Невеста по договору

– Учту.

Она встала, протянула руку:

– Партнёры?

Он пожал. Её ладонь была тёплой и сухой, а пальцы чуть дрогнули в его руке и быстро отдёрнулись.

– Партнёры, – сказал он.

Она вышла, а он остался сидеть над договором, на котором теперь стояли две подписи. Ему казалось, что он сделал самую рациональную вещь в своей жизни. Всё было проверено, посчитано, описано.

Только на последней странице, рядом с её подписью, она зачем-то нарисовала маленькую метлу. И он, сам не понимая зачем, не стал это зачёркивать.

Что дальше. Главы 4–6: первая репетиция «любви» (они учатся держаться за руки на людях и срываются в смех), знакомство Полины с бабушкой Матвея и первый семейный ужин, на котором Эдуард начинает проверять легенду. Пишу?

Глава 4

Он назначил первую репетицию на субботу, на девять утра. В парке.

Я узнала об этом из сообщения, которое пришло в пятницу в 23:47. Там было написано: «Суббота, 9:00, Нескучный сад, у главного входа. Форма одежды: без парика. М. Р.».

Я перечитала сообщение три раза и ответила: «А если пойдёт дождь?»

Через минуту пришёл ответ: «Дождя не будет».

«Откуда вы знаете?»

«Я смотрел прогноз».

Я положила телефон на тумбочку и посмотрела на бабушку, которая сидела в кресле у окна с вязанием и делала вид, что не подслушивает.

– Это он? – спросила она.

– Кто?

– Этот твой клиент.

– Бабушка, я сказала тебе, что мы будем играть пару на юбилее. Это работа. Три месяца, хороший гонорар.

– Хороший, – согласилась бабушка. – Шестьсот тысяч. Я слышала, как ты говорила по телефону с Ларисой.

– Бабушка!

– А что бабушка? У меня слух отличный. Только вот не верю я в такие истории. Когда мужчина платит женщине за три месяца, он покупает не три месяца.

– Он покупает вид.

– Вид – это уже много.

Она вернулась к вязанию. Я ушла на кухню и долго мыла одну и ту же чашку.

В субботу дождя не было. Было серое, ясное, холодное утро, пахло прелой листвой и мокрым асфальтом. Матвей стоял у входа в парк в тёмном пальто и держал в руках два бумажных стакана. Выглядел он так, будто пришёл на встречу с партнёрами и ждёт, что они опоздают.

– Вы пришли без парика, – сказал он.

– Вы просили.

– Это хорошо.

Он протянул мне стакан. Чай. Опять чай, горячий, сладкий, с лимоном.

– Откуда вы знаете, что я не пью кофе по утрам?

– Не знаю. Просто решил, что вы любите чай.

– Угадали.

– Я не угадываю. Я предполагаю.

– Какая разница?

– Предположение обосновано.

– Чем?

– Вы три дня назад купили капучино на овсяном молоке, а потом устроили скандал из-за цены. Люди, которые переживают из-за сорока рублей, редко пьют кофе без необходимости.

Я хотела обидеться, но получилось рассмеяться.

– Вы пугающе внимательный.

– Это профессиональное.

Мы пошли по аллее. Вокруг бегали люди в ярких куртках, катились коляски, лаяла собака, и всё это выглядело таким нормальным, что наша сделка казалась ещё более нелепой.

– План на сегодня, – сказал Матвей. – Первое: легенда. Второе: контакт. Третье: реакции.

– Что значит «контакт»?

– Нам нужно научиться касаться друг друга так, чтобы это выглядело естественно.

– А сейчас не выглядит?

– Сейчас мы идём в метре друг от друга и держим стаканы, как два человека, которые ждут автобус.

Он был прав. Я невольно придвинулась ближе, и он тут же отстранился на ту же дистанцию. Мы походили на двух магнитов с одинаковым зарядом.

– Давайте начнём с руки, – сказал он.

– С чьей?

– С вашей.

Он поставил стакан на ближайшую скамейку, медленно, как человек, который сомневается в собственном решении, и протянул мне открытую ладонь. Я смотрела на неё секунд пять. Большая, с длинными пальцами и короткими ровными ногтями. На указательном виднелся маленький шрам.

– Откуда шрам? – спросила я.

– Порезался ножом, когда учился делать нарезку для сэндвичей. В девятнадцать лет. Я работал на кухне.

– Вы работали на кухне?

– Два года. Это мало кто знает.

Я вложила руку в его ладонь. Она была тёплой, суше и жёстче моей, и сжал он её совсем немного, осторожно, как будто держал что-то хрупкое.

– Нормально? – спросил он.

– Нормально.

– Слишком крепко?

– Нет.

– Слишком слабо?

– Матвей Андреевич.

– Да.

– Вы держите мою руку так, будто это важный документ.

Он посмотрел вниз.

– Так лучше?

Он слегка расслабил пальцы, и вышло ещё хуже. Моя ладонь повисла в его руке, как рыба на крючке.

– Нет, – сказала я. – Так вы держите руку человека, которому собираетесь сообщить плохие новости.

– А как держат руку невесты?

– Не знаю. Я никогда не была невестой.

Мы остановились. Мимо пробежала девушка в наушниках, оглянулась на нас с любопытством.

– Хорошо, – сказал он. – Давайте попробуем иначе. Представьте, что мы идём по улице, и мне нужно, чтобы вы не потерялись.

– В толпе?

– Да.

– Тогда держите крепче. И не смотрите на руки.

Он сжал мои пальцы сильнее. Я невольно придвинулась, и мы пошли по аллее, как нормальные люди, рядом, плечом к плечу, сцепленными руками. Это оказалось неожиданно приятно. Как будто в мире на секунду стало на один процент меньше хаоса.

– Теперь легенда, – сказал он. – Как мы познакомились?

– В кофейне, – сказала я.

– Это правда.

– Именно поэтому её проще запомнить. Я устроила скандал из-за налога на воздух, вы отменили сбор.

– Вы выкрикнули, что у меня нет сочувствия.

– Нет, это вы сказали, что у вас его нет.

– А потом?

– Потом вы пришли на мой корпоратив.

– Это не годится. Дед сразу заподозрит.

– Почему?

– Потому что у деда в голове слово «корпоратив» вызывает ассоциации с фуршетом и неприличными шутками.

– Тогда придумаем другое. Вы пришли на репетицию детского спектакля.

Он остановился.

– Что?

– Вы нашли мою листовку, позвонили мне, потому что вам срочно нужна была Баба-яга на мероприятие в вашу компанию. Я приехала, мы заспорили о гонораре. Вы влюбились в меня за пять минут, потому что я сказала вам правду.

– Я не влюбляюсь за пять минут.

– Это легенда, Матвей Андреевич. В легендах влюбляются за пять минут.

Он смотрел на меня несколько секунд.

– Вы правда хорошо это придумываете.

– Я режиссёр.

– Тогда дальше. Как я сделал предложение?

– Вы сделали его на кухне.

– Почему на кухне?

– Потому что вы готовили ужин, не смогли поджарить яичницу и расстроились. А я сказала, что всё равно выйду за вас, потому что вы единственный человек, который признаёт свои ошибки.

– Откуда вы знаете, что я не умею жарить яичницу?

– Не знаю. Я придумываю.

– Это правда, – сказал он тихо. – Я действительно не умею.

Я расхохоталась. Он смотрел на меня, и в его лице было что-то странное: растерянность, смешанная с интересом.

– Вы сейчас смеялись надо мной.

– Над ситуацией.

– Это разные вещи.

– Для вас, наверное.

Мы дошли до скамейки у пруда. Он усадил меня, сам остался стоять, как всегда прямой, как будто ждал команды.

– Следующий этап: жесты, – сказал он. – Мне нужно уметь обнять вас за талию, не вызывая подозрений.

– Давайте.

Он положил руку мне на спину. Движение вышло осторожным, почти робким. Я чувствовала тепло его ладони через пальто, и вдруг поняла, что дышу реже обычного.

– Нормально? – спросил он.

– Да.

– Вы напряжены.

– Вы тоже.

– Я не напряжён.

– У вас жилка на виске бьётся.

Он коснулся виска, и в этот момент я не выдержала и рассмеялась снова, уже по-настоящему, до слёз. Он смотрел на меня, как будто хотел рассердиться, но не мог.

– Мы никогда не сыграем это на семейном ужине, – сказала я, вытирая глаза.

– Мы сыграем.

– Вы уверены?

– У нас три месяца.

– Три месяца и четырнадцать правил.

– Пятнадцать, – поправил он. – Пункт про штраф за обоюдное нарушение вы сами добавили.

– Вы выучили договор наизусть?

– Я написал его.

– Но вы не помните, что подписали на последней странице?

– Что?

– Метлу.

Он помолчал.

– Я заметил.

– И не зачеркнули.

– Не зачеркнул.

Он смотрел на меня так, что мне вдруг захотелось отвести глаза. Но я не отвела. И он тоже.

Где-то вдалеке залаяла собака. Ветер сорвал с дерева жёлтый лист, и он упал мне на колени. Матвей наклонился и аккуратно, двумя пальцами, взял его и положил на скамейку.

– Репетиция окончена, – сказал он. – Следующая в среду.

– Куда?

– Расскажу позже.

Он ушёл, не оглянувшись. А я осталась сидеть на скамейке и смотрела на жёлтый лист и на свою ладонь, которая всё ещё хранила тепло его пальцев.

Это работа, повторила я себе. Просто работа.

Но почему-то в тот момент мне хотелось, чтобы репетиция не заканчивалась.

Глава 5

В среду он повёл меня знакомиться с бабушкой.

То есть сначала он спросил, можно ли ему прийти. Это было самое неожиданное в нашем договоре: Матвей, которого я представляла человеком, привыкшим приказывать, на самом деле спрашивал разрешения почти на всё. Он писал: «Можно ли заехать в среду? Хочу познакомиться с вашими близкими, чтобы в случае вопросов деда у меня были правдоподобные детали».

Я ответила: «Бабушка не знает про договор. Я сказала ей, что мы просто играем пару для вашего дедушки».

«Значит, правдоподобные детали включают то, что вы ей сказали?»

«Да».

«Принято».

Принято. Он всегда писал «принято», как будто я присылала ему отчёты.

Бабушка к его приезду готовилась, как к инспекции. Она встала в шесть утра, достала из шкафа скатерть, которую мы использовали только на Новый год, испекла три вида пирожков и расставила на столе всё, что стояло в кладовке: соленья, маринады, варенья и ту самую банку огурцов с хреном, от которой у соседей слезились глаза за три этажа.

– Бабушка, он приедет на двадцать минут, – сказала я.

– Он приедет знакомиться, – возразила она. – Это серьёзное дело. Я должна показать, что у нас не бедные люди.

– Мы бедные люди.

– Не при нём.

Матвей приехал ровно в семь вечера. Я услышала звонок и пошла открывать, а когда открыла, чуть не рассмеялась. Он стоял на пороге с огромным букетом белых хризантем, пакетом из кондитерской и бутылкой вина. Весь в чёрном, как на похоронах.

– Это для вашей бабушки, – сказал он. – Я не знал, что принято приносить.

– Вы принесли всё.

– Я перестраховался.

Бабушка вышла из кухни в фартуке с вышитыми петухами. Она остановилась на пороге, посмотрела на Матвея снизу вверх, оглядела его с головы до ног и вынесла молчаливый вердикт, который я привыкла читать по её глазам: «Высокий. Худой. Слишком серьёзный. Посмотрим».

– Здравствуйте, – сказал он. – Матвей.

– Нина Петровна.

– Очень приятно.

– Приятно будет после ужина, – сказала бабушка. – Проходите.

Мы сели за стол. Бабушка поставила перед Матвеем тарелку супа, которого хватило бы на троих, и села напротив с видом следователя.

– Значит, вы тот самый, кто хочет жениться на моей внучке.

– Фиктивно, – поправила я.

– Для вида, – сказал он.

– Я поняла, – отрезала бабушка. – Но вид тоже налагает обязательства. Вы кем работаете?

– Владею сетью кофеен.

– Много?

– Сорок две.

– А образование?

– Экономическое. МГУ.

– Родители живы?

– Отец умер. Мать живёт в Португалии.

– С кем вы живёте?

– Один.

– Это плохо, – сказала бабушка. – Мужчина, который живёт один, обычно либо очень умный, либо очень избалованный.

– Бабушка, – прошипела я.

– Я просто спрашиваю.

Матвей положил ложку и посмотрел на неё внимательно.

– Я не избалованный, – сказал он. – Скорее, невнимательный. Мне говорили, что я не умею замечать людей.

– Кто говорил?

– Бывшая девушка.

– Вы любили её?

– Я думал, что да.

– А теперь?

– Теперь думаю, что она была права.

Бабушка прищурилась. Я видела, как она его оценивает. Это был взгляд, которым она встречала всех моих поклонников, и ни один не выдерживал.

– Ешьте суп, – сказала она наконец. – Остынет.

Он ел. Медленно, аккуратно, как человек, который не привык ужинать в гостях. Потом бабушка поставила перед ним тарелку с солёными огурцами и произнесла торжественно:

– Попробуйте.

Матвей взял огурец. Откусил. И я увидела, как у него на лице расцвело нечто очень странное: смесь потрясения, боли и благоговения.

– Это...

– Это хрен, – сказала бабушка. – Мой собственный, с дачи. Хотите воды?

– Нет.

– Хотите чаю?

– Нет.

– Тогда ешьте.

Он съел весь огурец. Потом второй. Слёзы текли у него по лицу, но он не издал ни звука, не взял стакан и не отвёл взгляда. Это был, пожалуй, самый героический поступок, который я видела в жизни.

– Матвей, – прошептала я. – Вам не обязательно.

– Обязательно.

– Почему?

– Это экзамен.

Бабушка внимательно следила за нами. Когда он доел третий огурец, она вдруг кивнула.

– Вы не сдаётесь, – сказала она.

– Не умею.

– Хорошо. – Бабушка поднялась, достала из шкафа бутылку настойки и три рюмки. – Тогда можно и выпить.

– Бабушка!

– Что? Он гость.

Мы выпили. Потом ещё раз. И где-то на третьей рюмке разговор потёк сам собой, как будто между нами растаял лёд. Бабушка рассказала, как познакомилась с дедом на танцах в доме офицеров. Матвей, неожиданно для себя, поведал про первую кофейню, которую открыл в подвале, где пахло сыростью и пиццей из соседней забегаловки. Я рассказала про Соню, восьмилетнюю фею с одним крылом. Мы смеялись, перебивали друг друга, и впервые за много дней я перестала чувствовать себя актрисой.

Около десяти вечера Матвей встал.

– Мне пора, – сказал он. – Спасибо за ужин, Нина Петровна.

– Заходите ещё.

– С удовольствием.

В прихожей он помедлил, потом повернулся ко мне.

– Ваша бабушка потрясающая.

– Она вас любит.

– Откуда вы знаете?

– Она налила вам третью рюмку. Это высшая степень доверия.

– Мне показалось, что она хотела меня отравить.

– Она не хотела. Если бы хотела, вы бы уже не стояли.

Он улыбнулся. По-настоящему, широко, с ямочками на щеках, которых я раньше не замечала. И у меня внутри что-то ёкнуло, мелко и неуместно, как будто я пропустила ступеньку.

– Полина.

– Да.

– Спасибо, что не сказали ей правду.

– Она догадается.

– Вы так думаете?

– Она знает всё. Просто пока не хочет говорить.

Он кивнул. Потом наклонился и очень осторожно, почти невесомо, поцеловал меня в щёку.

– Это что? – прошептала я.

– Репетиция, – сказал он. – Пункт четвёртый. Поцелуй в щёку допускается без записи.

– Вы нарушаете пункт пятый.

– Нет. Пятый про губы.

Он развернулся и вышел, оставив меня стоять в прихожей с горящей щекой и ощущением, что я снова забыла, как дышать.

Из кухни донёсся голос бабушки:

– Полина!

– Да?

– Этот мальчик очень хороший.

– Бабушка, это работа.

– Я не говорю про работу, – сказала бабушка. – Я говорю про мальчика.

Глава 6

Матвей

Семейные ужины у деда проходили по воскресеньям в половине седьмого, и Матвей ненавидел их с детства.

Это была традиция, которую Аркадий Ильич завёл ещё в девяносто втором году, когда семья только начинала богатеть, и с тех пор не менялась: большой дом в Барвихе, длинный стол в гостиной, горячее подаёт молчаливая домработница Галина, а во главе сидит дед и задаёт вопросы, на которые нельзя отвечать честно.

Он приехал на этот ужин с Полиной в шесть двадцать пять. В машине они молчали. Матвей вёл, она смотрела в окно. Кольцо, которое он купил в четверг, лежало у неё на пальце, и она всё время крутила его, словно проверяя, настоящее ли оно.

– Не крутите, – сказал он.

– Простите.

– Оно не слетит.

– Я не боюсь, что слетит. Я боюсь, что оно слишком красивое.

– Это нормально.

– Нет. Для фиктивной невесты оно не должно быть красивым. Оно должно быть как билет на метро.

– Дед в бриллиантах разбирается лучше, чем в людях. Если бы кольцо было дешёвым, он бы сразу понял.

– Откуда вы знаете?

– Я проверял.

Она фыркнула. Он краем глаза заметил, что она улыбается, и почему-то это его успокоило.

Дом деда встретил их светом во всех окнах. У крыльца стоял Эдуард, двоюродный брат, в бежевом пальто, с идеальной улыбкой и бокалом шампанского. Рядом с ним стояла Алёна, высокая блондинка в платье, которое стоило как годовая аренда небольшой квартиры.

– Матвей! – Эдуард раскинул руки. – Наконец-то. А это, как я понимаю, та самая невеста?

– Полина, – сказал Матвей. – Полина, это мой двоюродный брат Эдуард и его Алёна.

– Очень приятно, – сказала Полина и протянула руку.

Эдуард пожал её. Дольше, чем следовало.

– Мне говорили, что вы актриса.

– Режиссёр, – поправила она. – Детский театр.

– Как интересно. И где вы познакомились с Матвеем?

– В кофейне, – сказала она. – Я устроила скандал.

– Правда?

– Он отменил мне сервисный сбор.

– Матвей отменил сбор? – Эдуард рассмеялся. – Это невозможно. Матвей никогда ничего не отменяет.

– Бывают исключения, – сказал Матвей.

– Какие?

– Исключительные.

Он взял Полину за руку и повёл в дом. Её ладонь была холодной. Он слегка сжал пальцы и почувствовал, как она отвечает на пожатие.

В гостиной уже сидели остальные: тётя Рита, сестра отца, с вечным выражением недовольства; дядя Борис, муж Риты, молчаливый и сонный; двоюродная сестра Вера с мужем; и в кресле во главе стола, прямой и сухой, как дубовая палка, сидел дед. Рядом с ним на ковре лежал корги по имени Борщ и лениво поглядывал на гостей.

– Деда, – сказал Матвей. – Это Полина.

Аркадий Ильич поднял глаза. Они были светлые, выцветшие, но острые, как иглы.

– Подойдите, девушка.

Полина подошла. Матвей видел, как у неё чуть дрогнули плечи, но голос остался ровным:

– Здравствуйте, Аркадий Ильич.

– Здравствуйте. Садитесь рядом.

– Спасибо.

Она села на стул рядом с ним. Борщ поднялся, подошёл к ней, обнюхал колени и лёг у ног.

– Ему вы понравились, – сказал дед. – Это редкость.

– Я люблю собак.

– А детей?

– Работаю с ними.

– Замужем была?

– Нет.

– Почему?

– Не встретила человека, который выдержал бы мою бабушку, – сказала Полина.

За столом кто-то хмыкнул. Дед пристально посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

– Бабушка строгая?

– Очень.

– А Матвей её выдержал?

– Он съел три солёных огурца с хреном.

Теперь рассмеялись уже все, даже дядя Борис проснулся. Только Эдуард сидел с натянутой улыбкой и крутил в пальцах бокал.

Ужин начался. Галина разносила тарелки, дед задавал вопросы, а Матвей наблюдал за Полиной и ловил себя на том, что не слушает ничего, кроме неё. Она отвечала легко, остроумно, с живыми интонациями, которых не было ни в одной из их репетиций. Она рассказывала про детский спектакль, про Соню с одним крылом, про Бабу-ягу и про то, как однажды приняла директора банка за фокусника и попросила достать из шляпы кролика.

Дед слушал внимательно. Потом вдруг спросил:

– А как он сделал вам предложение?

Матвей замер. Это был вопрос, к которому они готовились, но он вдруг понял, что боится услышать ответ.

– На кухне, – сказала Полина.

– Почему на кухне?

– Потому что он готовил ужин. Хотел произвести впечатление.

– Получилось?

– Не очень.

– Что он приготовил?

– Яичницу.

– И?

– Она подгорела.

– И вы согласились?

– Да.

– Почему?

Полина повернулась к Матвею. Он увидел в её глазах что-то, чего не было в репетициях: серьёзность, смешанную с лёгким озорством.

– Потому что он единственный человек, который признал, что не умеет, – сказала она. – Все остальные притворяются, что умеют всё. А он сказал: «Я сжёг ужин. Я не умею. Но я хочу научиться». И я подумала, что это самое честное предложение, которое мне когда-либо делали.

За столом повисла тишина. Дед смотрел на неё долго, не мигая.

– Матвей, – сказал он наконец. – Это правда?

– Да, – сказал Матвей.

Он сам не понимал, почему ответил так твёрдо. Слова вышли сами, будто он действительно стоял на кухне с обгоревшей сковородкой и смотрел на женщину, которая смеётся и говорит «да».

– Хорошо, – сказал дед. – Тогда поцелуйтесь.

– Что? – вырвалось у Матвея.

– Поцелуйтесь. Здесь и сейчас. Я хочу увидеть, как вы это делаете.

Это не входило в договор. Матвей перевёл взгляд на Полину. Она сидела спокойно, но он видел, как у неё побелели костяшки пальцев на скатерти.