Рехаб

— Эм, а как зовут солиста группы. Может я все-таки слышала о нем, но забыла...

Но с Энн такое не прокатывает, и она упорно молчит, закусив губу.

— Ладно, прости! — быстро говорю я, стараясь не смотреть ей в глаза. — Вспылила, не права. Но мне правда интересно, как зовут этого певца.

Энн довольно хмыкает, но всё равно ещё пару секунд молчит для интриги: простила она меня или нет.

— Алекс, — наконец говорит она. — Вот, смотри — красавчик, да?

Она разворачивает журнал ко мне и тычет пальцем на знакомого мне брюнета, знаю которого я, правда, не из-за его песен...

— Вот чёрт, — шепчу я и закрываю лицо руками.

— Что, так сильно понравился? А это всего одна фотка! Видела бы ты их последний клип. Он там просто огонь! — воодушевленно делится со мной соседка.

Я все еще не отрываю руки от лица.

— То есть, — обращаюсь я к Энн, хотя мой голос звучит глухо и тихо, — пересказывая историю о мудаке, который меня подставил, я тебе не сказала, что он козырял своим менеджером, говорил, что сорвал концерты, и, самое главное, что недоумка зовут Алекс?!

— ЧТО???!!! — закричала Энн. Я ещё никогда не слышала, чтобы её голос поднимался до таких децибел. Даже когда она отказывалась есть и рвала на себе волосы. — ПОВТОРИ!!!

Я отрываю руки от покрасневшего лица и смотрю на не менее пунцовое лицо Энн. Её глаза расширились так сильно, что это уже, казалось, анатомически невозможно. И хотя её реакция меня пугает, я пересказываю ей все моменты с Алексом, которые указывали на то, что он музыкант.

— То есть, — негодует Энн, — ты сто раз повторила, как ты злишься, миллион раз обозвала незнакомого парня «мудаком», потом ныла, как не хочешь ходить с ним на эти отработки. Но, — в воздух вонзился её острый указательный палец в жесте, призванном заострить моё внимание, — ни разу даже словом не обмолвилась, что он тот самый Алекс!

— Да откуда мне было знать! Я же говорю, что не знаю такую группу. А мы лежим в центре, где у всех проблемы с головой. Он хоть Наполеоном мог себя назвать, и то не факт, что я бы внимание обратила.

Я устаю сидеть, кости больно впиваются в матрас, поэтому встаю и начинаю медленно измерять комнату шагами.

— Теперь я не хочу с ним общаться ещё больше, — говорю я и поднимаю голову к потолку в бессилии, накатившем на меня новой волной от всей ситуации.

— Давай я пойду вместо тебя! — тут же предлагает Энн и даже встаёт с кровати в знак своей готовности.

Я цокаю и закатываю глаза — мне бы её фанатизм.

Энн садится обратно на кровать и поправляет трубку, которая от возбуждения слетела с уха.

— Ты дура! — громко и обиженно говорит она. — Куча девчонок убили бы за возможность проводить столько времени с Алексом!

Я останавливаюсь и поворачиваюсь в сторону Энн, скрестив руки на груди.

— Мне повторить, что он сделал?! Я рада, что он супер-пупер-звезда, но человек из него полное дерьмо!

Энн громко и возмущённо вздыхает.

— Он пишет очень классные песни. Ты просто не знаешь его истории и не понимаешь, какой он!

Я издаю звук, похожий на рык, и хватаюсь руками за голову.

— Ты просто наивная фанатка! Это образ, который создаёт огромная команда специалистов. В том числе, и песни пишутся ими. Этот придурок двух слов связать не может, — тут я лукавила, но Энн всё равно не сможет проверить, — какие песни?

Энн сверлит меня взглядом и вскакивает с кровати. На секунду мне показалось, что она хочет кинуться на меня, но она достаёт из-под кровати свою сумку и начинает в ней рыться. Спустя время она достает маленький электронный плеер, засовывает в него наушники и рывком протягивает мне.

Я удивлённо перевожу взгляд с плеера на Энн. Ну, во-первых, сам плеер — я их вообще уже лет пять не видела. Во-вторых, лицо Энн, такое решительное и злое. И всё из-за какого-то Алекса!

— Телефоны нельзя, но такие плееры проносить можно, — объясняет она, видимо, поняв мою реакцию. — Бери и слушай, у меня скачен последний альбом «Шёпота по ребрам».

Я молча беру из её рук плеер и под требовательным взглядом вставляю наушники, усаживаясь обратно на кровать. Энн смотрит на меня не моргая.

— Ты можешь так не пялиться? Мне не очень-то комфортно.

Энн закатывает глаза, но тоже возвращается в кровать, ложится и отворачивается к стене, возобновляя просмотр журнала.

Я скидываю кроссовки и поудобнее устраиваюсь в углу кровати, подложив под спину подушку.

— Ну, Алекс, удиви меня, — шепчу я себе под нос и нажимаю «плей».

В наушниках раздается громкая ритмичная музыка: много ударных, небольшое гитарное соло и знакомый голос начинает петь.Просто устал умирать, наконец.

Я тонул в себе и всплыл едва,Трезвый рассвет — как лезвие сна.Я не святой,не герой, не мудрец,Просто устал умирать, наконец.Не уходи — пока во мнеГорит хоть искра в этой тишине.Ты не должна,но, если можешь— стой,Я стану человеком рядом с тобой.Мне снится сцена, где я один,Голоса — эхо, и пусто внутри.Я рвал струны, чтоб кто-то спас,А ты молчала — и вытащила нас.Не уходи — пусть будет день,Где я не бог и не манекен.Пусть разбитое срастется вновь —Я выбрал жизнь, но только с тобой.Если пути назад сгорят — молчи,Я буду рядом. Ты просто спаси.

Глава 6

Я достаю наушники, несмотря на то, что уже включился следующий трек. От песни на душе странный осадок и полный диссонанс. Как будто тот, кто поет песню, и тот, с кем я сегодня познакомились, ну никак не могли оказаться одним человеком. Отгоняю от себя мысли, которые пытаются сделать Алекса хоть немного более нормальным. Я возвращаю плеер Энн и на ее вопрошающий взгляд, требующий дать оценку прослушанному, просто отвечаю: «Норм, но не моё».

Остаток этого долго дня ничем не лучше, чем его начало. Теперь я ем, прямо реально ем, а не делаю вид, но всё ещё под чутким надзором доктора Анны. И заключается он в том, что она теперь просто сидит напротив меня в столовой. Доктор с приторной заботой вновь объяснила, что я не обязана съедать всё, но при этом мой рацион не должен быть меньше одной трети от порции.

ОДНА ТРЕТЬ! Для моего привыкшего к пустоте желудку вместить в себя столько еды – непосильная задача. Меня тошнит от каждой съеденной макаронины, от каждой ложки бульона, от каждого глотка сладкого морса. Я спросила у своих соседей по столу, не возражают ли они против того, что посреди приёма пищи я могу смачно блевануть. Доктору Анне моя коммуникация не понравилась. Что поделать – ханжа.

От количества еды и чувства, что я сейчас лопну, мне становится нервно, неприятно и даже жарко. Я так сроднилась с лёгкостью и голодом, что эти комки еды ощущаются просто инородными. Как же я хочу, чтобы они поскорее переварились и мне стало легче.

В столовой на обеде я вижу и Алекса. Не могу понять, то ли он только сегодня приехал в центр, то ли я раньше его не замечала. Но теперь его присутствие ощущается так же тяжело и инородно, как и эти дурацкие макароны.

Тем более после прослушивания его песни мне как-то неловко на него смотреть. Как будто я узнала об Алексе что-то личное, интимное или даже неприличное. Хотя я уверена, что услышанная мной песня не его авторства, но из-за того, что спета она именно этим мудаком, ассоциируется трек с ним и только с ним.

Алекс же, напротив, увидев меня, расплылся в улыбке и резко поменял маршрут, сев со мной за один стол. Он долго смотрел на меня, будто изучал и меня, и мою надзирательницу, жалостливо поглядывал на мои попытки поесть. Я ждала, что вот-вот из него польётся поток комментариев, подколов и прочей ерунды. Но, к огромному удивлению, Алекс молчал. После осмотра он опустил глаза в свою тарелку и просто молча ел. Закончив за считанные минуты, он просто встал из-за стола, не удосужившись даже взглянуть на меня, пожелал остальным приятного аппетита и ушёл.

Когда он направлялся к выходу, пациенты перешёптывались, глядя на него, толкали друг друга локтями, а некоторые даже привставали со своих мест и тыкали пальцем вслед уходящему Алексу. Ну, видимо, он новенький. Такую реакцию постояльцев нашего дурдома я бы не пропустила и заметила. И всё равно удивительно, что столько людей его узнают. Только мне одной что ли было не до музыки в последний год?

Все остальные приёмы пищи – а их было ещё два – прошли также! Мразотный полдник меня просто добил, особенно с учётом того, что после обеда прошло всего три часа, а я так и не почувствовала долгожданный голод. Что к чему вообще – полдник! Как в детском саду. Самый отвратительный приём пищи, как по мне. Не то чтобы я обожала завтрак, обед или ужин. Но они хотя бы укладываются в понимание дня – начало, середина, конец. Все логично. Но полдник! Будь он неладен…

Но у меня теперь есть крошечный, но всё-таки интерес ходить в столовую. Хотя… их даже два! Первый – лицо доктора Анны, когда я ем дольше всех и ухожу самая последняя и она вынуждена сидеть и ждать меня. Второй – искоса наблюдать за Алексом. Он так и продолжал садиться за мой стол и просто молча есть.

К ужину новость о том, что к нам в рехаб заехал солист «Шёпотом по рёбрам» уже окончательно распространилась. И всё закончилось тем, что наш стол стали окружать его поклонники. Кто-то даже набрался смелости попросить у него автограф. Тут уже пришлось вмешаться доктору Анне и напомнить про атмосферу равенства и комфорта, которую мы должны соблюдать по отношению к друг другу. Ха! Попробовала бы это правило сначала применить к себе. Стерва. Следит за мной, точно озлобленный коршун.

Скучные занятия и групповые терапии тоже не сделали мое настроение лучше, поэтому вечером в палату я вернулась максимально недовольной, что и продемонстрировала Энн сразу же, как зашла, – демонстративно хлопнула дверью.

Оказывается, я была права и ей и правда начали снижать дозировки транквилизаторов, типа за хорошее поведение. В социум и на общие приёмы пищи ей пока рано, но решили, что она должна больше времени проводить в бодрствовании. Поэтому, когда я вернулась, она дремала, но тут же открыла глаза, как только я влетела.

– Я попрошу снять дверь с петель! Сколько можно хлопать ей, – проворочала девушка, сонно потирая глаза.

Я села на кровать и вперила взгляд в окно, которое располагалось между нашими кроватями. На улице, кажется, было так хорошо.

– Раньше, когда твоя доза лекарств была больше, тебя это не смущало. Овощем ты мне больше нравилась, – огрызнулась я.

Энн, улыбнувшись, хмыкает.

– Ну что, ты видела Алекса?

Ее глаза загораются, и она оживает, видимо, окончательно проснувшись и вспомнив главную тему дня.

– Видела – жив, здоров. Привет тебе не передавал.

– Ну опиши его более детально! – не унимается эта сумасшедшая фанатка.

Я закатываю глаза от такой просьбы.

– Ты же его видела! Миллион раз. Думаешь, он себе третью ногу отрастил? Или каких таких резких изменений ты ждешь? – отвечаю я, и хотя начинаю выходить из себя, но продолжаю смотреть в окно, чтобы сделать вид, что мне всё равно.

– Но вживую я его никогда не видела!!! – возмущается Энн.

Я тяжело вздыхаю и пересказываю ей, как он сегодня был одет, как вёл себя в столовой и что его начали узнавать другие пациенты. А некоторые даже автографы уже просили.

Энн слушает меня внимательно, ловя каждое моё слово и задавая ещё миллион уточняющих вопросов, на которые я стараюсь терпеливо отвечать. Всё-таки она торчит в этой палате сутками почти одна, когда по коридорам рехаба ходит её кумир. Поэтому я решаю быть добрее и не огрызаться. Тем более, я планирую попросить у неё плеер. И глупо её злить перед этим.

К моему удивлению, Энн даёт мне плеер с радостью – может, надеется, что я присоединюсь к ее фан-клубу. Она даже не отпускает в мой адрес никаких шуточек по типу того, что я говорю, как терпеть не могу Алекса, но при этом хочу послушать ещё пару его песен.

Взяв плеер и устроившись поудобнее на кровати, я спрашиваю Энн.

– Какая твоя любимая песня?

У Энн расширяются глаза, она закусывает губу и, видимо, начинает перебирать все песни «Шёпотом по рёбрам», соседка мучится, пытаясь выбрать лишь одну.

– Блин! Это тяжело, – со страданием в голосе протягивает она, – но, может, «Запой». Она пятая по счёту, если сначала альбома листать, – участливо подсказывает мне соседка.

Я цокаю и закатываю глаза, услышав название песни, но Энн этого не замечает. Ещё раз думаю о банальном клише: музыкант алкоголик, который пишет про запой, а потом оказывается из-за этого в рехабе. Фанаты, наверное, в восторге от такого развития событий.

Вставляю наушники, нажимаю плей и с первых же секунд, без вступления и проигрыша, песня начинается со слов:

Толпа ревет, а я внутри немой,Микрофон – распятие со мной.Сцена – чёрный снег, занавес–гроб,Шаг в бок, я в баре, и сновазапой.Запой за запоем: иду по чёрнойводе,Глотаю февраль – просыпаюсь вбеде.Сегодня я бог, завтра лишь теньна стене,Снова не я, снова не мне.Аплодисменты хлещут наповал,«Он гениален!» – кто это сказал?Я улыбаюсь, но в зрачках мороз,И по венам разливается алкогольнаядрожь.Запой за запоем, я хочупоставить рекорд!В глазах карнавал, кто-то бьётпод ребра свинцом.Падал, вставал – и опять «неберу»,Сначала я должен пропить всюсвою тьму.Живу на показ. Ну и что с того?В твоих глазах – небо. Но в моих – дно.

В день нашего первого совместного наказания в столовой за завтраком Алекс вёл себя всё так же невозмутимо – без изменений садился за мой стол, мило беседовал со всеми, кто к нему подходил, желал каждому сидящему приятного аппетита. Но на меня не смотрел. Вот прям в упор. С одной стороны, этот показушный игнор раздражал. С другой – его невнимание всё равно лучше, чем внимание. Потому что все те немногочисленные разы, когда Алекс разговаривал со мной, моя нервная система просто покидала тело, оставляя меня один на один с этим придурком.

Поэтому во время обеда, за час до нашей встречи в картотеке, я уже расслабилась и полностью сконцентрировалась на еде. Как же меня тошнило от вида, запаха и просто присутствия еды со мной в одном пространстве. Меня бесили звуки, которые издавали окружающие: эти чавканья, причмокивания, пережёвывания, скрежет вилок и стук ложек.

По методике докторов, в этом центре во время приёмов пищи нас миксовали. То есть не было такого, что за одним столом сидят только РПП-шники, за другим – только тревожники. Поэтому вокруг меня были люди, которые уплетали обед за обе щёки, что выделяло меня среди них ещё больше. Пока их тарелки пустели и сменялись одна другой, мой суп всё ещё стоял передо мной.

Живот распирало. Он так сильно болел, что мне хотелось ткнуть его иголочкой и сдуть как воздушный шарик. Если вчера я ещё хоть что-то могла съесть, то сегодня даже ложку ко рту поднести было невозможно.

Доктор Анна пыталась поговорить со мной, спрашивала, о чём я думаю, что чувствую. Но изливать душу при семи людях, которые сидели со мной рядом, в том числе и при Алексе, я точно не собиралась. Хотя и на личных сессиях я не то чтобы любила пооткровенничать с ней. Иногда мы вообще просто молчали все сорок минут. Анна говорила, что это тоже прогресс, я с ней не спорила. Прогресс так прогресс. Чем меньше она лезет под кожу, тем лучше.

Я попыталась разделить суп на составляющие: сначала выловить и съесть все кусочки картофеля, потом все кусочки курицы, следом пошла бы морковь и брюссельская капуста. Но дело застопорилось ещё на картофеле. Я одолела только два кусочка. В тарелке жалко плавали оставшиеся шесть.

– Не нужно заставлять себя есть всё, начни с малого: одна ложка, потом вторая. Не думай о том, что надо съесть всю тарелку, – Анна внимательно смотрела на мои пытки выловить сразу три картофелины.

– Как мне не думать о том, что нужно съесть всё, если после этого супа будет ещё два блюда. Почему нельзя выбрать только что-то одно. Мире из 236 палаты так разрешали делать, она сама мне рассказывала, – жалко огрызаюсь и канючу я.

Анна тяжело вздыхает и покрепче сжимает свой блокнот, от напряжения её костяшки белеют.

– У всех всё индивидуально. То, что подходило Мире, не совсем подходит тебе. Потому что у тебя случаются гиперфиксакции на одной какой-то еде. А наша цель научиться не только питаться, но и делать это разнообразно.

Теперь пришла моя очередь тяжело вздыхать.

– Бесит, – шепчу я себе под нос.

– Я тебя понимаю, – с легкой ухмылкой отвечает Анна, видимо намекая на свое незавидное положение из-за моего поведения.

Я продолжаю таращиться на суп, наполняя им ложку и выливая обратно в тарелку. Он уже остыл, хотя это не было его самым главным недостатком.

–Ну а вообще есть то, что ты хотела бы съесть сейчас? – раздается откуда-то сбоку.

Я резко поднимаю голову и смотрю на Алекса, который сидит в противоположной от меня стороне на углу стола. Я несколько раз глупо моргаю, пытаясь понять, точно ли это говорил он и адресовался ли этот вопрос мне.

Анна тоже с любопытством перевела на него взгляд, а потом посмотрела на меня, ожидая, видимо, какого-то ответа.

Я замешкалась, пытаясь наперед продумать, в чём заключается подвох его вопроса. Остальных пациентов за столом, видимо, тоже привлекло моё молчание, и они стали бросать заинтересованные взгляды на нашу троицу.

– Эм, – наконец начала я, – ну, может, пару долек мандарина, – тихо и смущённо отвечаю я.

Алекс поворачивает голову в сторону Анны.

– Почему не дать ей съесть мандарин? Это лучше, чем ничего.

Анна ухмыляется, но берет себя под контроль и прячет ухмылку в лёгком кашле.

– Понимаю, вы обеспокоены тем, что Элоиз не ест, и возникает нормальное желание, чтобы она съела хоть что-то, предложить ей ту еду, которая придётся по вкусу. Но, к сожалению, этот этап, когда Элоиз сама могла выбирать свой рацион, прошёл, и сейчас ситуация другая. Поэтому не переживайте, у нас всё под контролем.

Она закончила свою речь натянутой улыбкой. Пациенты за нашим столом почти синхронно перевели взгляд на Алекса в ожидании его реакции.

– Ну, говорить, что всё «под контролем», – он изобразил пальцами в воздухе кавычки, – это, конечно, очень оптимистично, прямо-таки даёт надежду. Особенно с учётом того, что я вижу каждую косточку этой девчонки.

Его тон был спокойным, в нём даже не было сарказма, но сказанное повергло меня в шок. Он как будто… заступался за меня? Что оказалось каким-то странным, но приятным чувством. Хотя и забытым. После его смерти почти ни разу я не испытывала то, что сейчас.

У доктора Анны от сказанного брови поползли наверх, и она уже не пыталась скрыть своих настоящих эмоций.

– Алекс, – обратилась она к нему по имени, странно растянув последнюю «с» с неким шипением, – за состоянием Элоиз следит целый штат квалифицированных докторов. С ней, как и с вами, и другими пациентами, будет всё хорошо.

Алекс слегка прищурил глаза и въелся взглядом в Анну. Она же стойко приняла эту своеобразную игру и ответила ему тем же.

– У нас с Элоиз есть задание от доктора Вольта, – тихо-тихо начал говорить Алекс, заставляя всех прислушиваться к его словам и даже наклониться в его сторону, – оно начинается через 15 минут. И, судя по настрою Эл, – о нет, опять это дурацкое сокращение моего имени, – съесть всё, что вы от неё хотите, она не сможет. Поэтому я и предложил, чтобы она съела хоть что-то, и мы не опоздали на свою отработку.

Теперь все взгляды переметнулись на меня. Показывая тем самым, что теперь моя очередь как-то реагировать и отвечать, хотя я и не планировала это делать. Да уж, повезло всем сидящим рядом: не просто обед, а целое представление в придачу!

– Эм, Алекс прав, – я пытаюсь говорить уверенно и непринужденно, – у нас назначена совместная отработка. Доктор Вольт просил не опаздывать. И я правда не хочу есть. У меня ещё со вчера полный желудок и жутко тошнит, – я скривилась, как раз от новых рвотных позывов.

Доктор Анна молча открыла свой блокнот, достала ручку из кармана и начала вслух озвучивать свою запись:

– Отказ от еды. Вес неизменен. Всё так же рекомендуется установка назогастрального зонда.

Она очень эффектно и громко захлопнула блокнот, убрала ручку в карман измятого халата и посмотрела на всех с широкой улыбкой.

– Я попрошу Вольта в следующие дни перенести вашу отработку на более позднее время, так как обед с Элоиз у нас получается ненормированный. Тогда, – теперь она смотрела прямо на меня, – нагуливай аппетит. Потому что на полднике придётся компенсировать обед.

Она встала из-за стола с идеально прямой спиной и, цокая каблуками, вышла из столовой.

Я облегчённо выдохнула.

За столом установилась тишина, а я не понимала, как себя вести. Нужно ли что-то говорить или делать? Думаю, оторвать взгляд от супа и посмотреть на Алекса, может, даже как-то кивнуть ему в знак одобрения. Но я не успеваю проделать свой дружелюбный жест:

– Не опаздывай, Эл, – бросает Алекс через плечо, вставая вслед за Анной.

Он уходит, а я в ответ только бурчу какой-то невнятный набор звуков. Реально ничего даже отдалённо похожего на слова из меня не вышло. Какой позор.

***

Я стою в холле цокольного этажа одна. Специально решила прийти пораньше назначенного времени, чтобы как-то оглядеться и чувствовать себя уверенно на местности. Не очень понимаю, что мне это даст, но придерживаюсь своей стратегии и несколько раз обхожу пространство, где так же, как и везде, расставлены кресла и огромные цветы в горшках размером с бочки.

Цокольный холл не пользуется особой популярностью у пациентов, несмотря на свою притягательную обстановку – тут темно и тихо. Но именно поэтому охрана и санитары проверяют его чаще, чем другие помещения. И чтобы не привлекать к себе внимание и не вызывать подозрения, постояльцы с опытом редко тут ошиваются.

Вот и сейчас тут безлюдно. Все кабинеты, которые располагаются в коридоре проходящего вдоль холла, пустые или имеют техническое назначение.

– Какая пунктуальная, – слышу усмешку сбоку.

Не спешу переводить взгляд на Алекса, так как ещё не выбрала свою манеру общения с ним после случившегося в столовой.

– Ага, – это всё, что я смогла придумать в качестве нейтрального ответа, и отошла на пару шагов подальше.

В ответ слышу громкое хмыканье, но выражения лица не вижу. Но готова поспорить, что Алекс прищурил глаза и хитро улыбается от уха до уха.

Он сокращает дистанцию, которую я только что установила между нами.

– Ты от голода язык проглотила? Так мало слов я от тебя ещё не слышал. Ты же обычно просто фонтанируешь потоком из оскорблений и сарказма.

Так, всё, эта фраза меня отрезвила, манера общения остается прежней, ничего не поменялось. Поэтому я вскидываю голову и смотрю ему в глаза. И да, я выиграла собственный спор – выражение лица именно такое, какое я и думала.

– Что значит «обычно»? – взрываюсь я. – Мы знакомы день! Ты не можешь знать, как я обычно разговариваю.

– Ну слава Богу! – Алекс складывает ладони на груди и смотрит вверх. – Язык этой грешницы всё ещё на месте – спасибо!

Я закатываю глаза, глядя на это представление, и опять отхожу подальше.

– Короче, – как ни в чём не бывало продолжает Алекс, убрав руки в карманы, – я разведал обстановку. Ты – самая приемлемая для общения в этой богадельне, – он обвел пальцем окружающую обстановку. – Поэтому я решил, что нам надо общаться.

Недоуменно скривившись от его слов, я посмотрела на Алекса в максимальном шоке. Он же, в свою очередь, выглядит беспечно и даже равнодушно. Я еще какое-то время молчу, ожидая, что он добавит что-то типа: «Ха, повелась? Я пошутил», – но он продолжает на меня просто таращиться.

Когда я осознала, что продолжения не будет и это предложение «общаться» как будто настоящее, смешок вырвался сам собой, а потом и вовсе перерос в нервный смех.

Я складываюсь пополам и сжимаю руками живот, на глазах уже навернулись слезы. Ох, давно я так не хохотала. Боковым зрением вижу полнейшее недоумение на лице Алекса.

– Эй, анорексичная, что с тобой? Чем дольше ты смеешься, тем страшнее мне с тобой быть тут наедине. Ты пила сегодня таблетки или как ты там лечишься?

Наш странный диалог нарушает искусственный кашель доктора Вольта, который стоит за нашими спинами и, видимо, таким образом пытается привлечь внимание.

– Алекс, Элоиз. Всё в порядке? – он обеспокоенно переводит взгляд то на меня, то на Алекса, и хмурится, когда я вытираю слезы.

– Ох, доктор, поверьте, мы в полном порядке, – пытаясь унять смех, отвечаю я и подхожу ближе к Вольту. Проходя мимо Алекса, я хлопаю его по плечу. Его недоумение становится ещё сильнее, и это потерянное выражение лица заставляет меня согнуться в новом приступе смеха.

Вольт и Алекс переглядываются, и Алекс только пожимает плечами. Я, пытаясь взять себя в руки, делаю серьёзное лицо и встаю за спину Вольта.

Он с трудом открывает дверь в кабинет 112, который, видимо, служит архивом в нашем рехабе. Дверь оказалась не заперта, но поддалась с трудом – не самое популярное место однозначно, раз даже дверные петли успели заржаветь. В комнате темно, поэтому Вольт слепо нащупывает выключатель, и с монотонным гудением загорается тусклый тёплый свет.