Рехаб

Теперь мы видим комнату целиком. Она напоминает мне старую библиотеку: полки стоят рядками, пахнет пыльной бумагой. Все горизонтальные поверхности покрыты толстым слоем пыли. По середине комнаты стоят четыре письменных стола. Лак на них потрескался, и россыпь трещин теперь украшает их со всех сторон.

Вольт сразу же пару раз звонко чихает, прикрывшись рукавом своего халата.

– Фронт работ такой, – он встает посередине комнаты рядом со столами, – перед вами стеллажи, – он описывает рукой пространство в воздухе перед полками и снова чихает. – Это папки с медицинскими картами пациентов. И, увы, они все перепутаны между собой. Нужно разложить карты по годам и внутри каждого года разложить пациентов по фамилиям в алфавитном порядке. Далее, если вы всё ещё будете на лечении и всё ещё будете нарушать правила, будет следующий этап – оцифровка и составление электронной картотеки. Надеюсь, до этого не дойдёт.

Он оглашал список работ, не глядя на наши с Алексом лица, а зря! Вольт пропустил, как по мере сказанного наши лица кривились всё больше и больше – думаю, его бы позабавило наше отчаяние вперемешку с беспомощность. Я думала тут будет максимум пару коробок с картами. А тут! Сотни папок – в лучшем случае!

Вольт начал расхаживать туда-сюда и крутить на пальце ключи.

– То есть ваша задача такова, чтобы сотрудник, оказавшись тут, с легкостью нашёл любую медицинскую карту. Поэтому наклейте на полки бирки, где будет указан год и буквы алфавита. Думаю, это сделает навигацию максимально понятной.

Бряк! Ключи со звоном упали из его рук, но Вольт тут же поднял их с пола и бережно оглядел.

– Новая машина, доктор Вольт? Поздравляю. – Первый из нас нарушил молчание Алекс.

Вольт перевёл на него удивлённый взгляд.

– Как ты понял? – недоверчиво спросил он.

Алекс хмыкнул и вместо ответа просто показал на ключи, которые всё это время теребил доктор.

– А, точно, – он театрально стукнул себя по лбу, – на автомате сегодня целый день достаю из кармана, – он искренне улыбнулся. – Алекс прав: у меня и правда новый автомобиль. Сегодня первый день за рулем.

– Поздравляю! – я активно включаюсь в беседу. – Что за машина? Какого цвета?

Алекс, хмурясь смотрит на меня. Но я не обращаю на него внимание, ведь мне в голову пришла идея потянуть время: Вольт сказал, что наши отработки с 15:00 до 17:00. То есть если мы сейчас отвлечём его разговорами, то хотя бы сегодня нужно будет меньше времени проводить за нудной работой. Гениально придумано!

Вольт улыбаясь смотрит на меня и, склонив голову на бок, говорит:

– Молодым людям всегда кажется, что они умнее всех. Это важная составляющая юности. Но разочарую вас, Элоиз, мой опыт работы больше, чем ваш возраст. Поэтому заговорить мне зубы не получится.

Алекс громко хмыкает рядом, радуясь тому, как меня поставили на место.

Я хмурюсь и скрещиваю руки на груди, но не пытаюсь оправдаться.

– Теперь подпишите бумагу о неразглашении всего того, что вы тут можете увидеть, и приступайте.

Вольт реально подготовил два экземпляра договоров на двадцати страницах. Мне пришлось расписаться раз десять и, скорее всего, после этого я попаду в вечное рабство этого центра и Вольта лично, но читать содержимое страниц совсем не хотелось.

Даже Алекс – чего я не ожидала – подписал все молча и быстро, что меня слегка расстроило, ведь я ждала какого-то мудацкого шоу от него и киношные фразы о том, что он ничего не будет подписывать без своего адвоката.

Вольт бережно сложил договоры и попрощался с нами, предупредив, что придет в 17:00, проверит, что мы сделали, и отпустит. Также он отметил, что санитары и охрана в курсе нашего тут пребывания и поэтому будут заглядывать, а один охранник вообще дежурит в коридоре постоянно. Ну мы прямо особо опасные преступники – не меньше!

Когда дверь за доктором закрывается, я молча подхожу к одному из стеллажей и начинаю носить папки и складывать их на центральные столы.

– Не думал, что ты можешь поднять что-то тяжелее ложки, – Алекс залез с ногами на подоконник и начал следить за тем, как я работаю.

Я проигнорировала его и продолжала таскать, повыше подняв голову.

Так продолжалась еще минут пять, после чего он тяжело вздохнул, выругался и присоединился ко мне.

– Предлагаю начать разбирать папки первого стеллажа. Разложим их по годам, приступим к разбору второго стеллажа. И так по очереди обработаем каждый стеллаж, – предлагаю я Алексу, который стряхивает в этот момент пыль с футболки.

– А я предлагаю устроить перерыв и поговорить, – невозмутимо говорит он и возвращается на своё место на подоконнике.

Я растерянно открываю рот, пытаясь что-то сказать, но он меня перебивает.

– Ну и почему ты хохотала над моим предложением общаться? Многие были бы рады и не поднимали меня на смех.

Я делаю вид, что ничего не слышу и начинаю раскрывать папки, пытаясь понять, что они из себя вообще представляют и как их идентифицировать по годам.

Алекс ждёт моего ответа ещё минуту и задаёт свой вопрос снова, притом громче, но я молчу.

– Тебе что, десять лет, – по интонации понимаю, что он начинает закипать, – что за игнор? Ненавижу, когда люди так делают. Самая тупая позиция их всех!

Он спрыгивает с подоконника и подходит ко мне ближе. Из-за того, что моё личное пространство максимально нарушено и мне просто некуда смотреть, приходится взглянуть в глаза Алексу.

Он вопросительно поднимает брови и наклоняет голову, ожидая моей реакции.

– Я не хочу с тобой общаться, – чеканю я. – И, думаю, игнор красочно это демонстрирует.

Его брови поднимаются ещё выше.

– Почему? – неожиданно серьёзно спрашивает он.

Откладываю медицинские карты в сторону и тяжело вздыхаю. Что за потребность лезть под кожу и добираться до сути вопроса? Никогда такое не любила.

– Ты точно хочешь про это говорить? – спрашиваю я с надеждой, что он передумает и мне не придётся перечислять весь перечень.

– Да.

– За чтооо? – я закатываю глаза и отхожу на пару шагов дальше от Алекса.

Он не отрывает от меня взгляд и ждёт.

– Ладно, ну во-первых, ты грубый. Самовлюблённый. Заносчивый. У тебя нет чувства такта. – я поднимаю глаза вверх, делая наигранный вид, что вспоминаю, что ещё меня в нём бесит. – Ты меня сдал Вольту! И по твоей вине мы сейчас тут!!!

Последние пункты я уже буквально выплёвываю ему в лицо, потому что мне кажется, что это и есть самое главное и очевидное, почему я не хочу коммуницировать. Ни в данную минуту, ни в целом.

Алекс молчит, кусая нижнюю губу.

– Всего шесть, – вдруг выдаёт он.

– Чего?

– Тебе не нравится во мне всего шесть пунктов. Плюсов у меня гораздо больше.

Я громко фыркаю и возвращаюсь к раскладыванию медицинских карт.

– Я весёлый, – он встаёт за моим плечом и начинает перечислять. – ну, что греха таить – красивый.

– Это не повод хотеть общаться с человеком, – бурчу я.

Алекс делает вид, что не слышит моё возражение.

– Я обаятельный, людям рядом со мной комфортно.

– Чегооо? – от удивления мой голос становится выше. – Когда мне должно было быть с тобой комфортно? Когда ты меня обзывал? Или когда высмеивал мою… – я хочу сказать «болезнь», но это слово застревает в горле как кость, потому что оно мне кажется неподходящим. Но и альтернативу придумать я не могу, поэтому говорю иначе. – Высмеивал мою фигуру, – неловко выпаливаю я.

Он молчит. Потом Алекс встает рядом со мной, берёт неразобранную стопку карт и тоже начинает их сортировать. Замечая, что я раскладываю их по дате поступления пациентов в центр, начинает делать точно так же.

Работа идет быстро и даже хорошо. Разбег годов небольшой, в основном карты попадаются с 2018 по 2022 год. Поэтому перед нами на столе пять аккуратно сложенных стопок.

Пару раз к нам заглядывали санитары, проверяя, как идет работа, а вскоре пришёл и сам Вольт, что означало конец отработки. Я ему объяснила какой принцип мы выбрали для сортировки, показала, что успели сделать. Доктор удовлетворённо кивал, принимая работу. Алекс всё это время молчал, стоя у порога, будто на низком старте ожидая, когда его отпустят. И как только Вольт объявил, что мы свободны, он рванул из архива, не попрощавшись и не обронив ни слова.

С одной стороны, меня это ни капли не задело. Плевать. Но вот другую мою сторону такое поведение… ранило! Поэтому я не нашла ничего лучше для успокоения, чем вернуться в комнату, попросить плеер и послушать ещё одну его песню.

Можно ли после этого считать меня жалкой? Да, на миллиард процентов. Хорошо, что от размышлений о собственной ничтожности меня отвлек знакомый дурацкий, невыносимый голос.

Без тебя всё звучит не так,Даже дождь не в такт, не в знак.Я иду по стеклу босиком в туман,С каждой тенью спорю: «Нет, я не пьян!».Без тебя даже воздух звенитКак струна, что порвалась на нотеми.Я бы выдохнул – да не смогу,Ты из легких украла мой крик.Без тебя ни тьмы, ни дня,Только эхо: «Верни меня».Считаю ночи по шрамам снов,Тянусь к бокалу, но потом бросаювновь.Без тебя всё глохнет внутри,Как сцена после бесталанной игры.Я задыхаюсь в своих же словах,Ты мой пожар в мокрых строках.И если вдруг ты войдёшь в мой сон,Пусть это будет не сон, а наш дом.

Глава 7

Следующие дни слились в один. Ничего не менялось.

Мы встречались, молча работали и так же молча расходились. Тишина между нами была не той, к которой можно привыкнуть. Она давила, добавляла неловкости и царапала тонкий воздух. Иногда мне хотелось заговорить. Просто чтобы прекратить это молчаливое безумие. Да и просто проверить, что будет. Но каждый раз я одергивала себя.

Если честно, эта молчанка раздражала меня только два часа в день, пока мы работали вместе. Всё остальное время все мои мысли были заняты только одним – грёбанной едой в моем животе. Как я хотела почувствовать голод, легкость, пустоту. Но у доктора Анны были другие планы.

Теперь после каждого приема пищи я полтора часа сидела в её кабинете, чтобы у меня не было возможности убежать и проблеваться. Я, конечно же, пыталась блевать ночами, но все были предупреждены о моих потугах вернуть контроль над своим телом, поэтому вечером мне вкалывали снотворное, которое вырубало меня мгновенно и до утра. Вкалывать его тоже стали не сразу, сначала были таблетки, которые я не глотала, но от этих проныр ничего не скроешь.

– Как самочувствие? – Анна спрашивает это каждый день минимум по семь раз, но максимум – девять. Я считала. И уже спросила у неё, чем обусловлено именно такое количество заботы. Почему она интересуется моим состоянием не шесть или не десять раз. Что за градация от семи до девяти?

– Ты очень внимательна, – с улыбкой отвечает она, выслушав мои рассуждения. – Почему тебя цепляют детали? Я заметила, что во время приёма пищи ты тоже считаешь. На последнем обеде: макаронины, картофель в супе, кунжутные семечки на булочке.

Я смотрю в потолок, развалившись в удобном велюровом кресле. Кабинет доктора Анны, кстати, очень уютный. Тут много её личных вещей, фотографии, книги. Есть даже диванчик с кучей подушек в декоративных наволочках в стиле бохо. Интересно, это потому, что она много времени проводит на работе или это какой-то интерьерный приёмчик, чтобы расслаблять пациентов?

– Тридцать один, двенадцать, семнадцать, – отвечаю я, не переводя на неё взгляд.

– Тридцать одна макаронина, двенадцать картофелин, семнадцать кунжутных семечек. Правильно понимаю?

– Ага.

– Подсчеты успокаивают?

– Иногда.

– Ты уже знаешь, сколько подушек на диване?

– Семь. И вот опять нечётное число! – Эта мысль вырывает меня из разглядывания потолка, и я, положив локти на стол Анны, с ухмылкой смотрю на неё. – Ну, признайте, эти нечётные числа что-то для вас значат?

Она весело и, кажется (неужели), искренне улыбается.

– Я не замечала за собой особого отношения к нечётным. Но теперь после твоих слов задумаюсь.

Я стряхиваю с ног тапочки и забираюсь на кресло с ногами, обнимаю себя за согнутые колени.

– Уверена, выяснится, что в душе вы дикая оторва, но не можете это показать и таким образом бунтуете. Потому что посмотрите на этот диван? – я демонстративно тычу рукой в угол комнаты. – С одной стороны на нём три подушки, а с другой четыре! Это какой нужно быть плохой девчонкой, чтобы наплевать на перфекционизм и симметрию?!

Теперь уже доктор Анна тихонечко смеётся, прикрываясь ладонью.

– Ну хоть кто-то кого-то терапевтически раскрывает. Раз ты остаёшься неприступной, придётся мне взять на себя роль пациента.

Моё только наметившиеся хорошее настроение сдувается. Мы опять возвращаемся на эти круги ада, которых в данном кабинете больше, чем девять.

– Я же ем, – устало повторяю я одно и то же, – и даже не блюю. – Последний факт вызывает у меня неконтролируемое раздражение в голосе, которое, я уверена, не осталось незамеченным. – Как будто программа максимум выполнена.

– То есть если бы тебя завтра выписали, ты бы не загремела с рецидивом обратно через пару недель?

– Давайте проверим, – оживляюсь я и пытаюсь невинно улыбнуться.

Анна закатывает глаза, берёт ручку и снова что-то пишет в своём блокноте. Я наклоняюсь ближе, пытаясь разглядеть написанное. Какой мелкий и неразборчивый почерк – ну и ужас!

Она отодвигает блокнот и демонстративно кашляет, пытаясь обозначить, что мои попытки подглядеть слишком очевидны. Я улыбаясь возвращаюсь на место.

– Ты ешь, потому что тебя заставляют. Не вызываешь рвоту – потому что усыпляют и контролируют. Все против воли и вопреки. Мы просто не даём тебе умереть от голода. Как котёнку, которого нашли и пытаются выкормить с пипетки…

– Мяу? – перебиваю я Анну, настырно глядя той в изумлённые глаза.

– Несмешно, – чеканит она.

– Но это вы сравниваете меня с котёнком.

– Потому что ты ведёшь себя ровным счётом как он: слепо кричишь и ешь, когда в тебя пихают еду.

Пространство между нами накалилось. Анна явно радовалась, что вызвала во мне волну негодования. Ведь тут всегда талдычат, что любая эмоция лучше, чем её отсутствие.

– Вы знаете всю мою историю. Из-за чего, почему и как я тут оказалась. Так к чему этот спектакль? Зачем настаивать, раз за разом, чтобы я рассказала всё ещё раз?

– Я знаю твою историю со слов твоих родителей. Думаешь, ваше видение произошедшего никак не отличается?

Я неестественно посмеиваюсь.

– Ооо, поверьте, отличаются и ещё как! Но суть от этого не меняется. Моя версия ничего не изменит. Я тут. Родители дома. Брат мёртв.

Повисла тишина. Хотя нет. Она не повисла, она обрушилась, как будто имеет вес, и прижала меня к полу. Иначе как объяснить, что после сказанного я не могу пошевелить ни единой мышцей?

– Твоя версия истории имеет значение для тебя и для твоей дальнейшей жизни. И чем быстрее ты по-настоящему проживёшь произошедшее, тем быстрее сможешь вернуться к полноценной жизни.

– А если я не хочу.

– Что?

– Не хочу возвращаться к этой полноценной жизни.

– Рехаб – это безопасный кокон. Такая остановка, перевалочный пункт, где можно остановиться, отдохнуть, восстановиться. И пойти дальше. И вот это «дальше» – обязательный пункт. Именно к нему мы вас и готовим. Но я не знаю, к чему готовить тебя. Потому что не знаю, чего ты боишься, о чем переживаешь, чего хочешь?

Я барабаню пальцами по своему острому выпирающему колену. Пытаюсь представить свою жизнь после рехаба. Соболезнования, толпа моих друзей, его друзей, все начнут меня дёргать, писать, звонить. Излишнее внимание и столько вопросов, вопросов, вопросов…

В ушах барабанная дробь – оказывается, теперь я стучу пальцами в два раза быстрее и колену уже больно, но и останавливаться не хочу.

– Ты можешь научиться реагировать и отвечать на предстоящие вопросы так, как тебе хочется, – говорит Анна, будто прочитав мои мысли, – чёртова ведьма. – А можешь вообще всех слать куда подальше и не вдаваться в подробности. Ты имеешь право на любую реакцию, лишь бы она не причиняла вреда тебе самой. Понимаешь?

Я скованно киваю. Но думаю, что вдруг она не разглядела мой кивок, и делаю это ещё раз чуть активнее.

– Просто подумай над этим.

Я расслабленно выдыхаю, надеясь, что самая неприятная часть разговора закончена. Накрываю барабанящую руку второй рукой, успокаивая саму себя.

– Как ваши отработки с Алексом? – спрашивает бодрым тоном Анна, видимо, в надежде, что новая тема мне будет более по нраву.

Я закатываю глаза и издаю беспомощный полурык-полувой.

– И про это что ли нельзя спрашивать? – она лукаво улыбается.

– Вы уже спросили, – измученно, всем видом показывая своё недовольство, отвечаю я. – Просто там нечего рассказывать. Мы не общаемся, молча работаем.

– Я думала, у вас нормальная коммуникация. Особенно с учётом того, что он защищал тебя при всей столовой от моих ужасных варварских методов лечения.

– Хорошо, что вы это сами понимаете и признаете, – тихо бормочу я себе под нос.

Анна смеётся, уже не пытаясь прятать улыбку. Когда она такая, то выглядит даже симпатичной. И не такой мегерой как обычно.

– Я в курсе всего того, что ты обо мне думаешь, поверь, – всё ещё с улыбкой говорит она. – Но всё же: когда вы успели поконфликтовать?

– Мы не конфликтовали, просто решили не общаться.

– Ты теряешь навык, Элоиз. Твои отмазки и враньё упали до уровня пятилетнего ребёнка: нелогичные и противоречивые. Раньше было лучше.

Теперь пришло моё время искренне улыбаться. Мне нравилось, когда Анна меня вот так безобидно поддевала. В такие моменты я чувствовала себя с ней даже немного свободно и по-приятельски. Приятно, когда в этой атмосфере есть человек, с которым у вас есть общие воспоминания и локальные шутки.

– Умение общаться – ещё один важный навык. Избегание людей или заранее предосудительное отношение к ним за тобой тоже замечено часто, – нравоучительно и вмиг став серьезной выдала Анна.

Отменяю все свои добрые мысли про неё. Я ошиблась, ничего человеческого и мало-мальски приятного в этой женщине нет.

Я посылаю в неё свой самый пренебрежительный взгляд. И краем глаза замечаю часы, которые висят за спиной Анны. Стрелки наконец-то вспомнили, что им надо двигаться, и сейчас показывали на заветные числа, которые обозначали конец нашего занятия.

Сразу после этого осознания я быстро вскакиваю с кресла. Да что же такое, ничего жизнь не учит! От движения в глаза сразу ударяет темнота и меня ведёт в сторону.

– Элоиз, присядь обратно, – эхом раздается обеспокоенный голос.

Но я только покрепче хватаюсь за край стола, приказывая вестибулярному аппарату прийти в себя.

– Я в норме, – отвечаю я, сделав глубокий вздох, борясь с тошнотой.

Темнота рассеивается, теперь я вижу очертания предметов и серьезного лица доктора Анны.

– Это все от переедания, – пытаюсь шутить, но лицо этой бесчувственной женщины напротив никак не меняется.

Она встаёт со своего места, обходит стол, подходит ко мне ближе и неожиданно обхватывает моё лицо руками.

– Тошнит?

– Нет.

– Врёшь. Надо сделать анализ крови. Опять, видимо, дефицитов целая куча.

– Буду называть вас комаром! Иначе откуда такое маниакальное желание обескровить меня?

– Иди уже отсюда, – вздыхает Анна и отпускает моё лицо.

Поскорее убраться из кабинета психотерапевта меня дважды просить не нужно, тем более зрение пришло в норму, и я, наспех попрощавшись, почти выбегаю в коридор.

До отработки с Алексом остается пятнадцать минут. Я решаю зайти в палату переобуть тапочки на кеды. Не хватало еще развеселить Алекса своими очаровательными тапочками в форме лап медведя. Проходя мимо холла, где активно проводили свободное время пациенты, я сначала замедляюсь, потом и вовсе возвращаюсь назад, чтобы убедиться в увиденном.

– Эн?! – почти кричу я, подбегая к соседке, которая с самым довольным видом сидит на диванчике. – Ты сбежала или тебе разрешили?

Она не выходила из палаты последний месяц так точно. Вообще Энн считалась одним из самых сложных и тяжёлых пациентов в отделении РПП. Мой отказ от еды просто баловство по сравнению с тем, в каком состоянии была она. Энн восемнадцать: медные волосы, ореховые глаза, веснушки. Она – самая красивая девушка, которую я встречала. И моё мнение разделяет и модельное агентство, где работала моя соседка по палате. Диеты и булимия – частный спутник девочек-моделей. Хотя, если точнее, – постоянный спутник. Но Энн пошла дальше: ради популярного международного показа мод она решила скинуть пару килограмм. Когда организм не считает, что у него есть «лишние» килограммы, отдавать он их не хочет. Поэтому девушки с дефицитом веса худеют долго и мучительно. Не увидев результата от привычного сокращения калорий, Энн решила просто перестать есть на пару дней.

Тот показ принес ей ошеломительный успех, многие бренды заинтересовались красавицей с внешностью феи и стали предлагать рекламу, обложки и прочие блага модельной индустрии, я в этом не очень-то разбираюсь.

Энн окунулась в работу, которая оказалась крайне стрессовой и тяжёлой. Чтобы отдохнуть, успокоить себя или утешить, она ела. Булочка по дороге фотосессию, чипсы перед сном, фастфуд под фильм. Вроде все как у всех, ничего критичного. Но, как я поняла, количество еды увеличивалось пропорционально стрессу, а его в модельном мире много. И Энн начала за один присест съедать килограммовый торт, а пакеты с мусором приходилось выносить пару раз в день из-за упаковок от доставки.

И в какой-то момент подписанные контракты стали аннулировать. Представители брендов хотели видеть полупрозрачную рыжеволосую нимфу, которая когда-то им так понравилась. И новая форма Энн, которая была на десять килограмм больше, их не устраивала.

Когда отменился первый контракт, она списала это на случайность или недоразумение. Но когда Энн осталась без работы полностью, она решила вернуть свою прежнюю форму.

Тогда завоевать любовь индустрии ей помог голод. Значит и вернуть ее поможет тоже он. И с того момента любая еда стала восприниматься как опасность. Как то, что опять может её унизить и лишить обожания, восхищения и заработка. И объяснить, что еда – это не враг, а то, что, как минимум, помогает жить, ей было бесполезно.

Когда меня положили в эту клинику Энн уже тут была. И вид у неё был… ужасающий даже для меня. Уже началась полиорганная недостаточность, она орала как умирающий зверь при виде подноса с едой, рвала на себе волосы, и вообще создавалось впечатление, что она больна шизофренией. Или какой-то другой страшной болезнью, из-за которой человек теряет связь с реальностью.

Поэтому последнее время она была под сильными транквилизаторами, вследствие чего оказалась прикована к постели. Я думаю, что меня специально положили именно к ней, как к самому тяжелому пациенту с РПП, чтобы показать наглядно, к чему может привести болезнь. Вообще, оказывается, из всех психических расстройств, именно РПП имеет самую высокую смертность среди пациентов…

И поэтому видеть Энн вот такой улыбающейся, нормальной, как бы грубо это ни звучало с учетом моих собственных диагнозов, было чем-то сродни чуду в стенах рехаба.

– Мне разрешили свободно выходить и гулять! – ликует она и отбивает «пять» по протянутой мною руке.

Я сажусь на диванчик напротив, втискиваясь между недовольными пациентами.

– Ой, не надо ворчать, в отличие от вас, я занимаю минимальную площадь, – огрызаюсь я. – Ну как тебе на свободе?

Энн озирается вокруг, как будто мы на чудесном острове, а не в четырех стенах рехаба.

– Восторг! Как здорово видеть кого-то кроме тебя всё-таки!

Я искренне смеюсь, тут даже не поспоришь, ведь компаньон я не из приятных, это точно.

Я смотрю на большие настенные часы, и в голову приходит гениальная идея.

– Хочешь, я осуществлю твою мечту? – заговорщически улыбаясь, спрашиваю я соседку.

Глаза Энн торжественно загораются.

– А я думала, ты уже не предложишь!

Во избежание проблем я сразу же иду к Вольту и ловлю его у кабинета в тот момент, когда он как раз собирается выходить. На пальце у него опять ключи от машины – ну и гиперфиксация. Объясняю ему всю ситуацию и прошу дать своё согласие. Он меня внимательно слушает и, что удивительно, соглашается.

Осталось переговорить с еще одним человеком – увы, самым ключевым в предстоящем действии. Фуф, кажется, я погорячилась, предложив Энн присоединиться к нам с Алексом на отработке и в спокойной обстановке провести время со своим кумиром. Конечно же, это в первый и последний раз, предупредил Вольт – в виде поощрения и исключения. Но думаю, даже одного раза будет достаточно: от радости вроде как не умирают, но кто знает? Не будем проверять это на Энн.

Я спускаюсь вниз на цокольный этаж к архиву и, смотря себе под ноги, понимаю, что так и не переодела тапочки. И сейчас на моих ногах красуются пушистые лапы медведя. Пиздец. Не в таком образе я хотела пойти на унижение перед своим антагонистом.