Порочная сделка

Екатерина Павлова

Порочная сделка

Глава 0: Вводная

Молодая девушка девятнадцати лет сидела на широком деревянном подоконнике в университетской библиотеке. За окном стояла темнота и желтоватый свет ламп в читальном зале отражался от стекол. В библиотеке почти не было людей, только она, библиотекарь, пьющая чай в своем закутке и пара уставших и погруженных в учебу студентов.

Варвара, так звали девушку, спрыгнула с подоконника и начала размышлять: все выводы, к которым она приходила были пугающе логичны, но столь же невероятны. Не может же быть такого взаправду, что человек, довольно известный в узких кругах, уважаемый и, наконец, имеющий высочайшие в ее понимании моральные качества быть… да она даже в шутку не могла произнести такого вслух. Хотя прямо сейчас ее никто об этом не просит, поэтому читателю мы смело скажем. Не может ведь быть такого на самом деле, чтобы ее профессор был вампиром?

Глава 1: Костюм тройка

Она резко открыла глаза. Сознание, словно запутавшееся в мокром неводе сна, отчаянно цеплялось за последние обрывки забытья, но холодная реальность уже просачивалась сквозь веки. Рука сама потянулась к телефону. Семь утра. Цифры горели в полумгле безжалостным синим огнем. Она поднялась с кровати, и тело отозвалось тяжестью, глухим нежеланием начинать этот день. Палец щелкнул выключателем – и свет, острый и бесцеремонный, залил комнату, заставив отвернуться к окну, где за стеклом все так же висела та же свинцовая, безнадежная муть. Никто, думала она, прикрывая ладонью зевающий рот, никто на свете не любит этих утренних минут пробуждения по-настоящему. Вся эта болтовня о бодрости и продуктивности – полный бред.

Пробираясь в ванную, она включила свет в прихожей, и желтый отсвет упал на вещи, оставленные вечером: сумку и все еще мокрые от дождя и луж джинсы. Десять минут под шумом воды – и она вышла оттуда уже другой, с каплями влаги в темных волосах у шеи, с кожей, пахнущей мылом и розмарином, с холодной ясностью во взгляде. На кухне ждал свой черед кофе, горький и растворимый, и хлопья в белой миске. Такой завтрак был делом привычки, а не удовольствия, была бы воля Варвары – она бы отправилась в любимое кафе на Садовой, заказала бы вареники с вишней и сливочным сыром и запила бы их кружкой черного кофе, но на такие завтраки нужно время, да и немало средств, поэтому студентка, зевая и потягиваясь после поглощенных углеводов, размышляла о предстоящем дне.

Взгляд ее упал на джинсы, брошенные на спинку стула. Белая ткань была испещрена сероватыми подтеками, будто картой вчерашнего маршрута под дождем. Надежда проносить их два дня подряд рассыпалась в прах. Она с легким раздражением отвернулась к шкафу, где на вешалке висел серый костюм-тройка, строгий и безличный, как униформа. Он своим видом будто требовал безупречности, собранности, превращал любое движение в жест, требующий за собой весомых слов. Он правда ей очень нравился, надевая его она ощущала себя практически полноценным юристом, серьезной и смелой. Но сегодня ей было не до этого. Ее пальцы, будто движимые собственным желанием выбрали голубые джинсы, мягкие от многих стирок, черную водолазку, облегающую, как вторая кожа, а затем, после секундного колебания, темную футболку с надписью «Metallica». Она не была фанаткой, нет. Но в нескольких треках, таких, как «Unforgiven» и «Nothing Else Matters» было какое-то знакомое чувство, которое она понимала всей душой. Можно назвать это глупостью, конечно, но для покупки футболки не требуется сдавать экзаменов на понимание творчества Металлики, поэтому ее собственные поверхностные знания ничуть не смутили. Серьги-гвоздики, сумка, студенческий. И в последний момент, уже в прихожей, – легкое облако духов на основание шеи, горьковато-древесный шлейф и розмарин, который, как ей казалось, уже растворился в утреннем душе.

Подходя к тяжелым университетским дверям, она взглянула на телефон. 9:10. Времени в обрез, но на кофе – хватит. Она нырнула в кафетерий у раздевалки и вышла оттуда с картонным стаканчиком, согревавшим ладони.

В аудитории царил предлекционный гул и полумрак. Она проскользнула внутрь, и ее глаза, привыкшие к свету, медленно различали знакомые силуэты – Юля и Вера. Они сидели на своем обычном месте, во втором ряду, у длинного стола, испещренного поколениями резных букв и символов. Для нее был оставлен стул. Они что-то живо обсуждали, склонившись друг к другу, и не заметили ее.

– Привет мир, – ее голос прозвучал отчетливо, нарушая их беседу. Сумка опустилась на стол с негромким стуком.

Вера обернулась первой. Ее русая коса мягко легла на плечо. Темные, почти черные глаза встретились с ее взглядом, и в них мелькнула тихая улыбка.

– Варя! Ну как ты?

– Жива, – она села, освобождая руки для кофе. – Спасибо за место.

Аудитория заполнялась. Кто-то щелкнул выключателем, и люминесцентные лампы зажужжали, залив все резким, бездушным светом. В этот момент Юля, живая и стремительная, перегнулась через Веру, заставив ту ворчливо отодвинуться.

– Смотри, – прошептала Юля, и ее горячее дыхание коснулось уха. – Незнакомец. Кто бы это мог быть?

Она подняла взгляд, скользнув по лицам. И замерла. На широком подоконнике у дальней стены, в стороне от всех, сидел молодой человек. Он был бледен, как страница старой книги, а его поза – расслабленная и в то же время полная скрытого напряжения – словно отрицала суету вокруг. На нем был серый костюм-тройка, безупречного кроя, из ткани, которая даже при этом свете отливала благородной глубиной. Пиджак был перекинут через локоть, и его пальцы, длинные и тонкие, поправляли серебряную запонку на манжете. Свет лампы выхватывал из полутьмы его волосы – густые, волнистые, цвета темного янтаря, отливавшие медью. Это был редкий, волнующий оттенок, который невольно приковывал взгляд.

Он, казалось, не замечал никого, погруженный в созерцание своего рукава. Но вдруг, точно уловив фокус ее внимания, поднял голову. Не удостоив ее взглядом, а просто устремив очи в пространство перед собой. Затем он бесшумно спустил ноги с подоконника и встал. Движение было плавным, почти звериным в своей грации. Не глядя по сторонам, он направился к преподавательскому столу.

– Кажется, это наш ответ, – тихо выдохнула Варвара, обращаясь к Юле.

Та мгновенно выпрямилась, лицо ее стало гладким и внимательным. Молодой человек поставил кожаный портфель на стол. В аудитории воцарилась тишина, внезапная и полная. Он обвел взглядом комнату. Его глаза, серые и холодные, как вода в Неве ноябрьским утром, на мгновение остановились на их группе, затем медленно отклонились.

– Уважаемые студенты, – раздался его голос. Он был негромким, ровным, но в нем чувствовалась сила, сдерживаемая стальная пружина. Легкий, неуловимый акцент придавал словам странную, отстраненную музыкальность. – Меня зовут Виктор Александрович Вольберг. И с сегодняшнего дня я буду вести у вас курс особенной части Гражданского права.

Глава 2: Цезарь или Александр

Занятие нельзя было описать иначе, как восхитительное. Казалось, за все годы унылой академической муштры этот курс обещал стать тем редким бриллиантом, который находят в груде булыжников. Профессор не пользовался ни записями, ни презентациями, ничем, кроме собственного голоса – ровного, звучного, проникающего в самую глубь сознания. Этот голос ткал историю: он вел их от древнеримских форумов, где зарождались первые зыбкие понятия о чужом праве, через мрачные лабиринты средневековых торговых уложений, к стройным, холодным конструкциям современности. Он не просто излагал факты; он заставлял эпохи говорить друг с другом, а законы – отбрасывать длинные, причудливые тени на сегодняшний день.

Периодически голос умолкал. Он замолкал, когда кто-то из студентов, преодолев робость, поднимал руку. Но чаще тишину нарушал он сам, обращаясь к аудитории с вопросами, которые звучали не как экзаменационная ловушка, а как искреннее любопытство.

– Уважаемые коллеги, – произнес он, и в этом обращении чувствовалась не снисходительность, а странное равенство, – мы несколько отклонились от программных рамок первого занятия. Но раз уж коснулись темы культурного обмена в торговле… Скажите, знакомо ли вам понятие комплементарности культур1?

В аудитории повисла густая, плотная тишина. Варвара ощутила, как мысли в голове зашевелились, словно испуганные мыши. Она лихорадочно перебирала обрывки лекций первого курса. Что-то было… что-то связано с… фамилия мелькнула и исчезла, как серебристая чешуйка в мутной воде. «Петражицкий». Да, Петражицкий. Но что именно?

И в этот момент его взгляд упал на нее. Не скользнул, а именно упал, тяжелый и сфокусированный. Она сидела слишком близко, чтобы избежать этого столкновения. Ей показалось – всего на миг, – что уголки его губ дрогнули, наметив что-то вроде ободряющей тени улыбки. Но иллюзия рассеялась быстрее, чем возникла. А тишина вокруг сгущалась, становилась невыносимой, давя на барабанные перепонки.

– Меня зовут Варвара, – ее собственный голос прозвучал хрипло, будто со дна колодца. Она откашлялась. – Мне кажется, это связано с работами профессора Петражицкого. – Слова потекли увереннее, подпитываемые его неподвижным, внимательным взглядом. – Он писал о том, что культуры… заимствуют черты друг друга через торговлю, не подавляя, а обогащаясь. Приобретают общие черты.

Она закончила и рискнула поднять глаза. И увидела улыбку. Настоящую, не призрачную. Она не была насмешливой; в ней читалось одобрение, даже радость открытия. Варвара, сама того не осознавая, ответила легким, едва заметным движением губ.

Его улыбка стала шире, обнажив ровный ряд белых зубов.

– И вы совершенно правы, – произнес он, и голос его зазвучал теплее. – В следующий раз говорите смелее. Я, уверяю вас, не кусаюсь. – Улыбка внезапно погасла, уступив место выражению серьезной, почти суровой искренности. – Особенно за ответы на вопросы, которых нет в обязательном списке. Незнание – не порок. Это лишь указание на территорию, которую предстоит исследовать. А я здесь для того, чтобы помогать вам составлять карты. – Его глаза, серые и пронзительные, слегка сощурились. – Уверен, и я многого не знаю. Быть может, однажды именно вы прольете свет на какую-нибудь тень в моем понимании.

Он снова улыбнулся, окинув взглядом аудиторию. Казалось, после этих слов воздух в комнате изменился, стал заряженным иным, почти электрическим доверием. Тем временем лекция продолжалась:

– Как уже любезно напомнила нам Варвара, – при этих словах она ощутила, как жар стремительно поднимается к щекам, – комплементарность культур есть мирный обмен, диалог без диктата…

Вера повернула к ней голову.

– Ты покраснела, – прошептала она, констатируя очевидный факт.

– Здесь душно, – пробормотала Варя в ответ, ненавидя эту свою физиологическую откровенность.

– Несомненно, – ехидно парировала Вера.

Профессор между тем уже перекинул мост к новой теме.

– Итак, кто скажет мне, с кем воевал Юлий Цезарь?

С задних рядов донесся выкрик: «С галлами!»

– Разумеется, это вы знаете, – усмехнулся Виктор Александрович. – Цезарь оставил нам «Записки о Галльской войне»2. Мне довелось читать их на греческом, – он сделал небольшую паузу, и в ней чувствовалась не хвастовство, а тихая дань уважения к труду. – Вам, коллеги, в этом смысле повезло больше. Хотя… оригинал всегда открывает иные глубины. Но древнегреческий… своеобразен. Так вот. Цезарь описывал, как Рим, завоевывая, не отторгал провинции, а включал их, даровал права, считал равными. Создавал Пантеон для всех богов. Пытался понять, а не сломать. Позже именно римское право стало клеем для огромной империи, гармонизируя общество. Провинции сами хотели быть частью этого мира – ради порядка, правосудия, привилегий. Иной подход мы видим в империи Александра Македонского, которая распалась вскоре после смерти создателя. Почему?

Варя почувствовала знакомый толчок изнутри. Греция, Персия… это было ее давним, личным увлечением.

– Я думаю, – начала она, стараясь, чтобы голос звучал четко, – что Александр, при всей его гениальности полководца, не создал единой административной и правовой системы. Он удерживал власть личным авторитетом и силой. Его сатрапы3 держались страхом перед ним, а не лояльностью к системе. Любое восстание подавлялось, но система не работала сама по себе, без его фигуры.

Она замолчала, и теперь на нее смотрели не только профессор, но и десятки глаз однокурсников. Он же смотрел на нее без улыбки, оценивающе и пристально.

– Вы одновременно правы и ошибаетесь, – произнес он наконец. – Правы в констатации отсутствия системы. Ошибаетесь, не учитывая сути подхода. Александр не стремился к комплементарности. Он навязывал эллинизм сверху, не оставляя места для местных традиций. Его империя держалась на силе одного человека. Рим же, пусть и грубо, но вел диалог. Учитывал. И делал уступки. Это и есть ключ к долгосрочному успеху – как в империях, так и в договорах. Что естественно подводит нас к принципу свободы договора и… его границам.

Он говорил, а они слушали, затаив дыхание. Первая пара пролетела незаметно. Только шум из коридора и взгляд профессора на часы вернули их в реальность. Он прервался, бросив взгляд в окно, где тусклый свет боролся с вечными туманом и моросью.

– Полагаю, нам всем требуется передышка и, возможно, кофе, – сказал он, и в голосе вновь появились легкие, теплые нотки. – Лишать вас этого было бы с моей стороны тиранией. Увидимся через двадцать минут, коллеги.

Аудитория очнулась от коллективного транса. Задвигали стульями, зашептались. Варя перевела взгляд на подруг. Юля уже поднялась. Невысокая, крепко сбитая, с длинными светлыми волосами и руками, которые могли бы позировать для картины в духе Ренессанса, она обладала характером, далеким от кротости муз. Их споры были битвами титанов, но всегда заканчивались перемирием – обе умели вовремя остановиться. Юля молча выудила из сумки помаду, кошелек и мюсли-батончик, сунув первые два предмета в карманы.

– Иду в «Инжир» за чаем. И, возможно, круассаном. Вы? – спросила она, приподняв бровь.

– Сомневаешься в круассане? – уточнила Вера.

– Сомневаюсь, что они останутся, если мы будем медлить.

Варя тут же согласилась. Ей страстно захотелось слойки с сахарной глазурью из той самой университетской кофейни. «Инжир» был оазисом цветного стекла, неона и практичности с розетками у каждого столика – место, где скептические взгляды будущих юристов в классических костюмах встречались с дерзкими handmade-нарядами студентов-дизайнеров.

Захватив маленький столик, они погрузились в оживленное обсуждение. Прошедшее занятие казалось чудом. И конечно, предметом анализа стала личность преподавателя: безупречный, почти театральный академизм его костюма, аристократическая резкость черт, и наконец даже этот редкий оттенок волос – ни одна деталь не была вызывающей сама по себе, но вместе они создавали портрет необычайной притягательности. Но главное – талант. Талант зажигать и вовлекать. Каждая из них ощутила странную смесь: глубокое уважение к его интеллекту и внезапный, щемящий страх увидеть в этих пронзительных глазах разочарование. Откуда этот страх? Варвара редко позволяла кому-либо иметь над собой такую власть. Ее главным судьей всегда был ее собственный, неумолимый внутренний голос. Но сейчас ей казалось, что разочарование на его лице отняло бы что-то важное, чего она даже не успела осознать, но уже боялась лишиться.

Эти мысли преследовали ее всю дорогу домой после пар. Профессор провел еще одну пару, посвященную свободе договора и существу сделок. Она больше не отвечала, а его взгляд, казалось, парил над всеми, не выделяя никого. Лекция была вводной и во многом затрагивала исторический контекст возникновения тех или иных правовых институтов. Варя не могла отделаться от мысли о том, что ее новый преподаватель был подобен глашатаю, говорящему от имени самой Истории. Лишь однажды, всего на миг, ей показалось, что его взгляд скользнул по логотипу на ее футболке, и в его глубине что-то дрогнуло, потеплело. Но, скорее всего, это была лишь игра света и ее собственного, разгоряченного воображения.

Глава 3: Порочная сделка

Домашнее задание было не просто внушительным. Оно внушало ужас. Мало того, что оно состояло из обширных теоретических вопросов, которые необходимо было детально изучить, но также из решения задач, а также поиска довольно приличного количества судебной практики. Учитывая, что занятия в университете длились весь день на письменные задания оставались только вечера и выходные, это не могло не угнетать: казалось, что вся жизнь Вари посвящена одному лишь служению Фемиде.

Хуже этого было только осознание того факта, что учеба дома совершенно не идет: то стул казался слишком неудобным, то свет косо падал прямо на монитор компьютера, да и вообще на Варвару очень осуждающе смотрела гора посуды в кухонной раковине. В довершение всего выяснилось, что у студентов нет удаленного доступа к юридическим поисковым системам, а без них найти качественную судебную практику не представлялось возможным. Конечно, можно было извернуться и найти что-то на бесплатных ресурсах, но это заняло бы невероятное количество времени. Именно поэтому Варя в четыре часа после полудня отправилась в мекку всех студентов Санкт-Петербурга – Российскую национальную библиотеку. Пока однокурсники корпели над Шершеневичем4 и Мейером5 в электронной библиотеке, Варвара, движимая смутным романтизмом, задумала помимо формального поиска судебной практики запросить в читальном зале какую-нибудь совершенно старинную судебную практику. Не потому что ей захотелось выделиться среди одногруппников, вовсе нет, просто сама возможность найти какое-нибудь покрытое мраком времени дело с флером мистики и загадки подталкивала ее к усердной работе, она решила оставить поиски напоследок, словно десерт, после кропотливой и долгой работы с теорией.

Варвара любила Российскую национальную библиотеку не за её величие, а за её запах. Здесь, в старом здании на углу Невского и Садовой, пахло не пылью, а временем – сухой бумагой, кожей переплетов и, как ей казалось, чужими тайнами. Поднимаясь по белой мраморной лестнице, Варя задумалась, что в следующий раз нужно будет обязательно взять с собой свитер, ну или по крайней мере теплый шарф – в помещении с высоким потолком было прохладно и она пожалела, что кроме тонкой хлопковой кофты и термобелья на ней нет еще и третьего теплого слоя одежды. Вообще у нее часто создавалось впечатление, что она мерзнет сильнее остальных своих друзей – в ее комнате всегда было жарко, а спать она предпочитала под одеялом даже летом.

Поежившись, она, слегка навалившись на дверь, вошла в читальный зал отдела рукописей. Он напоминал склеп, освещенный зеленым абажуром: высокие своды, тяжелая дубовая мебель, лица коллег-исследователей, бледные и отрешенные, как у восковых фигур. Варя подошла к ближайшему свободному столу, перекинула сумку через спинку стула, достала ноутбук и принялась за работу. Часы за учебой пролетели незаметно и несмотря на то, что на улице начало смеркаться она решила не отступать от своей главной цели, а именно найти то самое необычное старинное дело, ей подумалось, что если удастся обнаружить нечто совершенно удивительное, то быть может стоит попросить Виктора Александровича стать ее научным руководителем? Ее невероятно увлекла тема сделок с пороками воли и содержания, и она собиралась найти что-то соответствующее этой теме.

– Простите, уважаемая…? – Варвара слегка замялась под пристальным взглядом библиотекаря. – Не могли бы вы достать мне нечто похожее на описи фондов помещичьих усадеб девятнадцатого века? – только договорив всю эту фразу она поняла как странно это в действительности прозвучало.

– Женщина же будто этим словам совершенно не удивилась. И вправду – подумала Варя, – здесь явно сидят люди, глубоко погруженные в темы своих научных изысканий, наверное, мой запрос не слишком экстравагантен. Тем временем библиотекарь в зеленом платье и очках половинках вернулась с увесистой кожаной папкой:

– Прошу. Описи фонда помещичьих усадеб Псковской губернии за 1887 год. Вам подходит? – библиотекарь взглянула на Варвару исподлобья, ее очки слегка блеснули в свете ламп.

– Благодарю вас! Думаю, для этого вечера мне этого более чем достаточно. Варя, подхватив увесистую папку двинулась к столу, где оставила свои вещи. Перевернув первые страницы, она наткнулась на кипы довольно нудных документов, в основном это были какие-то купчие на дрова или закладные на пустоши. Ближе к середине папки она начала разочаровываться в собственном замысле – это было и впрямь самонадеянно думать, что она способна найти среди подобных документов нечто выдающееся. Ведь несмотря на то, что времена изменились – люди остались те же, с теми же проблемами и пороками… да и вообще романтизация девятнадцатого века – это вина кинематографа и расцвета классической литературы тех лет. С этими мыслями она уже готовилась захлопнуть папку, как вдруг увидела его. Это было несомненно то, что она искала, а может даже лучше – дело № 34-д. Это был договор, написанный каллиграфическим почерком с витиеватыми росчерками, на бумаге верже с филигранями. Бумага отличалась от других в этой папке, и, несмотря на возраст едва пожелтела. Договор лежал в отдельном конверте, перетянутый суровой ниткой, словно архивариусы прошлого пытались запечатать не столько документ, сколько саму его суть. Варя принялась читать:

«Тысяча восемьсот восемьдесят пятого года, марта в двадцать третий день, я, нижеподписавшийся, отставной поручик Алексей Иванович Шереметьев, находясь в здравом уме и твердой памяти, но будучи одержим недугом грудным, учинил сей договор с подданным Швейцарии, лекарем-алхимиком Фридрихом Вольфом о нижеследующем…»

Варвара подняла брови. Лекарь-алхимик? Ей отчего-то представилось, как пахло в той комнате – не временем, как здесь, а травами, ладаном и, возможно, страхом.

Лекарь обязывался: «…производить лечение чахотки особыми методами, включая травные настои и регулярное кровопускание, с целью изгнания дурных соков, дабы продлить дни мои до срока, назначенного Господом».

Варвара, уже прослушавшая курс римского права, нахмурилась. Уже здесь предмет договора – «излечение» был зыбок6. В гражданском праве невозможно гарантировать результат лечения, можно обещать лишь «деятельность». Но дальше шло самое интересное – цена.

«В уплату за труды свои и за отпущение грехов моих перед Господом и семьей, означенный лекарь Фридрих Вольф не получает ни земель, ни денег, но приобретает право пожизненного проживания в восточном флигеле имения «Осинки», а также право доверительного управления7 всеми делами семьи Шереметевых, включая опеку над малолетними и ведение счетов, на срок жизни последнего отпрыска рода, ныне – Егора Алексеевича, лета 1878 года рождения».

Пальцы Варвары похолодели даже в тепле библиотеки. Порок содержания? Здесь был целый букет.

Она достала толстую тетрадь и начала конспектировать, проговаривая про себя каждую деталь, словно готовила не домашнее задание, а заключение для суда.

Во-первых, сам предмет. Обязательство «лечить особыми методами» – это обязательство по оказанию услуг, но сформулировано оно так, что контроль за его исполнением невозможен. Что есть «особые методы»? Если бы помещик выжил, алхимик мог бы претендовать на то, что именно его кровопускания продлили дни. Если умирал – всегда можно сказать, что дурные соки оказались сильнее. Идеальный договор для шарлатана: ответственность не наступает никогда.

Во-вторых, «доверительное управление на срок жизни последнего отпрыска». Варвара закусила губу. В классическом римском праве была фидуция8 – сделка, основанная на доверии. Но фидуций доверяли имущество на время, с условием вернуть. Здесь же условие возврата было сформулировано чудовищно: управление прекращалось со смертью мальчика. То есть, чем дольше живет Егор, тем дольше алхимик вынужден заниматься чужим имением. Или, если смотреть с другой стороны…

Она перечитала фразу еще раз. Интерес алхимика был прямо противоположен интересам семьи. Он получал все блага управления: возможность брать кредиты, продавать урожай, распоряжаться оброчными статьями, да и еще бог знает что, но ровно до того момента, пока жив ребенок. Смерть ребенка автоматически прекращала его полномочия и, видимо, требовала отчета. Значит, самый простой способ никогда не отчитываться и продолжать пользоваться благами – это… нет, она отогнала мысль. Но она возвращалась.

В-третьих, «опека над малолетними». Это отдельный кошмар. По законам Российской империи опекуном мог стать не всякий. Требовалось одобрение дворянской опеки9. Здесь же помещик своим частным договором пытался назначить опекуна сам, да еще и иностранца. Это было заведомо ничтожно, как если бы сейчас родитель попытался передать права на ребенка случайному знакомому через расписку. Но если бы алхимик предъявил этот договор, пока помещик был жив, кто бы стал спорить с владельцем имения?