Утилизатор Империи. Полигон 13

— Разрываем от башни, — говорит она. — Сначала освобождаем основание, затем всё остальное потеряет питание.

— Если открыть башню сейчас, она сбросит накопленное в три связанных функции. Ножницы разрежут всё, до чего дотянется наведённый край, замки зажмут канал, фонари выжгут тёмные участки. Сначала убираем потребителей.

— Пока вы будете убирать потребителей, основание нагреется до плавления.

— Значит, дадим башне временный носитель.

— Какой?

Савва указывает на истощённые тягловые сердечники. Аглая качает головой: партия сто восемнадцать выглядела так же. Лев кивает на старые тормозные плиты; Таисия проверяет ближайшую вилкой.

— Инертная масса, — говорит она. — Заряд примет, но придётся разложить плиты в воде до касания рельса. Железом к ним не подходить.

— Кран, деревянная рама и шлак между слоями, — решает Савва. — Семь минут.

— Четыре, — говорю я. — Пока строите отвод, мы снимаем ножницы.

Таисия проводит новую линию от башни к плитам. Её знание местных контуров остаётся на камне, моя последовательность — в порядке команд. В прежнем цехе начальник после такого приписал бы себе обе идеи. Здесь нет времени и сухой бумаги.

***

До жёлтой зоны добираемся по перевёрнутым тележкам. Ножницы кружат над ящиком: семь обычных связок щёлкают вразнобой, восьмые, с белой рукоятью, режут только светлые перемычки. После каждого их взмаха соседний предмет дёргается сильнее.

— Ведущие, — говорит Таисия. — Остальные повторяют.

— Можно снять их первыми?

— Можно. После этого весь накопленный край уйдёт в ближайшее лезвие. Возможно, в ваш багор.

— Значит, дадим им работу до размыкания.

Лев приносит выбракованный войлок, Ратмир привязывает его к деревянной раме. Семь связок набрасываются на ткань, и царапины в воздухе бледнеют. Белорукие ножницы остаются над ящиком: чужую цель они не признают.

— Им нужна последняя команда, — говорит Таисия. — Ведущий предмет не признаёт чужую цель.

Я касаюсь шарнира костяным крюком. Светлая рамка появляется не сразу, распадается по смешанным следам и показывает три строки.

ФУНКЦИЯ: РАЗДЕЛЕНИЕ МЯГКОГО МАТЕРИАЛА.

СОСЕДНИЙ СЛЕД: МНОЖЕСТВЕННЫЙ.

НЕСТАБИЛЬНОСТЬ: РАСТЁТ ПРИ ОБРЫВЕ КОМАНДЫ.

Осмотр объясняет, почему ножницы нельзя просто выбить в воду, но не подсказывает, как закончить их работу. Аглая узнаёт фабричную метку и вспоминает, что к партии полагалась мерная тесьма. Лев приносит катушку размокшего шнура; на конце ещё держится синяя нить.

— Подойдёт?

— Если ножницы помнят работу, узнают.

— А если не помнят?

— Узнают твою руку. Поэтому подавай рамой.

Лев приматывает тесьму к войлоку. Белорукие ножницы входят лезвиями в синюю нить, светлая полоса над зоной обрывается. Остальные связки падают на войлок и режут уже без общей ярости.

Медная скоба соединяет ящик с мокрым рельсом. Я ложусь на доски, нащупываю щипцами шплинт. Пальцы сводит; тело требует сомкнуть руку и не разжимать до конца реза. Я вслух называю предмет, действие и цель.

— Ведущие ножницы завершили выкройку. Остальные режут войлок. Скоба больше не нужна.

— Сначала поверните её по воде, — поправляет Таисия. — Иначе край войдёт в рельс.

— Тогда держите раму левее.

Таисия упирает вилку в перемычку, Лев тянет шнур, Ратмир держит раму. Я поворачиваю скобу вдоль течения и вытаскиваю шплинт. Белый свет режет войлок на последнюю полосу и гаснет. Ножницы осыпаются на настил; первый круг темнеет.

Пальцы хотят повторить движение. Я разжимаю их по одному; запах мокрой шерсти на секунду сменяется портновским мелом. Восемь процентов приняли новый след, но цифра сейчас ничего не разомкнёт.

У северной стены фонари выжигают тени под клетями. Их общую кассету держит световая печать: пока работа не закончена, крышка не откроется. Таисия велит Савве не торопить кран. По его ответу ясно, что половина тормозных плит уже уложена.

— Фонари ищут темноту, — говорит Лев. — Дадим им ночь в коробе?

— Они прожгут короб и найдут следующую, — отвечает Таисия. — Им нужно осветить площадь до предела, а не увидеть чёрный цвет.

Пустая карантинная клеть обшита отражателями, но одной пластины не хватает. Аглая помнит, куда её переложили три года назад; Лев находит щит под весовой с надписью «непригоден» на целом зеркальном слое. Полигон выбрасывает исправное с той же аккуратностью, с какой принимает опасное.

Мы собираем вокруг фонарей отражающую камеру. Свет возвращается к источникам; два фонаря поворачиваются внутрь, третий мечется, пока Лев не закрывает последнюю щель. Камень нагревается, зато пятна на воде исчезают.

— Кассета насыщается, — предупреждает Таисия. — Тридцать ударов, не больше.

На двенадцатом ударе печать бледнеет, на пятнадцатом крышку можно поднять на палец. Я вставляю под неё костяной клин, Таисия придерживает медную шину вилкой.

— Шина сначала, — говорю я. — Иначе кассета снова увидит общий ток.

— Крышка сначала. Шина держит печать, но отводит избыток в основание.

— Основание в воде.

— Только с южной стороны. Вы стоите с северной.

Вода действительно обходит нашу кромку. Таисия знает двор лучше и не собирается уступать из вежливости. Я переставляю клин.

— Крышка на два пальца, затем шина. Если вода повернёт, бросаем всё.

— Если вода повернёт, я брошу вас раньше.

На двадцать первом ударе я поднимаю крышку, Таисия выводит шину на сухой отражатель. Камеру на несколько секунд заполняет белый свет, затем фонари гаснут. Треснувший щит лопается внутри деревянной обвязки, кассета на костяных крюках ложится в песок. Второй круг темнеет.

Мелькает детская комната, где ночью не выключают свет. Лица нет, остаётся страх перед тёмной дверью. Материнская паника узнаёт его; я проверяю, что Лев рядом и достаточно взрослый, чтобы самому портить себе жизнь.

— Ратников, — зовёт Таисия. — Назовите двор.

— Первый. Фонари завершили освещение в отражающей камере. Кассета отделена и передана в песок.

— Кому передана?

— Пока никому.

— Значит, цикл не закрыт. Не привыкайте к чужому страху.

У водоотвода замки сцепились в одну гроздь и притянули решётку к раме. Вода за ней поднялась до колена и пошла в боковую трещину; когда та заполнится, поток найдёт городской уклон. Ратмир подводит деревянный рычаг, ближайший замок отрывает пряжку с его сапога.

— Хорошие, — говорит он. — Надёжные.

— Гарантия до первой эвакуации, — отзывается Лев.

Сорок с лишним корпусов по одному мы не разрядим. Савва опускает рядом раму с тормозными плитами и шлаком — временный носитель для башни. Замкам нужен предмет, который можно окончательно запереть, не перекрыв воду.

— Рама без двери, — замечает Савва.

— Дверь у нас есть.

Мы приподнимаем саму решётку и поворачиваем гроздь к раме. Таисия требует ответные пазы. Аглая называет номер партии и клетку с дверными накладками; рабочие за воротами находят их и через Ельцова подают на доске. Не каждый переступил опасную линию, но смена всё равно работает вместе.

Накладки крепим деревянными штырями, Таисия связывает их медной нитью. Замки срываются с решётки и защёлкиваются на раме один за другим, запирая внутри тормозные плиты. Последний корпус остаётся под водой: его дужка уже держит медную полосу и считает дверью весь выпускной контур. Осмотр распадается на серое пятно, смешанные следы скрывают свойства.

— Поверните против течения, — говорит Таисия. — Там ширина пальца.

— Вашего или моего?

— Моего. Поэтому вам хватит.

Я завожу щипцы под корпус. Пальцы хотят удержать его закрытым, колени сами упираются в решётку. Мелькает дверь и маленькая ладонь на ручке, затем тёмная камера без окон. Замки принесли разные причины не открываться; ни одна не должна решать за меня. Таисия ослабляет нить, я вывожу дужку из полосы. Корпус бьёт по запястью и летит к раме. Решётка поднимается, вода проваливается в основной желоб. Третий круг размывает дождём.

Система появляется перед глазами сама, хотя инструмент уже не касается предмета.

ВНУТРЕННЕЕ ЗАРАЖЕНИЕ: 27%.

ПРЕДЕЛ САМОКОНТРОЛЯ: СОХРАНЁН.

Двадцать семь — ниже границы, за которой Таисия обещала навязчивые движения и провалы памяти. Успокаивает примерно так же, как табличка «не курить» рядом с пожаром.

— Сколько? — спрашивает она.

— Двадцать семь.

— После третьего?

— Да.

Она смотрит на основание башни. Временный отвод Саввы уже светится под водой: тормозные плиты принимают заряд, шлак между ними выпускает пар. Аглая кричит, что до расчётного переполнения осталось две минуты; потом инертная масса начнёт возвращать накопленное в раму с замками.

— Четвёртый разъём поднимет выше тридцати, — говорит Таисия.

— Если не сделать четвёртый, башня поднимет выше весь квартал.

— Я говорю не о причине остановиться. Я говорю, чтобы вы не изображали удивление после.

Мы спускаемся к основанию. Вода здесь по бедро и тянет к открытому желобу. Под решёткой сходятся три линии: крановый рельс входит сверху, медная полоса башни уходит в кладку, возвратная цепь Саввы держит временный носитель. Их связывает старый четырёхгранный палец, забитый сквозь проушины. Если вытащить его сразу, башня потеряет и двор, и отвод; накопленный заряд ударит туда, где металл разойдётся первым. Нужно оставить цепь, снять рельс, отделить полосу и только потом освободить палец из проушины носителя.

Я объясняю порядок. Таисия качает головой.

— Полоса держит внутренний щит башни. Снимете её до рельса — щит раскроется.

— Рельс снимаем первым.

— Вы сказали: оставить цепь, снять рельс, отделить полосу. Повторите точно, Ратников. Здесь одно неточное слово переживёт нас.

Я повторяю. Она добавляет местную деталь: после рельса надо повернуть полосу на четверть, чтобы башня приняла цепь как новый внешний контур. Я бы искал эту четверть уже по обожжённому металлу. Её знание экономит нам попытку, которой нет.

Савва натягивает цепь до рабочего звона. Ратмир закрепляет меня страховочной верёвкой за грудь, второй конец оборачивает вокруг каменной тумбы. Лев ложится на край решётки и держит три костяных клина по порядку. Аглая остаётся у сухой линии с журналом и вслух называет время каждого действия. За воротами Брагин, Ельцов, Краст и половина смены молчат так, что дождь слышен по отдельным каплям.

— Рельс, — говорю я.

Лев подаёт широкий клин. Я забиваю его деревянной киянкой между первой и второй проушиной. Рельс подскакивает, по воде проходит белый круг. Ножницы на войлоке одновременно делают последний взмах и замирают. Хороший знак, если не считать того, что я уже перестаю верить хорошим знакам.

— Поворот полосы.

Таисия опускает вилку в воду и ловит медь за боковой паз. Мы работаем с разных сторон решётки: она поворачивает, я удерживаю палец щипцами. Полоса идёт тяжело. Свет из башни обрисовывает кости её пальцев сквозь кожу. На половине движения вода толкает меня к желобу, Ратмир выбирает верёвку и возвращает на место.

— Ещё четверть ладони, — говорит Таисия.

— Вы обещали четверть оборота.

— У местных башен четверть оборота длиннее столичной. Не отвлекайтесь.

Медь становится поперёк проушины. Заряд меняет путь: белая дуга с рельса уходит в возвратную цепь, затем в раму с тормозными плитами. Замки на ней защёлкиваются ещё раз, хотя дальше им двигаться некуда. Савва удерживает натяжение, лицо у него серое от боли в плече.

— Полоса отделена, — говорит Таисия.

— Цепь держит. Палец выводим из рельсовой проушины, затем из башенной. Носитель последним.

Первый участок выходит на ширину ногтя. Второй закис в камне. Лев передаёт узкий клин, я переставляю щипцы. В этот момент третья башня принимает очередной слой ливня. Удар идёт через палец прямо в руку. Мир белеет, тело вспоминает сразу несколько чужих движений: сомкнуть ножницы, захлопнуть дверь, повернуть фонарь к тёмному лицу, прижать ребёнка к груди. Каждое правильное для своего предмета и несовместимое с человеком, который стоит по бедро в воде.

Я не отпускаю палец. Таисия бьёт вилкой по моей рукояти.

— Руку разожмите. Щипцы держатся клином.

Пальцы не слушаются. Тогда Ратмир дёргает страховку, плечо выворачивает назад, хватка слабеет. Лев вбивает узкий клин до конца. Четырёхгранный палец выходит из башенной проушины, оставаясь только в цепной. Свет проваливается в тормозные плиты. Шлак между слоями краснеет, вода над рамой закипает, но общий ток двора больше не возвращается к башне.

— Носитель, — говорит Савва. — Быстрее.

Мы вытаскиваем палец из последней проушины. Возвратная цепь падает на деревянную подкладку и остаётся связана с рамой, но уже не с башней. Третья башня даёт короткий чистый гул. Первая и вторая отвечают по одному разу. Четвёртый круг на камне исчезает под обычной водой.

Буквы возникают на внутренней стороне зрения, ровные и бесцветные. Я вижу сквозь них Таисию, которая всё ещё держит вилку в потоке.

ОПЕРАЦИЯ: ФИЗИЧЕСКОЕ РАЗДЕЛЕНИЕ ЧЕТЫРЁХ СЦЕПЛЕННЫХ УЗЛОВ.

ДОПУСК 1: СОРТИРОВОЧНЫЙ.

ФУНКЦИЯ: РАЗЪЁМ.

ВОЗМОЖНОСТЬ: ВИДЕТЬ ПОРЯДОК ФИЗИЧЕСКОГО РАЗДЕЛЕНИЯ.

ЦЕНА ПРИМЕНЕНИЯ: РОСТ ВНУТРЕННЕГО ЗАРАЖЕНИЯ.

ВНУТРЕННЕЕ ЗАРАЖЕНИЕ: 34%.

Рамка касается четырёхгранного пальца, и на его проушинах проступают тонкие метки: первая, вторая, третья. Разъём не вытаскивает металл вместо меня и не говорит, кто построил башню. Он показывает порядок, в котором физические связи можно снять, не передав функцию соседней детали. Полезная способность. Особенно если каждый ответ понемногу превращает того, кто спрашивает, в склад чужих привычек.

— Тридцать четыре, — произношу я.

Таисия не спрашивает, что открылось. Сначала велит Ратмиру вытащить меня из воды, проверяет зрачки и заставляет назвать всех, кто остался во дворе. Савва, Таисия, Ратмир, Лев, Аглая. На имени Льва чужая тревога снова толкает взгляд к его перевязанной руке. Я замечаю движение и успеваю разозлиться на себя.

— Самоконтроль?

— По надписи сохранён.

— Я спрашиваю вас.

— Пока знаю, что делаю.

Это почти правда. Дождь начинает слабеть, белые дуги на воде гаснут. Фонари заперты в отражающей камере, ножницы лежат в войлоке, замки держат раму с тормозными плитами. Временный носитель перегрет, но Савва уже велит ослабить цепь и подсыпать сухой шлак. Остаётся поддельный брусок в карантинной клети. Двойной костяной щит на нём почернел, глиняные стяжки дрожат в ритме, которого больше нет ни у одной башни.

— К нему не подходить, — говорит Таисия. — Внутренний след пережил разделение. Пока не узнаем природу — только изоляция.

Я киваю и собираюсь повторить приказ Льву. Следующий звук приходит уже с другой стороны двора: крик Аглаи, скрип открытой клети. Между ними нет времени. Я стою у карантинной линии, хотя мгновение назад Ратмир держал меня возле башни. В правой руке зажаты щипцы, их губки вошли под край глиняного щита. Левая тянется к надкусанному бруску. Чёрная жила внутри металла пульсирует спокойно, словно всё это время ждала именно меня.

Тело знает, куда вставить брусок. Не я — тело прежнего Ратникова, память замков или чужая функция, которой не хватает последней детали. За клетями, под седьмой опорой, на миг проступает узкий паз. Если положить металл туда, дрожь уйдёт из руки. Вещь обещает не власть и не силу, а простое облегчение: одно движение — и все чужие желания окажутся на своих местах.

Лев бьёт по моему запястью деревянной меркой. Щипцы вылетают из пальцев, брусок падает не в воду, а на подставленный им войлочный мешок. Ратмир врезается в меня плечом, прижимает к решётке. Таисия накрывает металл вторым щитом и затягивает стяжку так, что кость трещит.

— Вы сами сказали не подходить! — кричит Лев. Лицо у него белое, здоровая рука держит мерку как дубинку. — Я слышал. Все слышали.

Первым приходит бешенство. Мальчишка ударил старшего сортировщика при свидетелях, выбил инструмент, сорвал почти завершённую операцию. Чувство горячее, удобное и совершенно чужое. Я называю про себя двор, людей, предмет. Вижу у ворот Ельцова с дощечкой, Брагина и работников. Краст уже идёт к нам, ожидая, что я выберу власть вместо правды.

— Ратмир, отпусти. Лев, руку покажи.

— У меня целая.

— Ту, которой бил. Если щит отдал разряд, будет ожог.

Лев медленно разжимает пальцы. Кожа красная от удара, следа функции нет. Я поднимаю мерку и возвращаю ему.

— Спасибо.

Он моргает, будто это слово оказалось опаснее ругани.

— За что?

— За правильную остановку. Ельцов, запишите: в тридцать четыре процента заражения старший сортировщик нарушил установленную изоляцию. Лев Туманов выбил инструмент и предотвратил контакт с неустановленным внутренним следом. Действовал правильно.

— Вы хотите внести это в официальный акт? — спрашивает Брагин от ворот.

— Иначе в следующий раз он решит, что должностную пластину бить нельзя.

Краст подходит к чёрному шнуру, но не переступает.

— Или старший сортировщик опасен для объекта и должен быть возвращён в яму.

— Опасен, — отвечаю я. — Поэтому рядом стоят люди, которым разрешено меня остановить. У вас такие есть?

Один из карабинщиков отводит взгляд. Тот самый, который ночью не нажал на спуск. Савва опускает ключ крана на пульт и растирает больное плечо.

— Запиши всё, Ельцов. И благодарность тоже. Чтобы потом никто не решил, будто бегунок полез под руку ради шутки.

Лев пытается улыбнуться, но губы дрожат.

— Бить сильнее в следующий раз?

— По инструменту. Мне он ещё нужен.

— Это уже сложная наука. Я рассчитывал по голове.

Смех выходит коротким и неровным. Он не снимает страх, только возвращает людям собственные голоса. Ратмир остаётся рядом со мной, пока Таисия завязывает поверх двойного щита чёрный шнур с четырьмя узлами. Новый знак означает: не приближаться даже старшему сортировщику. Лев затягивает последний узел сам.

***

Серебро исчезает из капель, и эфирный ливень снова становится холодным дождём. Башни гудят по одной, сбрасывая остаток в раму Саввы; тормозные плиты держат заряд, шлак между ними остывает под струями. Таисия не разрешает разбирать носитель: замки получили новый предмет, фонари — завершённое освещение, ножницы — раскроенный войлок, но безопасный остаток ещё не передан и не подписан. Для завершения циклов нужны сухой инструмент и люди, которые не падают от усталости.

За воротами рабочие возвращаются сами, хотя Брагин не успевает отменить эвакуацию. Одни приносят доски, другие мешки с песком, кто-то ставит на камень котёл с горячей водой. Савва принимает помощь без благодарностей и выдаёт работу по одной команде. Ратмир открывает центральную дорожку только для дерева и людей без металла. Аглая забирает у секретаря журналы, проверяет сухие углы и первым делом вписывает фамилию Льва в строку аварийной остановки.

— Пиши «ударил старшего сортировщика», — просит он, заглядывая через плечо. — Иначе дома не поверят.

— Напишу «применил мерный инструмент по назначению».

— У него назначение длину мерить.

— Теперь ещё и глубину глупости.

Брагин требует расчёт, дошла ли волна до квартала. Городской артефактор ставит две контрольные пластины в выпускной канал. Обе остаются серыми. С Литейной улицы прибегает мокрый мальчишка из красильни и сообщает, что створы дёрнулись один раз, накопители не проснулись, вода в бане пахнет только трубами. Для Палаты это ещё не доказательство спасения. Для людей, чьи дома остались на месте, вполне.

Смотритель снимает промокшую шляпу и подходит к нам без стражников.

— Приказ об эвакуации вы нарушили.

— Я остался один, — говорю я. — Остальные выбрали сами.

— Это не уменьшает риск.

— Зато не прячет его под словом «служебный».

Он смотрит на Савву. Тот подтверждает, что приказа остаться не было. Таисия перечисляет четыре разомкнутых узла, физический носитель и состояние башен. Аглая называет время, Ратмир — число людей в чаше, Лев показывает мерку и не к месту улыбается. Брагин получает шесть версий одной операции, которые совпадают в действиях и расходятся только в оценке моего здравомыслия.

— Двор удержан, сброс в городской канал не зарегистрирован, — говорит он секретарю. — Временный старший сортировщик сохраняет должность до ревизии. Отдельно отметить добровольное участие смены.

— И заражение, — добавляет Таисия.

Краст поворачивается к ней слишком быстро.

— Какое заражение?

— Рабочее. После четырёх контактов Ратников потерял несколько секунд и нарушил собственный запрет. Я отстраняю его от инструмента до осмотра.

Она произносит это при всех, не оставляя мне возможности спрятать слабость и Красту — возможности обнаружить её первым. Брагин требует цифру. Я отвечаю: тридцать четыре процента. Городской артефактор отступает на шаг. Работники остаются на месте.

— Тридцать четыре — достаточное основание для изоляции, — говорит Брагин.

— По городской норме для одного непрерывного следа, — возражает Таисия. — Здесь три разделённых и один памятный. Изоляция без завершения циклов закрепит их. Нужны наблюдение, журнал движений и право любого члена смены остановить Ратникова.

— Такое право у них уже есть, — говорит Савва. — Один проверил.

Лев прячет мерку за спину. Брагин долго смотрит на чёрный шнур вокруг поддельного бруска, затем ставит подпись под записью Ельцова. Допуск первого уровня существует только в строках, которые вижу я; официально мне оставляют пластину и добавляют условие, способное превратить команду в надзирателей. Странным образом от этого дышать легче. Красту нужен один тайный срыв, а мы сделали его общей записью.

Когда вода в первом дворе опускается ниже подошв, у седьмой опоры проваливается полоса шлака. Никто не замечает сразу: Савва занят рамой, Таисия проверяет мне пульс, Аглая сушит карту над закрытым фонарём. Потом из-под Чёрной печи доносится протяжный скрежет. Ратмир поднимает щит, рабочие замирают, ожидая новой функции. Вместо неё из размокшей насыпи выдавливает лист тёмного металла шириной в две двери.

Красная линия на карте Сеньки приходит именно сюда. Мы не копаем, только отводим воду деревянными лопатами и снимаем шлак сверху, чтобы не нагрузить неизвестную конструкцию. Металл продолжается вниз. На нём нет ручки, зато по краю проступает утопленный шов и круглый паз под служебный знак. Таисия достаёт обломок жетона Вторичного круга, но не приближает к двери.

— Сначала закончим то, что уже открыли, — говорит она.

— Наконец-то разумный человек на полигоне, — замечает Савва.

— Я говорила не о вас.

Аглая совмещает карту с официальным планом. В казённой схеме на этом месте стоит глухая кладка между шестой шахтой и фундаментом печи. Подпольный маршрут проходит через металл и уходит дальше, к квадрату с цифрой «7». Краст требует оградить находку до прибытия людей Вересовых. Брагин отвечает, что объект находится под городской ревизией и до выяснения принадлежности останется за печатью Палаты. Вежливые слова впервые закрывают что-то от Дома, а не для него.

Мы очищаем верхний край. Буквы показываются медленно: сначала длинная вертикаль, затем круг, потом целое слово под слоем зелёной окиси. Лев читает по складам, Аглая поправляет третью букву. Таисия стоит рядом со мной и следит не за надписью, а за моей правой рукой. Я держу обе ладони на виду. Когда последний ком мокрого шлака сползает с металла, под Чёрной печью открывается выцветшая строка: «Управление Вторичного круга». Дверь уходит в землю, и паз на ней точь-в-точь повторяет обломок жетона, который система узнала раньше нас.

Глава 6. Полигон № 13

К утру дождь вымывает с двери зелёную грязь, зато добавляет к надписи печать Палаты, две карабинные скобы и Ельцова на табурете под брезентом. За его спиной остывает Чёрная печь; металл стонет низко, почти по-человечески. После ночной смены мне тоже есть чем стонать: правое запястье распухло, во рту держится вкус медной монеты, пальцы хотят то сомкнуться, то повернуть невидимую дужку. Я держу кружку обеими ладонями и называю предметы вокруг, пока они снова не становятся вещами, а не командами.

Таисия не разрешает подойти к двери, пока мы не завершаем ночные циклы. Ножничные лезвия после подписи получает Савва для аварийного резака, медь из фонарной кассеты — сама Таисия, сталь замков Аглая записывает за Ратмиром на ремонт ворот, а остывшие тормозные плиты передают весовой как контрольные грузы. Я вслух называю законченную функцию и получателя каждого остатка. После четвёртой записи из носа уходит запах портновского мела, рука перестаёт искать чужой замок, а цифра заражения снижается до двадцати девяти.

— Двадцать девять, — говорю я, когда бесцветная цифра гаснет.