Полная версия:
Безграмотное Средневековье
Запрет на азартные игры для учеников и подмастерьев существовал практически везде, просто его не всегда требовалось прописывать в договоре – в уставе многих цехов/гильдий он был по умолчанию. То же самое можно сказать о чрезмерном употреблении алкоголя[20], посещении кабаков и блуде. Но отдельные цеха или мастера могли прописывать, например, запреты посещать театральные представления и петушиные бои, играть в футбол, участвовать в борцовских поединках и т. п. Впрочем, вряд ли эти запреты работали – в Англии, например, королевскими указами молодым горожанам запрещалось заниматься любыми видами спорта кроме стрельбы из лука, но даже угроза смертной казни не помогала.
У королей были свои резоны – так им удалось сильно популяризовать стрельбу из лука и создать в Англии самую сильную в Европе армию лучников. Ну а для городских властей и гильдий эти запреты в основном были обусловлены тем, что соревновательные виды спорта приводили к расцвету ставок на то, кто победит, то есть превращались в еще одну азартную игру. Данные об этом тоже сохранились в судебных протоколах, например есть упоминание, как в 1445 году в Йоркшире двое мужчин играли в теннис, а еще несколько мужчин за ними наблюдали и делали ставки.
Кроме того, конечно же, молодые мужчины, разгоряченные соревнованием, не готовы были достойно проигрывать, и спортивные состязания вполне могли перерасти в драку. А средневековье – это же время корпораций, гильдий, землячеств, профессиональных объединений, идентификации себя в качестве членов того или иногда клана и т. д. Времена были такие, что одиночки не выживали, гораздо лучше было быть членом того или иного сообщества. Поэтому стоило крикнуть «Наших бьют!» и клич какого-нибудь цеха или лорда, и драка могла стать очень массовой, а в некоторых случаях вылиться в городские беспорядки.
Среди других распространенных требований к ученикам был запрет сплетничать и вообще рассказывать что-то о своем хозяине и его делах. Ну и, конечно, ученик не мог уйти раньше окончания срока договора или перейти к другому мастеру иначе как с выплатой штрафа или через суд, но об этом будет чуть дальше.
Со своей стороны мастер обычно не только обязывался научить ученика всем премудростям своей профессии и на время обучения обеспечить его всем необходимым – жильем, питанием, одеждой, средствами для соблюдения гигиены и, конечно, инструментами для овладения профессией, но и давал обещание относиться к ученику как к члену своей семьи и не заставлять его выполнять унизительную работу. В Средние века статус значил очень много, и ученик престижной гильдии стоял выше, чем прислуга, хотя прав имел не больше, да и все равно так или иначе делал часть работы прислуги. Но какую именно часть – тоже считалось важным. Думаю, это и сейчас все поймут – одно дело ходить за покупками, и совсем другое – выносить ночной горшок.
Права учеников ремесленников
Но это не означает, что у учеников не было никаких прав. Мастер подписывал с их родителями или опекунами, а иногда и с ними самими, договор, за соблюдением которого (а также цехового Устава) следили городские власти и цеховая верхушка. Это было тем более важно, поскольку среди учеников всегда было довольно много приезжих, за которыми не могли приглядывать члены их семей. Барбара Ханавальт приводит пример, что в реестре лондонских учеников с 1309 по 1312 год около 35 процентов были приезжие (то есть их семьи проживали за пределами Лондона). А в середине XVI века таких было уже 83 процента, причем половина из них приехала в Лондон не из предместий, а издалека – из северных и западных графств.
Если ученик лондонского мастера считал, что его права ущемляются, он мог обратиться с жалобой к руководству цеха или к самому мэру. Для того, чтобы разбирать такие вопросы под эгидой городских властей даже существовал специальный суд, в который могли обратиться родители или опекуны ученика, а иногда и он сам.
Самой распространенной причиной для обращения учеников к руководству цеха или в суд, как это ни неожиданно, было вовсе не плохое обращение со стороны мастера. Хотя такие жалобы, конечно, тоже были – на чрезмерные физические наказания, плохое питание и непредоставление положенной по договору одежды. Но все же чаще всего жаловались на то, что мастер плохо обучает своему мастерству. Например, некий Джон Малмейн жаловался, что его хозяин, Джон Когсхейл, подписал с ним десятилетний контракт, но за четыре года так ничему и не научил. Малмейн жаловался, что все эти годы он фактически работал няней хозяйского ребенка. Жалоба была принята во внимание, и его перевели в ученики к другому мастеру.
Бывали жалобы, например, на то, что мастер не оформил ученичество документально. На то, что мастера постоянно нет в Лондоне, а следовательно он ничему толком не учит. И даже на то, что мастер умер, наследницей стала вдова, которая решила не продолжать его дело, и ученики не могут продолжить обучение (и требуют назад свои деньги).
Суды в основном старались примирить мастера и ученика и помочь им найти какой-то компромисс. Если этого не удавалось – искали возможность передать ученика другому мастеру. Но бывали случаи и когда просто постановляли вернуть плату за ученичество.
Почти родня
Как обычно, немало информации дают архивы. Так, в частности в завещаниях ремесленников и торговцев периодически среди наследников указываются и ученики. В основном мастера оставляли им некоторую сумму денег или товаров, но иногда и свои профессиональные инструменты для работы. В некоторых случаях ученики получали в наследство мастерскую и даже дом, но чаще всего это происходило, конечно, в тех случаях, когда у мастера не было собственных детей.
А в тех случаях, когда дети были, но только женского пола, мастера нередко выбирали своего ученика или подмастерья в качестве будущего зятя. Это было логично и удобно – не чужой человек, который знает дело и которому можно оставить мастерскую, не обойдя при этом и собственную дочь. Поскольку ученики взрослели в доме мастера и были знакомы с его детьми много лет, довольно часто это и для самих молодых людей был вполне желанный вариант.
Бывали и случаи, когда бывший ученик мастера женился не на его дочери, а на его вдове. Причем это могло быть так же с соизволения и даже по завещанию покойного. Объяснялось это также заботой и о деле, и о жене – когда мастер опасался, что жена не справится с управлением мастерской, и хотел передать их обеих в надежные руки человека, которого хорошо знает.
Вдовы относились к этому, конечно, по-разному. С одной стороны, женщину, унаследовавшую мастерскую, все равно быстро начнут заставлять выйти замуж – кто же ей позволит с таким приданым гулять на свободе. И родственники кого-нибудь подыщут из родни или друзей семьи, и руководство гильдии – из числа талантливых подмастерьев, которым нужна собственная мастерская, чтобы стать мастером. С другой стороны, у женщин, наконец-то ставших свободными, бывало и свое мнение об устройстве собственной судьбы. Поэтому в судебных архивах есть и такие дела, где бывший ученик и подмастерье скончавшегося мастера судится с его вдовой, нарушившей обязательство выйти за него замуж. Итог у таких дел был разный, зависело от показаний свидетелей, текста завещания мужа и многих других факторов. Впрочем, выдать в таких случаях вдову замуж силой было почти невозможно, но назначить ей большой штраф – вполне реально.
Барбара Ханавальт приводит и другие любопытные примеры тесной привязанности между мастерами и учениками. Например, некий мастер Ричард Уикомб, скончавшийся во второй половине XIV века, завещал по десять шиллингов[21] каждому из своих учеников, а также оставил приличную сумму на молитвы за упокой души собственного покойного мастера. А умерший молодым мастер Томас Годер оставил все свое имущество брату и племяннику и завещал похоронить себя рядом с мастером, некогда обучавшим его ремеслу.
Воспитание городской молодежи
Средневековье в этом плане не слишком отличалось от других эпох. Ученые мужи писали книги о педагогике и нравоучительную литературу, а родители и учителя прививали детям нужные знания и правила поведения иногда лаской, но чаще розгами – так было быстрее и надежнее в условиях общества, где человека и гражданина надо воспитать уже годам к четырнадцати – когда он получит право завести семью и самому стать отцом. Или матерью – девочек растили не совсем так, как мальчиков, но вот методы особо не различались.
Расцвет средневековой педагогической литературы пришелся на XV век. К этому времени общество в целом вдруг обратило внимание на молодежь и озаботилось ее поведением. Это можно было бы списать на то, что увеличилось количество грамотных людей, поэтому книг стало больше и они подешевели, а потом еще и книгопечатание изобрели, и возрос спрос на педагогические пособия. В какой-то степени так и было, но в то же время это слишком узкий взгляд – тема воспитания молодежи в то время стала мелькать и в художественной литературе, и в законах, и в судебных протоколах, и в цеховых уставах. То есть совершенно очевидно, что этот вопрос стал серьезно волновать общественность, причем в первую очередь городскую – представителей нарождающейся буржуазии и интеллигенции, которые вдруг заметили, что их молодежь слегка бездуховна и воспитывается бессистемно, в то время как для молодых дворян уже давно существуют рыцарский кодекс и отработанная система подготовки будущих рыцарей.
Конечно, на самом деле молодежь XV века была не более бездуховной, чем любая другая, дело было не в ней, а в самом обществе в целом. Эпоха феодализма клонилась к закату, рыцарство постепенно приходило в упадок – да, оно еще поживет, и в XVI веке даже будет новый всплеск рыцарских ценностей, но это будет уже что-то вроде игры для аристократии, попыткой удержать уже ушедший золотой век рыцарства. Уже начались Великие географические открытия; города, оправившись после чумного XIV века, росли и расцветали, а городская верхушка осознавала свою силу – близилось время, когда буржуазия серьезно вступит в борьбу за власть. И в то же время люди остро ощущали нестабильность – едва восстановившуюся после холодов, голода и чумы Европу сотрясали долгие разорительные войны, церковь теряла авторитет (Реформация была уже на пороге), моральные устои, как обычно бывает в годину смут, пошатнулись.
Неудивительно, что как только начала ощущаться хоть какая-то стабильность, общество резко качнулось в сторону консервативных ценностей. Это обычное явление – после очередного смутного времени, гражданских войн и падения морали маятник всегда улетает в другую сторону – к духовным скрепам и морализаторству. Иногда в пределах отдельно взятой страны, а иногда это особенность эпохи в целом[22].
Вот и набирающая силу европейская буржуазия, а также растущая прослойка высокообразованных людей – врачей, юристов, чиновников – по большей части вышедших из тех же городских кругов, в XV веке серьезнее, чем когда-либо прежде, озаботилась воспитанием молодежи и прививанием ей правильных моральных и духовных ценностей.
Повлияло и то, что, как уже упоминалось, вырос возраст, с которого юношей брали в ученики, а также продолжительность ученичества. Это привело к тому, что многие молодые люди оставались в этом статусе до 25, а то и до 28 лет. Сейчас многие смеются, что в нашей стране по закону молодежь – это люди до 35 лет, и этот возраст хотят еще и увеличить. Но посмотрите на Позднее Средневековье – во времена, о которых любят говорить, что люди тогда жили до 40 лет и в 30 уже были почти стариками, затянутое ученичество привело к тому, что возраст, до которого мужчины считались молодежью, поднялся до 25 с лишним. Сказалось естественное отношение общества к тому, что пока человек учится – он еще не взрослый. Можно опять же провести параллель с тем, что сейчас детство вроде как до 18 лет, но многие льготы, положенные детям, продлеваются и на период студенчества. Да, жениться можно было уже с 14 лет. Ну так сейчас тоже брачный возраст – те же 14 лет, хотя совершеннолетие наступает в 18, а молодежью мы считаемся до 35.
Фактически в городах появилась немалая прослойка молодых мужчин, которые официально продолжали находиться в правовом статусе подростков. А значит, как никогда были нужны инструменты для удержания молодежи в повиновении. И не силой, а воспитанием.
Поэтому вторая половина XV века – это период настоящего бума произведений, задачей которых было создание образа идеального представителя городской молодежи и разработка «инструментов», с помощью которых каждый мог бы стать подобием такого идеала.
В первую очередь это была нравоучительная литература, целью которой было формировать правильную мораль, этику и нравственность, и книги манер – пособия более практического характера.
О книгах манер я буду рассказывать чуть дальше, когда речь пойдет о воспитании представителей высших классов. Там своя специфика, но суть в общем одинаковая – это книги с советами по поведению, манерам и этикету, нередко дополненные еще и практическими рекомендациями в профессиональной сфере. А вот нравоучительная литература и формируемый ею образ идеального молодого человека из среднего класса – это интересная и своеобразная тема.
Исследователи, которые занимаются этим вопросом, довольно дружно отмечают прямолинейность и даже примитивность таких произведений. Авторы не пытались «изобрести велосипед», они просто брали «Зерцала принцев»[23] и поучительные истории, вышедшие из-под пера популярных писателей, и переписывали их, максимально упрощая и выводя правильную, по их мнению, мораль. С материалом у них сложностей не было, ведь хотя, например, Боккаччо все помнят по фривольным новеллам, а Чосера – по сатире, у них обоих хватало и поучительных историй. Таких понятий, как авторские права или плагиат, еще и в помине не было, все переписывали у всех, поэтому авторы нравоучительных книг для детей и юношества просто брали их рассказы, вычищали оттуда эротику и юмор, добавляли побольше морализаторства, и вуаля – сборник готов.
Если это кажется вам странным и нелепым, оглянитесь вокруг – давно ли фривольная сказка Шарля Перро о том, что девушкам не стоит беседовать с подозрительными незнакомцами и тем более ложиться с ними в постель, превратилась в историю о том, что добро всегда победит зло, даже если волк вас уже проглотил[24]. А в XXI веке пошли еще дальше, и в некоторых новых адаптациях волка уже не убивают, чтобы не травмировать психику современного ребенка, а перевоспитывают – и это не только где-то за границей, и у нас именно такая версия рекомендована для постановок в детских садах.
Так что и нравоучительная литература XV века не была чем-то необычным. Да, она сильно теряла в качестве, но ее функция была и не в том, чтобы привить молодежи литературный вкус, а в том, чтобы дать ей четкие моральные установки.
Идеальный юноша
Главный герой – Уильям, красивый и физически крепкий молодой человек, сын состоятельного землевладельца, то есть джентри. Хорошо образованный (учился на клирика), учтивый, «сдержанный и смелый».
В принципе такой юноша идеален для любого места и времени, но учитывая, что это дидактическое произведение для городской молодежи, все эти достоинства не зря перечисляются так прямо и даже навязчиво. Если полистать уставы самых престижных цехов/гильдий, то окажется, что большинство из них хотели бы принимать в свои ряды молодых людей хорошего происхождения (в идеале – дворянского), с хорошими манерами, умеющих читать и писать. В некоторых цехах были даже специальные вступительные испытания, на которых кандидат должен был подтвердить свою грамотность. Был забавный случай, когда один ювелир взял в ученики юношу, очень искусно гравировавшего буквы, в уверенности, что тот умеет писать, а оказалось, что юноша даже читать не умеет, просто так хорошо копирует.
А лондонская гильдия торговцев в начале XVI века выставляла требования даже к внешним данным кандидатов – требовала, чтобы те были симпатичными, высокого роста, стройными и без физических изъянов. Правда, эти требования все равно не соблюдались, видимо, члены гильдии при выборе учеников руководствовались какими-то другими соображениями и не особо обращали внимание на рост.
Собственно, идеальный Уильям как раз и поступает в ученики к торговцу, несмотря на богатство отца и его уговоры, что он и так может жить припеваючи, ничего не делая. Автор подчеркивает, что отец Уильяма, несмотря на свое дворянское происхождение, ведет дела так, что обогащается, причиняя вред другим людям, и даже не брезгует ростовщичеством. В то время как торговец, к которому юноша решает пойти в ученики на семь лет, достойный человек и ведет свои дела честно, не делая долгов и не давая ложных клятв.
Уильям и его хозяин очень привязываются друг к другу, фактически как отец и сын – это, конечно, тоже часть идеального образа как Уильяма, так и торговца, но такое и в самом деле случалось довольно часто. И уж тем более мастера и их ученики привязывались друг к другу, если у мастера не было своих сыновей. Как, собственно, и в истории про Уильяма.
И все было бы у юноши прекрасно – он овладевает любимой профессией, переходит из учеников в подмастерья, привязан к своему мастеру как к родному и тот отвечает ему тем же, а в одной из версий еще и собирается жениться на дочери хозяина. Казалось бы, что может испортить эту идиллию? Но законы жанра неумолимы – легко быть идеалом, когда все хорошо, но молодежь должна видеть моральный ориентир, правильное поведение в экстремальной ситуации. Поэтому Уильям получает сообщение, что его родной отец умирает и призывает его к себе.
Чего родители во все времена хотели от детей? Послушания, уважения, благодарности, преданности. Причем безусловной, не зависящей от поведения и качеств самих родителей. Эта установка навязывается и сейчас, хотя вроде бы психологи уже много десятилетий помогают людям избавляться от детских травм и говорят, что навязывание чувства вины – это насилие над личностью и взрослый человек вовсе не должен быть всю жизнь под каблуком у «токсичных» родителей. Но все равно в массовой культуре то и дело всплывают сентиментальные истории, как отец или мать плохо обращались с ребенком, он вырос и прервал общение, но потом узнал, что вредный родитель заболел/стал бомжом/живет в доме престарелых, потому что переписал квартиру на неблагодарного второго сына/дочь, которого всегда обожал. И тогда некогда нелюбимый ребенок возвращается, помогает несчастному родителю, селит его у себя, заботится о нем, и тот раскаивается, что в детстве плохо с ним обращался, и они рыдая падают друг другу в объятия.
В Средние века, когда не существовало пенсионного обеспечения и государственных социальных программ, преданность детей родителям, естественно, значила еще больше, чем сейчас. Поэтому большинство нравоучительных историй обязательно затрагивали эту тему – в молодежи требовалось воспитать уважение, почтение и твердую уверенность, что родители – это святое. Даже плохие, точнее, особенно плохие – хороших чаще всего и так любят и уважают.
Можно было бы ожидать, что история Уильяма будет развиваться по типовой схеме – его отец разорится в результате своих неправедных дел, и преданный сын его спасет. Но это было бы слишком просто, автор придумал более увлекательный и нравоучительный вариант с примесью мистики.
Итак, отец Уильяма умирает, прожив неправедную жизнь, и оставляет сына своим наследником и душеприказчиком. Они договариваются, что душа отца явится через две недели, чтобы Уильям мог увидеть, получил тот прощение за свои грехи или нет. При этом он после смерти отца не сидит сложа руки, а активно занимается делами, заботясь и о бренном теле своего родителя, и о его душе, – организует похороны, заказывает заупокойные молебны, раздает милостыню беднякам, чтобы они молились о спасении души покойного, жертвует деньги на городские нужды, такие как ремонт дорог.
Через две недели полученные в наследство наличные деньги оказываются уже потраченными, но душа отца является в адском пламени и в сопровождении черта – грехов у него было слишком много, и всех этих богоугодных дел оказалось недостаточно, чтобы их отмолить.
Но Уильям же – идеальный герой, он не опускает руки и готов биться за душу отца до конца, поэтому просит его явиться еще через две недели, а сам идет к своему хозяину-торговцу и просит его помочь продать полученное наследство и как можно скорее. О причинах он, конечно же, не говорит, ведь не может уронить честь отца, рассказав, что тот был такой сволочью, что попал в ад.
Мастер от его просьбы, естественно, не в восторге, уговаривает его не торопиться, приводит аргументы, что подобная торопливая распродажа отцовского наследства уронит его репутацию в глазах окружающих, а для торговца репутация дороже денег. А поскольку Уильям продолжает настаивать, ничего не объясняя, мастер начинает подозревать, что тот пытался самостоятельно заняться торговлей, прогорел и теперь должен заплатить долги. Дело в общем-то обычное – многие подмастерья, овладев профессией, брали «левые» заказы, причем не только ради наживы, но и чтобы проверить свои силы в самостоятельной работе, без контроля мастера.
Поскольку мастер любит Уильяма как родного сына, он предлагает просто ссудить ему денег, чтобы тот заплатил долги, а потом со временем отдал. Но Уильям отказался и попросил мастера купить у него унаследованные земельные владения по низкой цене, мотивируя это тем, что ему тяжело расставаться со своим поместьем, и раз уж приходится, он бы предпочел, чтобы им владел такой близкий ему человек, а не кто-то посторонний. Естественно, мастер, не уступая ему в благородстве, покупает землю и платит ее рыночную стоимость. Книга же для городской молодежи, поэтому торговец, как представитель городской верхушки, являет собой также образцового человека и гражданина.
Ну а идеальный Уильям – преданный сын, не менее преданный ученик, дорожащий родовыми землями, но еще больше ценящий спасение души и семейную честь – возвращается домой и просит объявить в церквях и на рынках, что вернет деньги всем, кого разорил его отец, но при условии, что они будут молиться за душу покойного. На это ушло все, что он получил от мастера, но толк все-таки был – второй раз отец является ему все еще черным, но уже без пламени и явно осознавшим, что надо было быть порядочным человеком.
Казалось бы, на этом можно было бы и остановиться – перевел отца из ада в чистилище, а дальше можно постепенно молиться за него, сокращая там срок пребывания. В конце концов тот действительно вел неправедную жизнь и справедливо было бы, чтобы понес хоть какое-то наказание. Но это по справедливости, а идеальный сын должен свою жизнь загубить, но перетащить отца-мерзавца в рай. Поэтому Уильям снова отправился к мастеру и на этот раз попросил у него денег в долг – потому что от наследства ничего не осталось.
На этот раз он мастера серьезно обеспокоил, все-таки «профукать» в неудачных сделках такое наследство за две недели довольно сложно, даже если ты совершенно бездарный бизнесмен. Поэтому тот логично предположил, что Уильям играет в кости или другие азартные игры и предупредил его, что это до добра не доведет, азартный игрок в конце концов погубит свою жизнь.
Но Уильям настаивает, умоляет, говорит, что готов вечно на него работать за эту ссуду, стать его рабом – зачем ему деньги, при этом, конечно же, не говорит, честь отца для него важнее собственной репутации, свободы и даже жизни. В конце концов мастер дает ему эти деньги, Уильям снова едет домой, платит церковную десятину, которую задолжал его отец, а остальное раздает бедным, чтобы они молились за упокой его души. Но потратив все деньги, он встречает нищего, который утверждает, что его отец задолжал ему меру зерна. Тогда Уильям снимает с себя одежду и отдает ее в уплату долга, а сам остается только в нижнем белье. Схема, кстати, рабочая: в то время одежда стоила дорого, и когда была срочная нужда в деньгах, многие свое лучшее платье закладывали у ростовщика или продавали в «комиссионке». Азартные игроки, проиграв все деньги, тоже нередко продолжали играть на предметы туалета.
