оба они, казалось, потеряли голову. Хендрикс ощутил мгновенное оцепенение, смешанное с тревогой.

– Оттуда, где горят костры? – спросил юноша, стараясь перекричать шум дождя и ветра.

– Да-да, думаю, оттуда. Пошли. Мы промокнем. Вы с ума сошли?

Ведь Бинди по-прежнему изо всех сил упирался, пытаясь обернуться и посмотреть на горы. Хендрикс поднажал. На дороге едва не завязалась потасовка.

– Ладно, ладно, я иду. Хотел только немного посмотреть. Не тяните меня за руку. – Юноша перестал вырываться, и они, пошатываясь, пошли дальше. – Но что это был за парень! Пронесся, как ветер. Вы видели, как из него струился свет, – как огонь?

– Как что?! – прокричал Хендрикс, когда они пробирались вперед сквозь бушующую бурю.

– Огонь! – рявкнул юноша. – И он осветил меня, когда пролетал мимо… огнем, который освещает, но не обжигает, и ветер, что уносит мир…

– Застегнитесь и бегите! – оборвал его наставник, прибавляя шагу и таща юношу за собой.

– Отпустите руку! Мне больно! Я могу бегать не хуже вас! – раздалось в ответ с энергией, какую Бинди не проявлял ни разу в жизни. Он задыхался, ловил ртом воздух и прямо-таки сгорал от возбуждения. – Он коснулся меня, когда пролетал… огонь, который освещает, но не обжигает, и ветер, который раздувает пламя в сердце… Отпустите меня, пожалуйста. Отпустите мою руку. – Он вырвался и бросился прочь.

Проливной дождь теперь падал сплошным потоком с безветренного неба, ведь жоран был уже за много миль от них, мчась над разъяренным озером. Они добрались до дома плотника, где собирались остановиться, промокнув до нитки. Обсушившись, они съели приготовленный для них легкий ужин из супа и омлета – они ели его, переодевшись в халаты. Лорд Эрни отправился спать, прихватив с собой грелку из грубого камня. Он решительно заявил, что не чувствует никакого холода. Его возбуждение немного улеглось.

– Но послушайте, мистер Хендрикс, – начал он, устроившись поудобнее с романом и сигаретой, снова спокойный, как обычно. – Это место – просто что-то необыкновенное, не правда ли? Оно не дает мне покоя. Наверное, это из-за бури. А вы что думаете?

– Да, это наэлектризованный воздух, – коротко ответил его наставник.

Вскоре после этого Хендрикс закрыл ставни на окнах, пожелал юноше спокойной ночи и ушел в свою комнату распаковывать вещи. У него в голове продолжала звучать произнесенная Бинди фраза: «Огонь, который освещает, но не обжигает, и ветер, который раздувает пламя в сердце». В первый раз он сказал, что ветер «уносит мир». Где, черт возьми, мальчик мог нахвататься таких странных слов? Он все еще видел фигуру того дикого горца, который промчался между ними сквозь пыль, ветер и дождь. В этой картине, или, возможно, в его воспоминании о ней, было что-то не так. Но теперь, когда он думал об этом, ему казалось, что пронесшийся мимо них человек на мгновение – всего лишь на короткое мгновение – остановился и заговорил или, по крайней мере, пристально посмотрел Бинди в глаза, и в этот момент разгула стихии между ними установился какой-то контакт.

III

Хендрикс очень хорошо помнил пастора Лейзена. Даже теперь, в старости, тот оставался энергичным человеком, а в молодости был едва ли не революционером. Ходили слухи, что он вел себя очень необузданно, пока по собственной воле не обратился к Богу, тем самым выбрав более широкое поле для приложения своей бьющей через край энергии. Этот маленький человечек был одержим неутомимым стремлением к жизни, являлся прирожденным вожаком для потерявших надежду, истовым в своем служении, несмотря на тяжелые условия, которые ему очень нравились. Прежде чем осесть в этом уединенном месте и стать служителем независимой церкви в протестантском кантоне, он был миссионером в отдаленных языческих краях. Он обладал широким кругозором и повидал множество странных вещей. Нескладный, с большой головой на худом жилистом теле, поддерживаемом крепкими кривыми ногами, он обладал храбростью, которая заявляет о себе гораздо раньше любых доказательств.

Хендрикс отправился к нему примерно в девять часов и нашел его в кабинете. Лорд Эрни спал, по крайней мере свет у него не горел и из его комнаты не доносилось ни звука. Жоран очистил небо от облаков, и звезды ярко светили. На вершинах все еще тускло догорали костры.

Этот визит не был неожиданным, поскольку Хендрикс заранее сообщил о своем приезде, и как только он сел, встретился с пастором взглядом, услышал его голос и увидел властные жесты, он тотчас подпал под влияние личности более сильной, чем его собственная. Что-то в окружавшей Лейзена атмосфере притягивало его, расширяя его горизонты. Он пришел главным образом – теперь он понимал это – за помощью и разъяснениями относительно поведения лорда Эрни. События двухчасовой давности произвели на него куда более сильное впечатление, чем он готов был признать, и он хотел о них поговорить. Но ему почему-то было трудно изложить суть дела, он никак не мог решить, с чего начать, или же, скорее, пастор казался слишком занятым, погруженным в какие-то свои мысли. Отвечая на один из вскоре заданных вопросов, Хендрикс вкратце обозначил свои обязанности, но не упомянул о сцене на деревенской улице, поскольку, наблюдая за нахмуренным лицом пастора в свете настольной лампы, понял, что тот испытывает тревогу и высокое душевное напряжение. Вначале он не решался обременять его собственными проблемами. Тем не менее они обсудили психологию юноши и неблагоприятные шансы на его возрождение. Время от времени лицо старика озарялось и вспыхивало, пока, наконец, правда не вышла наружу и Хендрикс не понял причину озабоченности своего друга.

– То, что вы пытаетесь сделать с одним человеком, – с жаром воскликнул Лейзен, – есть именно то, что я стараюсь сделать с толпой! И это трудно. Ибо из плохих грешников получаются плохие святые, и теплых я извергну из уст своих[6]. – Он вдруг сделал резкий негодующий жест, выражающий отвращение и усталость, а возможно, и презрение. – Срежь его! Зачем оно занимает место на земле?[7]

– Суровая и беспощадная концепция, – вставил Хендрикс, понимая, что придется сначала обсудить положение дел в приходе, а уже потом перейти к делу Бинди. – Вы, конечно же, имеете в виду, что для работы нет подходящего материала?

– Нет энергии, которую можно было бы направлять, – последовал решительный ответ. – Мои овцы здесь суть овцы настоящие, злобные пьяные бездельники безо всяких желаний. Медицинский случай! Я мог работать с тиграми и дикими зверями, но кто-то когда-нибудь дрессировал слизняков?

– Ваше настоящее место – на вершинах, – предположил Хендрикс, рискнув прервать эту тираду. – Там достаточно тех, кто вам нужен, или было достаточно. Эти дикари с гор, они что, вымерли?

И тут он совершенно случайно попал прямо в яблочко.

Старик, сразу помолодев, быстро ответил.

– Такие люди не вымирают! – воскликнул он. – Они плодятся и размножаются. – Он перегнулся через стол, его движения сделались нетерпеливыми, пылкими, почти порывистыми от едва сдерживаемого желания действовать. – Там, наверху – злые мысли, – многозначительно проговорил он. – Но, клянусь Небом, это зло живое, полное сил, честолюбивое и деятельное. При сильном чувстве и желании работать есть надежда на какой-то результат. Поддаваясь неистовым порывам, языческим или каким-то еще, человек может работать с полной отдачей. Там тигры, а здесь у меня – слизняки! – Он пожал плечами и откинулся на спинку стула.

Хендрикс смотрел на пастора, вспоминая истории о днях, когда тот проповедовал среди диких варварских племен.

– Полагаю, что это результат среды обитания? – проговорил он. – Ветер, мороз и яркое солнце. То есть их дикая энергия есть следствие…

Старик жестом остановил его.

– Вы знаете, с кого начались эти дикие оргии? – мрачно сказал он, понизив голос. – Знаете, что тот честолюбивый священник-отступник из Вале набрал из них своих адептов, а потом умер, так и не успев повести их, обученных и сведущих, в свой странный поход? Вы ведь слышали об этом, когда жили у меня в юности?..

– Я помню Марстона, – вставил Хендрикс, необычайно заинтересовавшись. – Марстона… того парня… который… – Он умолк, потому что не знал, как продолжить. Воцарилось недолгое молчание. Но это не было пустым безмолвием, хотя никто и не произнес ни слова. Лицо Лейзена сделалось задумчивым.

– А, Марстон, да, – медленно протянул он, не поднимая глаз. – Вы его помните. Но, полагаю, там есть и моя вина. Отец у него был невежественным и упрямым, иначе бы мне удалось его спасти. – Казалось, он разговаривал сам с собой, а не с собеседником. В морщинах у его сурового рта чувствовалась боль. – Понимаете, не было никого, кто знал бы, куда направить огромную жизненную энергию, пробудившуюся в парнишке. Он копил ее в себе и потом растрачивал на самые бесполезные затеи, а врачи приняли его внезапные и яростные устремления за… за истерию, которую они называли предвестницей безумия… Но и у маленьких людей могут быть большие идеи… Они, конечно же, ничего не поняли… Это было грустно, ах как грустно! – Он на мгновение закрыл лицо руками.

– Значит, с Марстоном в конце концов случилось что-то плохое? – шепотом спросил Хендрикс, потому что манера и тон пастора говорили о какой-то катастрофе.

Лейзен отнял руки от лица, обвел пальцем вокруг шеи и взглянул на потолок.

– Он повесился! – пробормотал потрясенный Хендрикс.

Пастор кивнул, но в его голосе слышалось нетерпение, граничащее с гневом.

– Они подавляли ее, не давали ей выхода. Конечно, она разорвала его!

Пару секунд двое мужчин смотрели друг другу в глаза, и в младшем из них что-то сжалось. Все это было почти за пределами его понимания. В воздухе витал странный намек на мрачную и жестокую реальность, заставляя его нервы дрожать, чего раньше с ним не происходило. Беспокойство, которое он испытывал за лорда Эрни, переросло в тревогу. Он почувствовал укол совести.

– Ее было слишком много, чтобы он мог с нею совладать, – продолжал Лейзен. – Она сломала его. Однако, будь у него способы выпускать ее, если бы его научили, как пользоваться этой стихийной энергией, извлекаемой напрямую из природы… – Внезапно он умолк, возможно, пораженный выражением глаз своего слушателя. – В двадцатом веке это звучит невероятно, не правда ли? Я знаю.

– Это зло? – слегка заикаясь, спросил Хендрикс.

– Почему зло? – последовал нетерпеливый ответ. – Как может какая-то сила быть злой? Вопрос заключается в том, куда она направлена.

– Значит, священник, который открыл эти силы и научил ими пользоваться…

– …был действительно духовным и по-своему следовал истине. Он необязательно заключал в себе зло. – Маленький пастор говорил с горячностью. – Вы рассуждаете, как дети на уроках религии, – продолжал он. – Вот смотрите. Этот человек, смертельно уставший от своей безразличной паствы, искал наполненные жизнью, надежные системы, которые были бы достаточно чисты, чтобы использовать стихийные силы, которые он научился привлекать. Только предубеждение могло сделать их «злыми» из-за неправильного применения. Его идея была великой и даже святой – подготовить передовой отряд, который мог бы возродить мир. И он выбрал неразвитых, неразумных существ с единственной целью: это были примитивные, физически крепкие люди, которые могли впитать силу без риска быть разрушенными. Под его руководством они должны были стать такими же эффективными, как те двенадцать учеников древности, которые некогда были рыбаками. И если бы он продолжил…

– Выходит, он тоже потерпел неудачу? – спросил Хендрикс, в чьих спутанных мыслях, когда он услышал эти странные вещи, вера боролась с неверием. – Вы хотите сказать, что он умер?

– Сумасшедший дом, – последовал лаконичный ответ. – Смирительные рубашки, обитые войлоком стены и все остальное. Однако он еще жив, как я слышал. Он взял на себя больше, чем смог вынести.

Это была поразительная история, даже в таком кратком пересказе в ней скрывался глубокий смысл. Хендриксу стало еще более не по себе. После девяти месяцев, проведенных в компании вялого, лишенного жизненных сил человека, это было… В общем, ему казалось, будто бы он во сне свалился с удобной кровати в бурный горный поток. Его подхватило сильным течением. Контраст усиливала лежавшая за окном одинокая, спавшая под звездами мирная деревушка.

– Полагаю, дело опять в подавленной или неверно направленной энергии, – негромко произнес Хендрикс, уважая чувства собеседника. – А эти горцы, – внезапно спросил он, – по-прежнему проводят свои обряды?

– Свои церемонии, – поправил его пастор, снова взяв себя в руки. – Природные катаклизмы, бури и тому подобное подталкивают их к нелепым повторениям некогда жизненно важных ритуалов – не совсем напрасных даже в своей незавершенности, но опасных именно по этой причине. Например, вот этот жоран неизменно передает им что-то от своей атмосферной энергии. Они разжигают костры, как в прежние времена. Но они путаются в том, что запомнили из его обрядов. В бинокль можно увидеть, как дюжины их – мужчин и женщин – прыгают и танцуют. Это удивительное зрелище, в нем огромная красота, даже с большого расстояния на него невозможно смотреть, не ощущая желания в нем поучаствовать. И мои прихожане это чувствуют, когда немножечко оживают. – Он презрительно мотнул большой головой в сторону улицы. – Или же ощущают желание действовать. И кто-нибудь с вершин – какой-то посланник – спустится чуть позже, может, даже сегодня вечером, на охоту…

– На охоту? – тихо переспросил Хендрикс. Его охватил благоговейный трепет, когда он услышал, как этот многоопытный и искренне верующий человек с убежденностью говорит о таких любопытных вещах. – На охоту? – снова переспросил он более нетерпеливо.

– Посланники действительно приходят, – последовал ответ. – Живая вера всегда стремится к расширению, росту, к прибавлению себя. Там, где есть убеждения, всегда присутствует агитация.

– Новообращенные?..

Лейзен пожал широкими плечами.

– Желание увеличить свое число – это желание сохранить веру, – ответил он. – Впитываемая ими энергия бьет через край, вот и все.

Хендрикс перебирал в голове смутно обозначившиеся вопросы, вот только его растревоженный ум не мог их точно сформулировать. Как в былые времена, он подпал под влияние Лейзена. Его начала манить отдаленная соблазнительная и опасная возможность, лежавшая, однако, где-то за пределами его рассудка.

– И им всегда известно, когда поблизости появляется кто-то похожий на них, – вклинился в его сумбурные мысли голос пастора, – словно они получают это знание от элементов природы, которым поклоняются. Они выбирают своих неофитов с поразительной рассудительностью и точностью. Никто из посланников ни разу не ушел один. Неизвестно также ни одного случая, чтобы новообращенный вернулся к ленивой нищете существования, от которой сбежал.

Хендрикс выпрямился на стуле, внезапно насторожившись, и это его подсознательное движение опытный психиатр истолковал бы как проявление внутренней самозащиты. Он почувствовал, как внутри него набирает силу запретный порыв, и попытался его обуздать. Как бы то ни было, он попросил своего собеседника рассказать больше. Он прямо спросил, что за религию исповедуют там, на вершинах. Каким святыням поклоняются те люди? Как проходят их необузданные церемонии?

И Лейзен, отбросив все колебания, пустился в пространные объяснения, основанные, по его словам, на полученных знаниях, и говорил с пылкой убежденностью, которая произвела непередаваемое впечатление на его собеседника. Этот рассказ – не простого мечтателя, а истинно верующего человека, не только проповедовавшего свою веру, но жившего ею, – заставил Хендрикса, не услышавшего и половины, забыть, в какое время и в какой стране он находится. Целые блоки привычных верований рушились и рассыпались в прах. Кирпичные стены, возведенные порядком, чтобы обозначить узкие тропы надлежащего поведения – безопасного, нравственного и разумного, – таяли и исчезали. Сквозь руины, устремляясь к нему от прежде неведомых горизонтов, открывались многообразные удивительные возможности. Ограниченность современной мысли внезапно привела его в ужас. Лейзен говорил медленно, он сказал мало и не вдавался в рассуждения. И не магия слов заставляла тускло освещенный кабинет плыть по этим глубоким водам в волны дерзких вероучений, а скорее скрытая за ними всепоглощающая убежденность. В дни своего миссионерского служения этот маленький человечек повидал немало любопытных вещей, и то, что он увидел в них истину, а не невежественную чепуху, было достаточно примечательно. Заявление о том, что глупые суеверия, преобладающие среди древних народов, в действительности могли быть свидетельствами их былого величия, тесно связанного с силами природы, было поразительным, но именно тогда оно подготовило в восприимчивом уме Хендрикса почву для его убеждения в том, что некоторые так называемые элементы, хорошо известные людям, могут быть объектами поклонения – к духовной пользе верующих. А какие элементы подходят для поклонения больше, чем ветер и огонь? Ибо в человеческом теле первыми признаками того, что называется жизнью, являются тепло, которое есть горение, и дыхание, которое есть мера ветра. Жизнь означает огонь, получаемый главным образом от солнца, и дыхание, взятое у вездесущего воздуха. Вполне могут существовать способы подчинить себе эти элементы, взяв небеса штурмом, извлечь их из неистощимых кладовых природы и преобразовать эти колоссальные запасы сырья в эффективную энергию для использования человеком – в жизненную силу. Существование бок о бок с огнем и ветром в их самых активных проявлениях, точное подражание их колебаниям, следование за ними, понимание их «законов бытия» – вот в чем заключался намек на этот метод. Когда-то, в те времена, когда люди были примитивно близки к природе, это было инстинктивным знанием. Церемония была учением. Существовали силы огня и владычество воздуха, и человечество могло познать их свойства с помощью ритуала подражания, оно могло впитать неуемное рвение пламени и неустанную энергию ветра. Такая передача была вполне возможна.

Лейзен, во всяком случае, считал, что так и было. Его описание того, что он видел воочию как в более диких землях, так и здесь, в горном массиве Центральной Европы, было настолько реалистичным, что производило в высшей степени потрясающее впечатление.

– Нет ничего более невероятного, – сказал он, – и в то же время более достоверного, чем действие этих ритуалов поклонения силам природы. – Он коротко и сухо рассмеялся. – Средневековое суеверие, согласно которому ведьма может вызвать бурю, – всего лишь осколок некогда совершенно жизнеспособной системы, – заключил пастор, – хотя я так и не смог понять, как этот странный субъект, священник из Вале, заново открыл процесс и запустил его здесь. Сделанное им подтвердили результаты. В любом случае, он порождает жизненную энергию, более того, порождает ее в изобилии, а вот для чего – разрушения или восстановления, – зависит, очевидно, от того, как ее использует получатель. Вот тут-то и встает вопрос направления.

Настойчивый импульс, возникший в смущенных мыслях Хендрикса, становился все сильнее. Удобный момент высказаться наконец настал. Не тратя лишних слов, он сразу перешел к делу – рассказал собеседнику о случившемся на деревенской улице, о внезапном возбуждении юноши, его вновь обретенной энергии, странных словах и вдруг появившихся независимости и жизненной силе. Он также рассказал о его происхождении, о болезнях его матери, его тяге к открытым просторам и любви к огню во всех его проявлениях, о его потрясающих физических данных и его полной при этом никчемности.

Слушая, Лейзен становился все более серьезным. Вопросы, которые он задавал, градом обрушивались на сознание Хендрикса. Этот внезапный всплеск интереса оказался заразительным. Пастор интуитивно приближался к сути мыслей собеседника, ухватив самую суть дела.

Хендрикс старался отвечать как можно обстоятельнее, ожидая вердикта с волнением и каким-то внутренним замиранием. Не было сомнения, что Бинди вступил в некий контакт с горцем, хотя его возбуждение было заметно еще раньше.

– И вы сами видели этого человека? – наседал Лейзен.

– Несомненно – высокую, быстро двигавшуюся в сумерках фигуру.

– Он привнес с собой энергию? Юноша почувствовал ее и откликнулся?

Хендрикс кивнул.

– На несколько минут сделался совершенно неуправляемым, – ответил он.

– Но он впитал энергию? Не было никакого явного вреда? – резко спросил Лейзен.

– Насколько я видел – нет. Приятное возбуждение, некоторая агрессивность, какой-то дикий восторг. У него появилась воля. Он произнес эту странную фразу о ветре и огне. Он ожил. Хотел отправиться следом за тем человеком…

– А лицо? Как бы вы его описали? Я имею в виду – оно внушало ужас или уверенность?

– Оно было мрачным и прекрасным, – ответил Хендрикс со всей возможной точностью. – В некотором смысле выражение его было порывистым, буйным, однако довольно суровым.

– Лицо, похожее на горы, – нетерпеливо предположил Лейзен. – В нем ощущался ветер, огонь, так?

– Человек промчался мимо, как призрак бури в поэзии имажинистов… – начал было Хендрикс, ища подходящие слова для описания, но замолчал, увидев, что его собеседник поднялся со стула и заходил из угла в угол.

Пастор на мгновение задержался возле него, сунув руки в карманы, наклонив голову и расправив плечи. Секунд двадцать он пристально вглядывался в лицо гостя, словно хотел внушить ему какую-то мысль. Черты его лица выдавали напряженную работу ума, скрытую под маской самообладания.

– Не понимаете, что это? Вы не понимаете? – более тихим и низким голосом спросил он. – Они знали. Даже на большом расстоянии они знали о его приближении. Он один из них. – Пастор снова выпрямился. – Он такой же, как они.

– Один из них? Один из тех, кто поклоняется ветру и огню? – пробормотал Хендрикс.

Беспокойный маленький человечек уселся на свой стул напротив. Его движения были энергичными, но сдержанными, он словно состоял из натянутых пружин.

– Он один из них, – продолжал пастор, – но в особом и необычном смысле. Он больше, чем возможный неофит, его пустой организм мог бы стать именно тем звеном, которое им необходимо, идеальным проводником. – Он наблюдал за лицом собеседника внимательно и осторожно. – В стране, где я впервые столкнулся с этим удивительным явлением, – многозначительно добавил он, – его бы выбрали в качестве подношения, жертвы, как они это называют. Племя оказало бы ему всевозможные почести. Он стал бы отличной приманкой.

– Это означает смерть? – прошептал Хендрикс.

Но Лейзен покачал головой.

– В конце – возможно, – мрачно ответил он, – поскольку сосуд может был поврежден или разбит. Но вначале он будет заряжен и до краев наполнен энергией – трансформированной жизненной силой, которую они смогут получить через него. Его можно было бы назвать чудовищем, но для них он – божество, а в нашем примитивном представлении – сверхчеловек.

Хендрикс внутренне поник и отвернулся. В тот момент слова не шли к нему. В безмолвии умы двух людей, священника и простого педагога, каждый из которых нес бремя ответственности перед своей расой, текли в одном направлении. Однако священник опередил педагога. Сказанное им казалось несколько оторванным от предыдущего предмета, однако Хендрикс довольно легко уловил суть – и содрогнулся.

– Организм, испытывающий потребность в тепле, – спокойно заметил Лейзен, – может безо всякой опасности впитать то, что убьет нормального человека. Опять же, алкоголь не вредит и не опьяняет – до определенного момента – ту систему, которая действительно в нем нуждается.

Хендрикс, ошеломленный и заинтригованный, почувствовал, что его подхватило течение, которому ему было трудно противостоять.

– До определенного момента, – повторил он. – Это, конечно, так.

– До определенного момента, – отозвался священник со значительностью, придававшей торжественность его голосу. – А потом придет спасение – в самый последний момент.

Он добрых пару минут ждал ответа, потом, поскольку ответа не последовало, сказал кое-что еще. Он так пристально смотрел на Хендрикса, что тот невольно поднял глаза и понял, что таилось за этой многозначительной фразой.

– С несколькими людьми это было бы невозможно, но с одним будет вполне реально. Сначала вы наполняете пустой сосуд до краев, а потом спасаете его в самый последний момент! Возрождение!

IV

В голове Хендрикса раздался грохот, словно что-то упало. Поднялась пыль, последовали неразбериха и шум. Моральная банальность вступила в схватку с привычными наставлениями. Предостережения были подняты на смех, а прописные истины потеряли всякий смысл. И над всем этим с каким-то величием возвышалась, словно на кафедре, фигура маленького пастора. Его большое круглое лицо сияло сквозь суматоху, в пылающих глазах читались сила и предвидение – это был покоряющий властный образ человека, исполненного духовной смелости. Затем Хендрикс увидел, что священник остановился посреди кабинета, подняв палец и требуя внимания. Наверное, прошло какое-то время, прежде чем Хендрикс поборол внутреннее смятение.