
Полная версия:
Стеклянный человек

Стеклянный человек
Стеклянный человек
Эль Фокс · «Тихий слой», книга 3
Глава 1. Заказ
Кофе в медной турке сбежал на плиту в четвёртый раз за неделю.
Мара стояла над шипящей коричневой лужей и смотрела на неё с тем же выражением, с каким когда-то смотрела на подозреваемых, которые в третий раз меняли показания. Турка была новая, блестящая, с длинной деревянной ручкой. Карточка с холодильника обещала, что Мара справится быстрее, чем за три дня. Прошло две недели.
— Я вас видела, — сказала она турке. — Вы ждали, пока я отвернусь.
Турка не ответила. Мара вытерла плиту, насыпала кофе заново и встала рядом, не сводя с неё глаз, как стоят над человеком, которого нельзя оставить без присмотра.
За окном лежал снег. Декабрь пришёл в город по-настоящему: сугробы до подоконников первого этажа, белые шапки на чугунных фонарях старого моста, лёд у берегов реки, а посередине чёрная полоса воды, над которой поднимался пар. До Нового года оставалось две недели. В доме напротив кто-то уже повесил на балкон гирлянду, и она мигала по ночам красным и зелёным, мешая Маре спать.
Спала она теперь лучше. Не каждую ночь, но лучше.
Город гудел, как всегда. Мара настраивала его по утрам, пока варился кофе, и за две недели он стал ей привычен, как бывает привычен шум моря людям, которые живут на берегу. Спальный район, где три недели назад зияла дыра, снова гудел ровно, с той же неврастенической густотой, что и раньше. На востоке, за складами, лежала тёплая глухая тишина, и Мара каждое утро смотрела в ту сторону дольше, чем нужно, и каждое утро отворачивалась.
Дориан не звонил. Мара тоже.
После скамейки у сторожки они виделись дважды. Оба раза по делу, оба раза он вёл себя так, будто ничего не было. Он учил её держать в слухе два голоса одновременно, поправлял, когда она сбивалась, варил в турке хороший кофе и ни разу не посмотрел на неё дольше нужного. Почти ни разу.
Сайлас звонил каждый вечер. Ничего не спрашивал, просто рассказывал, как прошёл день. Каждое утро он писал у себя на правой ладони её имя. Она знала это, хотя он больше не показывал.
Кофе в турке поднялся пенной шапкой. Мара сняла его с огня за секунду до того, как он перелился через край.
— Вот, — сказала она турке. — Видишь. Можем, когда захотим.
Телефон на подоконнике завибрировал.
— Вейл, — сказала Ада Линд. Она никогда не здоровалась. — Вы помните конверт?
Мара помнила. Белый, без марки, под стопкой газет на краю стола в подвале на Кожевенной. Крупные неровные буквы: «Архив. Срочно. Я вижу жену насквозь».
— Помню.
— Он пришёл сам, — сказала Ада. — Отправитель. Сидит у меня уже час. Пьёт третью чашку кофе и смотрит на кресло отца так, будто хочет в него сесть. Я его дважды отгоняла. Приезжайте, пока он не сел.
— Кто он?
Ада помолчала. Мара слышала в трубке, как она переставляет что-то на столе, тяжёлое, со стуком.
— Архитектор, — сказала Ада. — Очень хороший. Вы видели его работу, Вейл. Каждый, кто живёт в этом городе, видел.
— Какую?
— Новый мост, — сказала Ада и отключилась.
Подвал на Кожевенной был таким же, как две недели назад. Те же сводчатые потолки, те же стеллажи с папками, та же картотека во всю стену, с латунными рамками на ящиках. Те же зелёные лампы над длинным столом в дальнем зале. Кресло в углу первого зала стояло на своём месте, и вокруг него было чисто подметено.
Рядом с креслом, на расстоянии вытянутой руки, стоял человек.
Высокий, сухой, лет пятидесяти, в дорогом сером пальто, которое он так и не снял. Седые волосы коротко острижены, на висках серебро до белизны. Очки в тонкой стальной оправе. Он стоял и смотрел на кресло с выражением человека, который пять минут назад решил, что сейчас сядет, и до сих пор не понимает, почему не садится.
— Глеб Аркадьевич, — сказала Ада из дальнего зала, не поднимая головы от стола. — Если вы сядете в это кресло, я вас выгоню. Я предупреждала.
Человек вздрогнул и отступил от кресла на шаг.
— Простите, — сказал он. — Я не собирался. Просто… — Он посмотрел на кресло снова. — Хорошее кресло. Сейчас таких не делают. Вот эта линия подлокотника, видите, как она уходит в спинку? Одним движением. Это делал человек, который понимал, что такое опора.
— Это делал мебельный комбинат номер три в семьдесят восьмом году, — сказала Ада. — Вейл, это Глеб Аркадьевич Лаврин. Глеб Аркадьевич, это Мара Вейл. Она вам поможет. Кофе ей не наливайте, она привередливая.
Лаврин повернулся к Маре.
У него было лицо человека, который давно не спал и привык этого не показывать. Тонкий нос, твёрдый подбородок, глубокие складки от носа к уголкам рта. Глаза за стёклами очков светлые, внимательные, чуть воспалённые. Он протянул руку, и Мара пожала её. Рука была сухой и холодной.
Она прислушалась.
Под его голосом, под обычным шумом подвала, под щелчком кофеварки на подоконнике, звенело что-то тонкое и высокое, едва различимое, как звенит хрусталь, если провести мокрым пальцем по краю бокала. Звон шёл от Лаврина, вернее, откуда-то рядом с ним, на полшага в сторону, будто кто-то стоял у его левого плеча и держал этот бокал.
Мара посмотрела туда. Там не было ничего. Стеллаж с папками, тень на кирпичной стене.
— Вы видите? — спросил Лаврин тихо.
— Нет.
— А слышите?
Мара помедлила.
— Да, — сказала она.
Лаврин закрыл глаза. Плечи у него опустились, будто с них сняли мешок, который он долго нёс.
— Значит, я не сошёл с ума, — сказал он. — Спасибо. Мне это было важно.
Они сели за длинный стол в дальнем зале. Ада сидела во главе, как председатель, с блокнотом и перьевой ручкой. Лаврин напротив Мары. Перед ним стояли три пустые кофейные чашки, выстроенные в ряд по росту, ручками в одну сторону. Мара отметила это. Человек, который выравнивает пустые чашки, когда нервничает.
— Расскажите ей то, что рассказали мне, — сказала Ада.
Лаврин рассказывал так, как, наверное, защищал проекты: чётко, по порядку, с цифрами. Женат двадцать два года. Жена Инга, сорок восемь лет, реставратор, работает в городском музее, восстанавливает старые витражи. Детей нет. Дом в Заречье, на берегу реки, у самого нового моста. Дом он строил сам, по своему проекту, восемь лет назад. Стекло и сталь. Три стены из четырёх прозрачные.
— Инга хотела, — сказал он. — Она всю жизнь работает со стеклом. Говорила, хочет жить так, чтобы видеть реку из каждой комнаты. Я построил.
В сентябре он впервые увидел её насквозь.
— Буквально, — сказал Лаврин. — Я понимаю, как это звучит. Я тридцать лет работаю с конструкциями. Я знаю, что такое буквально. Она стояла у окна на кухне, утром, с чашкой, и свет падал сзади, с реки. И я увидел через её плечо реку. Не мимо плеча. Через. Как через стекло с лёгкой тонировкой. Секунду. Потом она повернулась, и всё было как обычно.
Он выровнял чашки, хотя они и так стояли ровно.
— Я решил, что устал. Тогда шёл тендер на новый проект, я спал по четыре часа. Потом это повторилось. В октябре чаще. Сейчас почти каждый день. Утром, вечером, когда она стоит против света. Руки. Плечо. Половина лица. Однажды я увидел сквозь её ладонь узор на скатерти.
— Она сама замечает? — спросила Мара.
Лаврин помолчал.
— Не знаю, — сказал он. — Я не спрашивал. Как спросить? «Дорогая, ты становишься прозрачной»? — Он коротко, невесело усмехнулся. — Она и так считает, что я слишком много работаю.
— А фигура?
Лаврин снял очки, потёр переносицу, надел обратно.
— Фигура появилась в ноябре, — сказал он. — Сначала я видел её только в отражениях. В окне вечером, когда снаружи темно и стекло работает как зеркало. Инга стоит у плиты, а в отражении рядом с ней ещё кто-то. Высокий. Прозрачный. Как будто вырезан из стекла и поставлен рядом. Я оборачиваюсь, в комнате никого. Смотрю в окно, стоит.
Он помолчал.
— И он говорит, — сказал Лаврин. — Я не слышу, но вижу, как двигаются губы. Он повторяет то, что она говорит. С задержкой. Она скажет мне что-нибудь, а через секунду в отражении он шевелит губами. Как эхо. Как будто передразнивает.
— Что она говорит?
Лаврин долго молчал.
— Неважно, — сказал он. — Обычные вещи. Что задержится в музее. Что была у подруги. Что устала.
Мара смотрела на него. На руки, на чашки, на очки. Ада во главе стола тоже смотрела на него, и Мара видела, что она думает то же самое. Неважно. Когда человек говорит «неважно» про единственное, что важно, он врёт. Или боится.
— Глеб Аркадьевич, — сказала Мара. — Вы думаете, она вам изменяет.
Лаврин вздрогнул. Потом медленно кивнул.
— Я думаю, это… — Он подбирал слова. — Я думаю, что эта штука в отражениях появилась, потому что она мне лжёт. Он повторяет её ложь. Я читал. Ада Генриховна дала мне почитать кое-что. Про то, что такие вещи рождаются из того, что не сказано. Из лжи. Я подумал: что ещё может быть? Двадцать два года вместе. Детей нет. Я много работаю. Она молодо выглядит, у неё в музее много молодых коллег. Она стала задерживаться. Стала уходить, когда звонит телефон.
Он развёл руками.
— Я не хочу знать, кто он, — сказал Лаврин. — Мне всё равно. Я хочу, чтобы она перестала исчезать. Я хочу, чтобы эта штука ушла из моего дома. Ада Генриховна сказала, вы умеете.
— Я Ада Романовна, — сказала Ада. — Генриховна была учительница из другого дела.
Лаврин посмотрел на неё растерянно.
— Простите. Я плохо сплю.
— Это заметно, — сказала Ада. — Покажите ей запись.
Лаврин достал из кармана пальто телефон. Тонкий, дорогой, в кожаном чехле. Открыл приложение домашних камер, долистал до нужного файла, положил телефон на стол экраном вверх и подвинул к Маре.
— Камера на кухне, — сказал он. — Я поставил три недели назад. Инга не знает. — Он помолчал. — Мне стыдно. Я никогда за ней не следил. Двадцать два года.
Мара посмотрела на экран.
Запись была чёрно-белая, широкоугольная, с лёгкой рыбьей кривизной по краям. Кухня. Большая, светлая, с длинной столешницей и вытяжкой из нержавейки. Задняя стена была сплошным окном, от пола до потолка, и за ним стоял вечер: чёрная вода, огни на том берегу, белая дуга моста, уходящая вверх, как струна.
В углу кадра время: 19:42, дата трёхдневной давности.
У плиты стояла женщина. Невысокая, стройная, с собранными на затылке светлыми волосами, в свободном свитере. Она что-то мешала в кастрюле, не оборачиваясь. В кадр вошёл Лаврин, в рубашке, без очков. Остановился у стола. Что-то сказал. Женщина ответила, не оборачиваясь, коротко. Он постоял, потом вышел из кадра.
Женщина осталась у плиты одна.
— Смотрите в окно, — сказал Лаврин тихо. — В отражение.
Мара смотрела.
Окно за спиной женщины было тёмным, и в нём, как в чёрном зеркале, отражалась кухня: столешница, вытяжка, свет над плитой, спина женщины. И рядом с её отражением, у левого плеча, стоял кто-то ещё.
Высокий, на голову выше её. Узкий. Его почти не было видно: контур, блик, лёгкое искажение света, как бывает, когда смотришь на мир через толстое стекло графина. Если бы Лаврин не сказал, куда смотреть, Мара решила бы, что это брак записи. Но фигура была. Плечи. Голова. Тонкие длинные руки, опущенные вдоль тела. Лица не было, только гладкий овал, в котором преломлялись огни моста за окном.
Женщина у плиты взяла ложку, попробовала, добавила соли.
Фигура в отражении шевельнулась. Наклонила голову к её плечу, как наклоняются, чтобы сказать что-то на ухо.
И Мара услышала.
Звука на записи не было, Лаврин выключил его, или камера не писала звук. Мара услышала по-другому, тем слухом, которым слышала дом Марчей и школьную тишину. Звон, тот самый, тонкий, хрустальный. И сквозь звон голос. Ломкий, высокий, будто говорили через стекло, а стекло дрожало от каждого слова.
Голос был мужской.
«Я на объекте».
Мара не шевельнулась.
Фигура в отражении выпрямилась. Женщина у плиты выключила конфорку и накрыла кастрюлю крышкой. Фигура снова наклонилась к её плечу.
«Я на объекте. Не жди. Я на объекте».
Голос был тот же. Сухой, чёткий, чуть уставший. С той интонацией, с которой люди произносят фразу, сказанную сотни раз и давно переставшую что-то значить. Мара слышала этот голос двадцать минут назад, когда он говорил про линию подлокотника, уходящую в спинку одним движением.
Она подняла глаза от телефона.
Лаврин сидел напротив, сложив руки на столе, и смотрел на неё. С надеждой. С тем выражением, с каким смотрят на врача, который только что посмотрел снимок.
— Вы что-нибудь слышите? — спросил он. — Что он говорит? Я двадцать раз пересматривал. Я не могу прочитать по губам. Что она мне врёт?
Мара смотрела на него.
Ада во главе стола отложила перьевую ручку. Очень тихо, будто боялась спугнуть. Она смотрела не на Лаврина. На Мару.
На экране телефона, в чёрном зеркале окна, стеклянная фигура медленно повернула гладкий безликий овал. От женского плеча. К камере.
Прямо в объектив.
Глава 2. Дом на воде
Лаврину Мара ничего не сказала.
Она смотрела на него через стол, на очки в стальной оправе, на три пустые чашки, выстроенные по росту, и понимала, что не может сказать «это вы». Жалость была ни при чём. Она не знала, что будет дальше. Если тихий родился из его лжи, а он сам ещё не знает, что лжёт так громко, что его ложь обросла стеклом и встала рядом с женой, что он сделает, когда узнает? Испугается и признается? Или начнёт лгать ещё больше, чтобы закрыть то, что уже открылось?
В доме Марчей Мара однажды надавила на Лидию раньше времени. Закончилось это ледяным полом гаража и словами Дориана: «Вы сейчас такая же».
— Мне нужно увидеть дом, — сказала она. — И вашу жену. Своими глазами.
Лаврин кивнул так быстро, будто ждал именно этого.
— Завтра суббота, — сказал он. — Инга дома. Я скажу ей… — Он замялся. — Я что-нибудь придумаю.
Ада во главе стола тихо фыркнула и ничего не сказала.
Когда Лаврин ушёл, она долго смотрела на закрытую дверь. Потом сказала, не оборачиваясь:
— Вы ему не сказали.
— Нет.
— А что сказал тот, в отражении?
Мара помолчала.
— «Я на объекте», — сказала она. — Его голосом.
Ада закрыла блокнот.
— Ну конечно, — сказала она. — Они всегда приходят ко мне с вопросом «что от меня скрывают». Ни один ещё не пришёл с вопросом «что скрываю я».
Дом Лавриных стоял на высоком берегу в Заречье, в двух сотнях метров от нового моста. Мара видела его раньше, издалека, из окна Сайласа: белая коробка над рекой, светящаяся по вечерам, как фонарь. Вблизи он оказался больше и страннее.
Стены были из стекла. Три из четырёх, от пола до плоской крыши, огромные цельные полотна в тонких стальных рамах. Четвёртая, обращённая к дороге, была глухой, бетонной, серой, без единого окна. Будто дом повернулся к городу спиной, а лицом к реке.
Над домом белой дугой поднимался новый мост. Отсюда, снизу, он казался бесконечным: тросы уходили вверх веером и пропадали в низком декабрьском небе.
Лаврин встретил её у глухой бетонной стены, где была дверь. В свитере, без пальто, с тем же лицом человека, который не спал.
— Я сказал ей, что вы из института строительной акустики, — сказал он вполголоса. — Что дом звенит, и я пригласил специалиста. Он правда звенит. Иногда по ночам. Я думал, это стекло на морозе.
Мара посмотрела на него.
— Хорошо, — сказала она.
Она шагнула за ним через порог, и звон обрушился на неё.
В подвале у Ады он был едва различим, тонкий, как звук мокрого пальца по краю бокала. Здесь он был везде. В стёклах, в стальных рамах, в стеклянных полках на кухне, в люстре из стеклянных трубок над обеденным столом. Он дрожал в воздухе, как дрожит воздух над асфальтом в жару. Высокий, ломкий, непрерывный. Мару будто посадили внутрь огромного хрустального бокала и всё время стучали по нему ложечкой.
Она остановилась в прихожей и сжала в кармане камень. Камень был тёплым.
Дом был красивым. Мара поняла это сразу, сквозь звон. Белые бетонные полы, тёплые от подогрева. Деревянная лестница без перил, ступени висели в воздухе, вделанные одним концом в бетонную стену. Огромная гостиная, переходящая в кухню, переходящая в мастерскую в дальнем конце. И везде река. Серая, широкая, с белыми закраинами льда у берегов. Она была за каждым окном, в каждой комнате, будто дом стоял не на берегу, а прямо на воде.
В мастерской за длинным столом сидела женщина.
Она склонилась над чем-то, разложенным на белой ткани, в очках-лупах на лбу, с тонкой кисточкой в руке. Перед ней на столе лежал витраж. Старый, в свинцовых переплётах, частично разобранный. Красные, синие, жёлтые куски стекла, разложенные рядами, как кусочки мозаики. Свет из окна падал сквозь них на белую ткань цветными пятнами.
— Инга, — сказал Лаврин. — Это Мара. Из института акустики. Я тебе говорил.
И в ту же секунду звон в доме изменился.
Он стал громче, на полтона выше, будто кто-то сильнее нажал на край бокала. И в звоне, совсем рядом, у левого плеча женщины за столом, ломкий мужской голос повторил:
«Из института акустики».
Мара посмотрела на окно за спиной Инги. Днём стекло почти ничего не отражало, слишком светло. Но там, где на стекле лежала тень от стальной рамы, в узкой тёмной полосе, на долю секунды мелькнул контур. Высокий, узкий. Мелькнул и пропал.
Инга подняла голову и сдвинула очки-лупы на макушку.
У неё было тонкое, умное лицо с острыми скулами и светлыми, почти прозрачными серыми глазами. Светлые волосы, собранные на затылке небрежным узлом, из которого торчал карандаш. Морщинки в уголках глаз, какие бывают у людей, которые много смеются или много щурятся над мелкой работой. Она посмотрела на Мару внимательно, сверху вниз и обратно.
Рука, державшая кисточку, лежала на белой ткани, в полосе света от окна. Мара смотрела на неё. Кончики пальцев, до первой фаланги, были прозрачнее остальной кожи. Сквозь них просвечивало синее пятно от витражного стекла на ткани.
— Здравствуйте, — сказала Инга. — Хотите кофе? Глеб варит отвратительный, но у меня есть турка.
Кофе Инга варила сама, в маленькой медной турке, такой же, как у Мары дома, только старой, потемневшей. Варила и не отходила от плиты, и кофе не сбежал. Мара смотрела на это с профессиональной завистью.
— Как вы это делаете? — спросила она.
— Что?
— Чтобы не сбежал.
Инга улыбнулась краем рта.
— Не отворачиваться, — сказала она. — Кофе сбегает, только когда на него не смотрят. Как мужья.
Лаврин у окна гостиной сделал вид, что не услышал.
Они пили кофе за длинным столом у окна. Лаврин сидел напротив жены, Мара сбоку. Звон в доме не прекращался ни на секунду. Он то усиливался, то затихал, и Мара, прислушиваясь, начала замечать закономерность.
Когда говорила Инга, звон был ровным. Фоновым. Как гул холодильника.
Когда говорил Лаврин, звон взлетал.
Не всегда. Не на каждой фразе. Лаврин сказал: «Кофе хороший». Звон не изменился. Лаврин сказал: «Мы построили этот дом восемь лет назад». Звон не изменился. Лаврин сказал: «Мара сейчас походит по дому, послушает стёкла, это займёт час». Звон дрогнул и взлетел, и у левого плеча Инги ломкий мужской голос повторил: «Это займёт час».
Инга подняла руку, чтобы поправить выбившуюся прядь.
Мара смотрела на эту руку. В полосе света от окна кончики пальцев были прозрачными. Теперь не до первой фаланги. До второй. Мара видела сквозь них серое небо над рекой.
Инга опустила руку на стол. Посмотрела на неё. На секунду, на одну долгую секунду, её лицо стало очень спокойным. Так спокойно смотрят на что-то, что видели уже много раз и решили не замечать.
Потом она убрала руку под стол.
— Глеб говорит, дом звенит по ночам, — сказала она Маре. — Я не слышу. Он говорит, это стекло. Я двадцать пять лет работаю со стеклом. Стекло так не звенит.
— А как? — спросила Мара.
Инга подумала.
— Стекло звенит, когда его вот-вот разобьют, — сказала она. — Перед самым ударом. Иногда я слышу, как витраж звенит у меня на столе за секунду до того, как я уроню на него пинцет. Всегда за секунду. Как будто оно знает.
Она посмотрела на мужа. Лаврин смотрел в окно.
Лаврин водил её по дому сам.
Спальня на втором этаже, на висячей лестнице без перил, где у Мары от каждого шага замирало сердце. Две стеклянные стены, кровать, развёрнутая к реке. Кабинет Лаврина, заваленный чертежами и макетами из белого картона. Гостевая комната. Ванная, где даже душевая кабина была из толстого рифлёного стекла.
Звон шёл за ними из комнаты в комнату. Мара слушала и молчала. Лаврин шёл впереди и тоже молчал. На пороге кабинета он остановился.
— Вы что-нибудь слышите? — спросил он. — Сейчас?
— Да.
— Что?
Мара посмотрела на него.
Она могла сказать ему сейчас. Здесь, в кабинете, вдали от жены. Сказать: вас. Я слышу вас. Каждый раз, когда вы ей врёте, ваша ложь встаёт рядом с ней из стекла и повторяет, и она исчезает. Ещё немного, и она станет как это окно.
Она видела, как он смотрит. С надеждой, с усталостью, с той готовностью услышать что угодно, кроме правды, которая бывает у людей, пришедших к врачу с уже поставленным самим себе диагнозом.
— Звон, — сказала Мара. — Пока только звон.
Лаврин кивнул. Разочарованно и с облегчением одновременно.
И тут Мара услышала голос.
Тот же голос, ломкий, стеклянный, из-за спины, из глубины дома, оттуда, где была кухня. Он говорил медленно, отчётливо, как говорят фразу, которую произнесут сейчас, через несколько секунд, и знают это заранее.
«Я сегодня задержусь. У нас сдача. Не жди».
Мара обернулась. За её спиной был пустой коридор и стеклянная стена, за стеклянной стеной река.
Лаврин стоял на пороге кабинета и смотрел на неё. Он ничего не слышал.
У него в кармане завибрировал телефон.
Он достал его, посмотрел на экран. Мара видела, как изменилось его лицо. Совсем немного: что-то в нём собралось, подтянулось, стало деловым и закрытым, как закрывается дверь кабинета. Он не стал отвечать. Сбросил вызов. Убрал телефон в карман.
— Простите, — сказал он. — Работа.
Он развернулся и пошёл вниз по висячей лестнице. Мара пошла за ним.
На кухне Инга мыла чашки. Стояла у раковины спиной к ним, лицом к стеклянной стене и реке. Лаврин остановился у стола. Помолчал.
— Инга, — сказал он. — Я сегодня задержусь. У нас сдача. Не жди.
Мара смотрела на руки Инги в раковине, в мыльной воде, в полосе серого дневного света от реки.
Они были прозрачными до запястий.
Глава 3. Мост Лаврина
Сайласу она рассказала в тот же вечер. Всё, с начала: конверт, подвал Ады, запись с камеры, мужской голос в отражении, руки Инги в мыльной воде.
Они сидели в его машине у её подъезда. Мотор работал, печка гудела. На заднем сиденье лежал Барон, рыжий, лохматый, и смотрел на Мару с выражением глубокой личной обиды: она заняла его место спереди.
— Сосед опять в больнице, — сказал Сайлас, перехватив её взгляд. — На неделю. Барон говорит, что больше не может оставаться один, у него от этого экзистенциальный кризис. Я ему верю.
Барон тяжело вздохнул и положил морду на спинку переднего сиденья, у самого Мариного уха. От него пахло снегом и собакой.
Сайлас слушал не перебивая. Когда она закончила, долго смотрел на заснеженную улицу за лобовым стеклом, на трещину, которая доползла уже почти до середины.
— Значит, врёт он, — сказал Сайлас. — А думает, что она.
— Да.
— И эта штука стоит рядом с ней, потому что он врёт ей.
— Да.
— И от каждой его лжи она становится прозрачнее.
— Да.
Сайлас помолчал.
— Ну, — сказал он. — Это, по крайней мере, логично. Впервые за два месяца что-то в этих ваших делах логично. Врёшь человеку, он для тебя исчезает. Я бы и без стеклянных мужиков так сказал.
Он достал телефон.
— Лаврин Глеб Аркадьевич, — сказал он, набирая. — Архитектурное бюро?
— «Лаврин и партнёры». На Набережной в Заречье.
— Сдача у них сегодня, говоришь?
— Он так сказал жене.
Сайлас кивнул, не отрываясь от экрана. Барон лизнул Мару в ухо. Она вытерла ухо рукавом.
— Дай мне до завтра, — сказал Сайлас.
Он позвонил в десять утра.
— Я капитан полиции, а не частный детектив, — сказал он вместо приветствия. — Поэтому я сделал всё за два часа, а не за неделю. Записывай. Никакой сдачи у них вчера не было. Последний проект бюро сдало в начале декабря, следующий в марте. Я позвонил их секретарю как налоговая. Она очень любезная девушка и очень боится налоговой.
— А что было вчера?

