Презумпция невиновности

Дорога до его квартиры заняла минут двадцать – сначала по шоссе, мимо бесконечных торговых центров и заправок, потом вглубь спального района, где пальмы росли прямо у тротуаров, а газоны перед домами были ярко-зелеными даже в ноябре благодаря системе автополива.

Он снимал первый этаж в старом дуплексе на тихой улице с односторонним движением. Хозяйка, пожилая кубинка, пускала его за символическую плату, потому что он чинил ей кондиционер, когда тот тек, и менял лампочки в высоких люстрах, до которых она не могла дотянуться.

Квартира встретила его запахом застоявшегося кондиционированного воздуха и одиночества. Майкл включил свет в прихожей – зажужжал вентилятор в термостате, автоматически включая систему охлаждения. В Майами даже в ноябре без кондиционера было душно.

Он прошел на кухню, распахнул раздвижную стеклянную дверь на маленький задний дворик – впустить ночной воздух, хоть и влажный, но хоть какой-то живой. Пальцы сами нащупали выключатель чайника, но он тут же отдёрнул руку. Не чай ему сейчас нужен.

В шкафчике над раковиной, за банкой с дешевым растворимым кофе, стояла початая бутылка Джим Бима. Майкл взял её, плеснул на три пальца в граненый стакан – единственный приличный стакан из набора, купленного когда-то в супермаркете. Остальные давно побились.

Виски обжег горло, разлился теплом в груди. Майкл стоял у раздвижной двери, глядя на маленький бетонный дворик с парой засохших растений в горшках, и думал о том, что сказал сегодня в суде Мастерс. О презумпции невиновности. О том, что он чист перед законом прямо сейчас. Хорошие слова. Правильные. Только вот закон – это одно, а жизнь – совсем другое. Жизнь требовала денег.

Он допил виски одним глотком, поставил стакан на кухонный островок – небольшую стойку из искусственного гранита, отделявшую кухню от гостиной, – и пошел в душ.

Ванная была тесной, с типичной для Флориды плиткой в розовато-бежевых тонах и маленьким окошком под потолком. Горячая вода хлестала по спине, смывая усталость, но не страх. Майкл уперся ладонями в кафельную стену, стоял под струями и позволял им стегать себя по затылку. В голове крутились обрывки сегодняшнего дня: голос Фишборна, «солнце, пальмы, прачечная», усмешка Мастерса, тяжелый взгляд председателя присяжных. И её лицо. Джейн. Он запрещал себе думать о ней в последнее время – слишком больно. Но сегодня запрет сломался. Она стояла перед глазами – живая, с этой её полуулыбкой, когда она говорила: «Майки, ну какой из тебя Ромео? Ты же весь в масле».

Он выключил воду, насухо вытерся махровым полотенцем, натянул чистые джинсы и старую футболку. Выдохнул. Телефон лежал на тумбочке в прихожей, рядом с ключами и стопкой неоплаченных счетов.

Майкл прошел в гостиную – одну большую комнату, где помещались и диван, и телевизор, и обеденный стол. Мебель была дешевой, сборной из "Уолмарта", но чистой. На стенах – ни картин, ни фотографий, только пара полок с автомобильными журналами и запчастями в коробках. Окна выходили прямо на улицу, и сейчас сквозь жалюзи пробивался свет уличных фонарей, рисуя полосы на линолеуме, имитирующем паркетную доску.

Он взял телефон, пролистал контакты до буквы «Б». Бен – Бенджамин Хоук, его начальник, владелец автосервиса «Хоук энд Санс», хотя никаких «санс» там не было, один Бен, да Майкл, да еще пара механиков-совместителей.

Бен взял трубку после третьего гудка. На фоне слышалась музыка – кантри, какой-то бар.

– Раннер? Ты чего звонишь в такое время? Я думал, ты в суде паришься.

– Уже отпарился, Бен. На сегодня всё.

– Ну и как оно? – в голосе Бена сквозило любопытство, но без злорадства. Он был мужик простой, но справедливый. – Посадят тебя?

– Пока нет, – Майкл криво усмехнулся. – Адвокат говорит, есть шанс.

– Адвокаты всегда говорят, есть шанс. За свои бабки они тебе и луну с неба достанут. Ты лучше скажи, когда на работу выйдешь? У нас тут «Шевроле» с разобранной коробкой третью неделю стоит, клиент уже звонит каждый день, матерится.

Майкл глубоко вздохнул.

– Затем и звоню, Бен. Есть работа на ночные смены? На подработку?

В трубке повисла пауза. Потом Бен хмыкнул:

– На ночные? Ты чего, Раннер, с дуба рухнул? У тебя ж суд, тебе высыпаться надо, а не гайки крутить в ночную.

– Высыпаться я все равно не буду, Бен. Мне деньги нужны. Срочно.

– Деньги, – протянул Бен. – А, ну да, адвокат же не за спасибо работает. Сколько он с тебя содрал?

Майкл помолчал. Потом сказал глухо:

– Сто двадцать пять уже отдал. Это только предварительный гонорар. Дальше – по часам. Плюс залог мне назначили в полмиллиона. Где столько взять? Пришлось к поручителю идти. Заплатил ему пятьдесят кусков, и теперь он поручился за меня перед судом. Эти пятьдесят – всё, что у меня было, и мне их никто не вернет, даже если меня оправдают. Ничего не осталось, Бен. Вообще ничего. За кварту платить скоро, хозяйка пока терпит, говорит, хрен с тобой, плати, когда сможешь. Но маме надо на лекарства, и это… сам понимаешь.

Бен шумно выдохнул, что-то звякнуло – видимо, он поставил стакан на стойку.

– Сколько баксов? Твою ж дивизию, Раннер, ты б сказал сразу. Я думал, там тысяч двадцать – тридцать.

– Убийство первой степени, Бен. Тут не торгуются.

– Да уж, не торгуются, – Бен помолчал, потом заговорил уже другим тоном, деловым: – Слушай, есть у меня мысль. Клиент один, старый, у него ферма за городом, ближе к Эверглейдс. Там ангар, он хочет его под мастерскую переоборудовать, а у самого руки не оттуда растут. Электрику развести, стеллажи сварить, полы забетонировать. Работы на пару недель, если в ночь вкалывать. Платит наличными. Мужик не жмот, десятку можешь смело просить за всё, если сделаешь как надо. Но это ночами, свет там есть.

– Согласен, – быстро сказал Майкл. – Когда начинать?

– Погоди, не гони. Ты мне другое скажи. До меня слухи доходили, что ты хотел уходить, Раннер? Я слышал, ты свой сервис хочешь открывать. Своя мастерская, бизнес. Это ж деньги нужны немалые. А ты сейчас в ночную лезешь, значит, либо на основном не вытянешь, либо…

Майкл зажмурился. Вот оно. Вопрос, которого он боялся. Потому что правда была дерьмовой.

– Бен, слушай… – он запнулся, подбирая слова. – Я тебе должен сказать. Про сервис… это всё планы были. Ещё при Джейн. Она меня подбивала, говорила: «Майки, ты талантливый, чего ты на дядю горбатишься? Открывай своё». Я и повёлся. Насчитал там, насметил… Думал, кредит возьму, она поможет немного, раскручусь.

– И?

– И ничего. После того, как её убили, я неделю не мог ничего делать. А потом пришли копы, обыск, адвокат, залог. Все мои сбережения, которые я копил на мастерскую – ушли до цента. Так что нет у меня никакого сервиса, Бен. И не будет, если меня не оправдают. Потому что если посадят – там уже вообще ничего не будет.

Тишина в трубке затянулась. Майкл слышал, как на фоне играет гитара, как кто-то смеется. Бен молчал.

– Бен? Ты там?

– Я тут, – голос Бена стал каким-то другим. Более усталым, что ли. – Слушай, Раннер… Я ж не знал. Думал, ты просто хочешь своё дело, как все нормальные пацаны. А ты, выходит, в яме сидишь по уши.

– Сижу, – согласился Майкл.

– И про бабу эту… про Джейн. Это ж она была та, с которой ты… ну, я догадывался, что у тебя кто-то есть, ты ж весь светился последние месяцы. Думал, может, девушка какая. А она вон оно как.

– Бен, я не убивал её. Клянусь тебе.

– Да верю я, – отрезал Бен. – Ты, Раннер, конечно, балбес еще тот, но не убийца. Я таких за жизнь повидал, у меня вон брат двоюродный два срока отмотал, я знаю, как они выглядят. Ты не такой.

Майкл почувствовал, как к горлу подкатывает комок. Он сглотнул.

– Спасибо, Бен.

– Спасибо потом скажешь. Значит так: завтра с утра в суд, после суда – ко мне, я тебе набросаю план работ по ангару, покажу, что где. Вечером можешь начинать. Инструмент мой возьмешь, я скажу кладовщику, чтоб выдал под запись. Рассчитаешься, когда фермер отдаст деньги. И на основном можешь пока не появляться, я сам покручусь. Но, Раннер…

– Что?

– Если тебя посадят – ты мне должен будешь за инструмент. Так что ты уж давай, не подведи. Оправдывайся там как следует.

Майкл не сдержал короткого смешка – нервного, почти истерического.

– Постараюсь, Бен. Спасибо тебе огромное.

– Да не за что. Ладно, бывай. Завтра после суда жду.

Бен отключился. Майкл еще несколько секунд смотрел на погасший экран, потом положил телефон на тумбочку. В квартире было тихо, только кондиционер тихо гудел, нагнетая прохладу, да где-то вдалеке лаяла собака.

Он вернулся на кухню, налил еще виски – на два пальца, не больше. Подошел к раздвижной двери, оперся локтем о косяк. Ночь стояла ясная, звездная. В Майами даже в ноябре было тепло и влажно, воздух пах морем и цветущим олеандром с соседского двора.

– Я выкарабкаюсь – прошептал он в темноту – я справлюсь.

Звезды не ответили. Но Майклу показалось, что одна из них мигнула чуть ярче. Или просто показалось – от виски, от усталости, от всего сразу.

Он допил виски, закрыл раздвижную дверь, щелкнул замком, погасил свет в гостиной и прошел в спальню – маленькую комнатку, где едва помещались двуспальная кровать и старый комод. Лег на кровать, даже не раздеваясь, уставившись в потолок, где крутился вентилятор.

Завтра будет новый день в суде. А ночью – работа в холодном ангаре у Эверглейдс. И это было лучше, чем сидеть и ждать приговора, глядя в стену.

Солнце еще не успело как следует разогреть асфальт, когда Майкл уже стоял под душем. Вода была холодной, нужно было проснуться. Ледяные иглы впивались в кожу, прогоняя остатки сна, которого практически не было. Он ворочался до трех, провалился в тяжелую дремоту без сновидений, а в шесть уже открыл глаза – сам, без будильника.

Он брился перед запотевшим зеркалом, когда в кармане джинсов, брошенных на стиралку, завибрировал телефон. Мастерс.

– Ты где? – голос адвоката был бодрым, но Майкл слышал в нем металлические нотки напряжения.

– Дома. Бреюсь.

– Хорошо. Слушай меня внимательно. Завтрак – легкий. Кофе если будешь пить, то без молока, от молока живот урчит, а мне не нужно, чтобы тебя в туалет посреди перекрестного допроса потянуло. Одежду вчерашнюю надевай – темно-синий пиджак, светлая рубашка, галстук не надевай, без галстука ты больше похож на работягу, которому навешали, а не на хитрого убийцу. И главное: у здания суда будет пресса. Камеры. Ты идешь прямо, смотришь перед собой, не останавливаешься, рта не открываешь. Даже если они будут кричать: «Майкл, ты убил её?» – молчишь. Ты меня слышишь?

– Слышу, Эрик.

– Повтори.

– Молчать, не останавливаться, смотреть перед собой.

– Умница. Я буду у восточного входа, служебного, там репортеров меньше. Подъезжай к девяти тридцати, припаркуйся на той же стоянке, что вчера. И, Майкл…

– Да?

– Держись. Сегодня будет мясо. Фишборн приведет первых свидетелей, будет давить на эмоции. Копов, криминалистов, может, мужа погибшей вызовут. Ты сиди смирно. Я рядом.

Майкл отключился и посмотрел на свое отражение. Из зеркала на него смотрел парень с темными кругами под глазами и неестественно бледной после бритья кожей. Он не узнавал себя в этом пиджаке, в этом костюме, купленном когда-то на выпускной и с тех пор надеванном раза три. Рубашка была чистой, он выстирал её вчера вечером в раковине и повесил на дверь душа, чтобы не мялась. Получилось так себе – на воротнике осталась складка, но Майкл решил, что плевать.

Из кухни донесся запах горелого. Он чертыхнулся – забыл про тостер. Вытащил подгоревший хлеб, бросил на тарелку, намазал арахисовой пастой. Жевать пришлось через силу – кусок в горло не лез.

Выходя из дома, он остановился на пороге и окинул взглядом комнату. Вдруг мелькнула мысль: «А если я сегодня не вернусь? Если сегодня все закончится и не в мою пользу? Что тогда?». Он отогнал эту мысль, как назойливую муху. Нельзя так думать. Мастерс сказал – презумпция невиновности. Он пока невиновен.

«Форд» опять не хотел заводиться, со второго раза, чихнул и очень нехотя заурчал. Майкл вырулил со двора и влился в утренний трафик. Майами просыпался: женщины в спортивных костюмах выгуливали собак, латиносы в разноцветных рубашках уже открывали свои ларьки с кофе и сэндвичами, девушка на автобусной остановке красила губы, глядя в телефон. Обычное утро. Для всех, кроме него.

Он свернул на боковую улицу, где была та самая стоянка, и с удивлением обнаружил, что место, где он вчера оставил машину, занято. Пришлось покружить, втиснуться между внедорожником и мусорным баком. Вылезая, он задел зеркалом бампер внедорожника и замер, ожидая, что сработает сигнализация. Тишина. Повезло.

До здания суда пришлось идти пешком два квартала. Солнце уже пекло по-настоящему, и пиджак моментально стал липнуть к спине. У восточного входа, служебного, действительно было тихо – только пара полицейских курила у служебной двери, да грузчик разгружал ящики с водой. Мастерс стоял чуть поодаль, в тени колонны, с двумя стаканчиками кофе в руках. На адвокате был идеально выглаженный серый костюм, дорогие часы блестели на солнце.

– Держи, – Мастерс протянул один стакан.

Майкл взял стакан, обжег пальцы, перехватил поудобнее. Сделал глоток. Кофе был приторно-сладким и отдавал орехами.

– Спасибо.

– Как мать? – Мастерс изучающе смотрел на него поверх своего стакана.

– Нормально. Молится, как обычно – огрызнулся Майкл.

– Это хорошо. Молитва иногда покрепче любого алиби работает. И не важно веришь ли ты лично в это. – Адвокат вздохнул. – Ладно. Пошли. Покажу тебе, как будем заходить, чтобы в пресс-папку не попасть.

Мастерс уверенно толкнул тяжелую дверь служебного входа. Внутри было прохладно и пахло казенной чистотой – смесью дезинфекции, старой бумаги и полироли для пола. Их шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Адвокат шел быстро, Майкл едва поспевал за ним, чувствуя, как предательски скользят подошвы ботинок по натертому до зеркального блеска линолеуму.

– Лифт не ждем, – бросил Мастерс через плечо, сворачивая к лестнице. – Там может быть засада. Поднимемся пешком. Четвертый этаж, потерпишь.

Пока они поднимались по бетонным ступенькам, Майкл считал пролеты. Один, два, три. На четвертом у него уже сбилось дыхание, но не столько от подъема, сколько от нервов. Мастерс, не запыхавшись, толкнул дверь, и они вышли в коридор, ведущий непосредственно в зал суда № 4.

Здесь уже было людно. Какой-то мужчина в дешевом костюме нервно теребил галстук, женщина в черном платье сжимала в руках платок, полицейский в форме читал документы в планшете. Все они обернулись на звук открывшейся двери, и Майклу на секунду показалось, что он попал под прицел камер. Но это были просто люди. Свидетели? Родственники других подсудимых? Он не знал.

Мастерс подвел его к тяжелой дубовой двери с табличкой «Зал судебных заседаний №4».

– Готов? – адвокат положил руку на латунную ручку.

– Нет, – честно ответил Майкл.

– Вот и отлично. Кто готов – тот самонадеян. Пошли.

Дверь открылась, и они вошли в зал. Он уже не казался таким огромным, как вчера. Или просто Майкл начал привыкать. Место защиты – стол справа – было пустым. Они заняли свои места. Майкл сел на тот же стул, положил руки перед собой и уставился на полированную поверхность стола, испещренную мелкими царапинами. Интересно, сколько таких, как он, сидели здесь и смотрели на эти царапины?

Скамья обвинения слева была пуста. Фишборна еще не было. Но его место уже было подготовлено: аккуратная стопка папок, ноутбук, стакан с водой. Всё продумано.

В зал потихоньку начали заходить люди. Те, кого Майкл видел в коридоре. Они рассаживались на деревянных скамьях для публики – тех самых, что были отделены от участников процесса невысоким барьером. Кто-то из них, Майкл это чувствовал, смотрел на него. Он старался не оборачиваться.

Ровно в 9:45, как по расписанию, в зал вошел Джейсон Фишборн. У него в руках была еще одна папка, потолще остальных. Секретарь суда, полная женщина в очках с толстой оправой, что-то печатала за своим столиком, не поднимая глаз.

В 9:55 секретарь подняла голову и объявила:

– Прошу встать, жюри присяжных входит в зал суда.

Мастерс легонько тронул Майкла за локоть, и они поднялись вместе со всеми.

Дверь рядом со скамьей присяжных открылась, и они начали входить – двенадцать человек, от которых зависело всё. Они проходили на свои места, рассаживаясь в два ряда. Майкл смотрел на них, пытаясь запомнить каждое лицо. Вот тот пожилой мужчина, председатель Миллер, прошел на свое место в первом ряду, крайнее слева. Он выглядел собранным, даже суровым. Женщина в очках с толстой оправой – села во втором ряду, рядом с молодым парнем в полосатой рубашке, который всё время поправлял узел галстука. Девушка с короткой стрижкой, похожая на студентку, теребила в руках карандаш. Афроамериканец в строгом костюме, мужчина лет пятидесяти, смотрел прямо перед собой, не поворачивая головы. Майкл поймал себя на мысли, что пытается угадать, кто из них мог его уже осудить, а кто – еще сомневается.

Когда все присяжные расселись, секретарь снова заговорила:

– Прошу садиться.

Зазвучали шаги, скрип стульев. Судьи еще не было. Миллер, председатель, сидел с непроницаемым лицом, но Майкл заметил, как его руки спокойно лежат на столе – ни нервозности, ни спешки.

Прошло еще несколько минут. В зале стояла та особенная тишина, какая бывает только в судах и больницах – напряженная, наполненная ожиданием.

Ровно в 10:00 дверь слева от судейского места открылась.

– Прошу всех встать, Суд идет! – объявил пристав.

Все снова поднялись. Судья Джоанна Смит вошла в зал быстрым, уверенным шагом. Черная мантия колыхалась при каждом движении. На лице – никаких эмоций, только деловая сосредоточенность. Она поднялась на возвышение, села в высокое кресло и жестом пригласила всех садиться.

Стук молотка прозвучал сухо и четко.

– Доброе утро, – сказала судья Смит, окидывая взглядом зал. – Жюри присяжных на месте. Стороны на месте. Продолжаем слушание дела номер 376654MF, Штат Флорида против Майкла Теодора Раннера.

Она открыла папку перед собой, пробежала глазами по записям.

– Вчера сторона защиты завершила вступительную речь. Сегодня, в соответствии с порядком, слово предоставляется стороне обвинения для вызова первого свидетеля. Мистер Фишборн, вы готовы?

Фишборн поднялся, поправил лацканы пиджака. Он был сама элегантность и уверенность.

– Обвинение вызывает первого свидетеля – офицера Даниэля Родригеса, сотрудника полиции Майами-Дейд, прибывшего на место преступления двадцать четвертого октября прошлого года.

Судья кивнула приставу:

– Пригласите свидетеля.

Майкл сидел неподвижно, боялся даже вздохнуть. Он покосился на Мастерса. Адвокат сидел абсолютно спокойно, положив руки на стол. Только кончик его авторучки чуть заметно подрагивал в пальцах – выдавал напряжение, которого не было видно на лице.

Дверь в глубине зала открылась, и вошел полицейский в форме. Средних лет, с усами, немного грузный. Он прошел к свидетельской трибуне, остановился и поднял правую руку.

Секретарь суда монотонно зачитала присягу:

– Клянетесь ли вы говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, да поможет вам Бог?

– Клянусь, – ответил офицер Родригес глуховатым голосом.

Он сел на свидетельское место, поправил микрофон и перевел взгляд на Фишборна, который уже подходил к нему с выражением спокойной доброжелательности на лице.

– Офицер Родригес, – начал Фишборн, подходя к трибуне. Его голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась та особая торжественность, с которой открывают важную тему. – Вы – первый представитель закона, прибывший на место преступления утром двадцать четвёртого октября. Расскажите, пожалуйста, присяжным, что вы застали.

Родригес откашлялся, собираясь с мыслями.

– Прибыв на парковку Sunshine Market примерно в семь двадцать пять, я обнаружил автомобиль «Хонда-Аккорд», светлого цвета, припаркованный хаотично – фактически поперёк проезжей части зоны парковки. Внутри, на водительском сиденье, находилась женщина. Она была без сознания, не реагировала на внешние раздражители. Водительское стекло было разбито вдребезги, осколки лежали как внутри салона, так и снаружи на асфальте.

Фишборн подошёл ближе к скамье присяжных, словно приглашая их представить эту картину.

– Офицер, вы констатировали смерть?

– Нет, сэр. Я не имею права констатировать смерть. Я проверил пульс – пульс отсутствовал. Зрачки не реагировали на свет. Я немедленно вызвал бригаду скорой помощи и криминалистов, а сам приступил к оцеплению периметра.

– До того, как вы начали оцепление, кто-либо приближался к месту преступления?

– На парковке уже находилось несколько машин – сотрудников магазина, которые приехали на утреннюю смену. Один из них, как я позже выяснил, мистер Мендес, стоял неподалёку от машины. Я попросил его и всех остальных отойти за пределы оцепленной зоны.

– Криминалисты прибыли одновременно со скорой?

– Практически. Разница была в несколько минут. Как только подъехала бригада, мы приступили к работе.

Фишборн выдержал паузу, давая присяжным переварить информацию. Затем он подошёл к столу, взял одну из папок и, не открывая её, поднёс к груди, словно это была реликвия.

– Офицер Родригес, вы видели лицо погибшей. Её одежду, её позу. Опишите, что вы почувствовали в тот момент. Не как полицейский, а как человек.

Родригес на мгновение замялся, его лицо стало более серьёзным.

– Я… я видел много смертей за годы службы, сэр. Но эта была другой. Женщина была примерно моего возраста. У неё были руки, сложенные на коленях, как будто она просто сидела и ждала. Одета обычно – джинсы, легкая куртка. Ничего вызывающего. Обычная женщина, которая могла быть моей сестрой или соседкой. И это… это оставляет след.

– Благодарю вас, офицер. – Фишборн слегка поклонился, давая понять, что оценил искренность свидетеля. – Теперь, возвращаясь к фактам. Вы осмотрели место преступления до прибытия криминалистов?

– Я провёл первичный осмотр периметра, чтобы определить, есть ли очевидные улики, которые могли быть уничтожены погодой или прохожими. Я заметил несколько гильз на асфальте с водительской стороны автомобиля.

– Гильзы? – Фишборн приподнял бровь, обращаясь к присяжным. – Сколько их было?

– Две, сэр. Обе лежали примерно в метре от двери водителя.

– Вы их трогали?

– Нет, сэр. Я отметил их местоположение мелом и дождался криминалистов. Это стандартная процедура.

Фишборн медленно кивнул, давая присяжным время осознать: две гильзы означают, что стреляли дважды. В тело Джейн Вилльямс попала одна пуля. Значит, вторая?..

– Офицер, вы заметили что-либо ещё необычное? Следы борьбы? Отпечатки обуви? Оставленные предметы?

– Следов борьбы не было. Сама женщина сидела спокойно. Однако на асфальте, под разбитым окном, я заметил небольшие тёмные пятна, которые позже идентифицировали как кровь. Также, примерно в трёх метрах от машины, лежала пустая пластиковая бутылка из-под воды. Криминалисты забрали её на экспертизу, но отпечатков, насколько я знаю, на ней не нашли.

– То есть убийца мог быть осторожен? Или бутылка не имела отношения к делу?

– Это предстоит установить следствию, сэр.

Фишборн удовлетворённо хмыкнул. Он подошёл к своему столу, положил папку и обернулся.

– Офицер, вы опрашивали возможных свидетелей на месте?

– Да, сэр. Я побеседовал с мистером Мендесом, а также с двумя другими сотрудниками магазина, прибывшими на работу примерно в шесть сорок пять – семь утра. Никто из них не видел и не слышал ничего подозрительного ни ночью, ни ранним утром.

– Но вы проверили камеры видеонаблюдения магазина?

– Да, сэр. Мы запросили записи у администрации Sunshine Market. Камеры охватывают большую часть парковки, но, к сожалению, место, где стояла машина погибшей, попадает в мёртвую зону. Виден только дальний угол парковки и въезд.

Фишборн изобразил лёгкое разочарование – но лишь для того, чтобы подчеркнуть: даже без прямого видео, обвинение соберёт достаточно улик.

– И тем не менее, вы смогли установить примерное время смерти?

– Это не моя компетенция, сэр. Этот вопрос к судмедэксперту. Однако, исходя из того, что тело обнаружили утром, а машина стояла там всю ночь, можно предположить, что преступление произошло в период с вечера двадцать третьего октября до раннего утра двадцать четвёртого.

Фишборн сделал шаг назад, словно подводя итог.

– Офицер Родригес, скажите: за те часы, что вы провели на месте преступления, вы заметили кого-либо, кто вёл себя подозрительно? Кто проявлял чрезмерный интерес к месту? Кто мог бы быть убийцей, вернувшимся на место преступления?