Они Иные, Они не люди

Наташа перешагнула порог, аккуратно притворив за собой дверь. Кабинет был просторным, обставленным дорогой мебелью и поражал своим порядком и холодным великолепием. За массивным столом из чёрного дерева, напоминающим письменный стол викторианского аристократа, сидел мужчина. Доктор Алекс Блэк.

Красивый брюнет с пронзительно-голубыми, почти ледяными глазами. Безупречно уложенные темные волосы. Белый халат был идеально отглажен, под ним виднелась накрахмаленная рубашка с длинным рукавом — без единой складки, строгий галстук туго затянут.

Он был красив той холодной, отстраненной красотой, которую часто приписывают героям исторических фильмов векторианской эпохи. И сидел в своём кресле с такой непринужденной властью, словно был не врачом, а аристократом из исторической драмы, принимающим просителей в своем поместье. Его лицо выражало профессиональное, отстраненное безразличие. Эта маска холода сильно испугала Наташу.

Когда она вошла в кабинет. Алекс не встал, не улыбнулся. Его поза выражала абсолютную, властную уверенность судьи. Он лишь окинул девушку быстрым, оценивающим взглядом.

— Садитесь — бросил он коротко и кивнул на стул, предлагая девушке сесть напротив.

Его голос был ровным, лишенным эмоций.Наташа сглотнула ком в горле, подошла к жёсткому стулу и села напротив, стараясь не шуметь. Она почувствовала себя школьницей в кабинете строгого директора. Девушка протянула ему папку.

— Меня направили к вам на консультацию, доктор Блэк. Вот мои документы, — голос прозвучал тише, чем ей хотелось бы.

Алекс взял папку длинными, ухоженными пальцами. Открыл, начал листать. Доктор листал бумаги медленно, внимательно, словно читал важный контракт. Затем достал диск со снимками, вставил его в компьютер и начал изучать изображения на мониторе, холодный свет которого освещал его лицо.

Тишина в кабинете стала осязаемой, густой, давящей. Жар прилил к щекам. Наташу не покидало ощущение, что она находится не в больнице, а на аудиенции у холодного, высокомерного аристократа из исторического романа. Наташа сидела боком, смотрела в пол, боясь пошевелиться. Ей казалось, что врач видит её насквозь, оценивает не как человека, а как объект ремонта. Ассоциация с образом холодного аристократа так и не выходила у девушки из головы.

Вдруг брови доктора едва заметно дрогнули и сдвинулись. Это было единственное проявление эмоции. Он отложил папку, достал из ящика пару латексных перчаток и с характерным щелчком натянул их на руки.

— Ложитесь на кушетку Наташа. Будем проводить пальпацию.

Голос доктора был таким же ледяным как и его взгляд, ровным, лишенным всякой эмоциональной окраски. Наташа, покраснела от смущения до корней волос. Эта ситуация причиняла девушке физический дискомфорт.

В свои двадцать семь лет Наташа сохранила девичью скромность, и необходимость раздеваться перед незнакомым мужчиной вызывала у неё внутренний протест и стыд. Она медленно сняла футболку и бюстгальтер, легла на жёсткую кушетку, стараясь прикрыться руками, и инстинктивно скрестив их на груди. Доктор подошёл к кушетке и мягко, но настойчиво отвёл их в стороны.

Алекс заметил её излишнюю скованность и смущение.

— Наташа, расслабьтесь, — сказал он, и в его тоне появилась едва уловимая нотка терпения. — Это стандартная медицинская процедура — осмотр. Я врач, для меня это просто работа. Здесь нет ничего предосудительного,ничего личного, нет места стеснению, есть только диагностика.

Без отлагательств доктор приступил к пальпации. Сквозь латексные перчатки Наташа чувствовала тепло его рук. Он действовал профессионально, уверенно, без лишней суеты. Алекс надавливал на область опухоли под диафрагмой, определяя границы образования и её структуру.

— Здесь больно? — спросил он, не меняя тона.

— Немного неприятно, — тихо ответила Наташа.

— А здесь?

— Терпимо.

Наташа тихо продолжала сообщать, где больно, где просто неприятно. Доктор не ограничился одной зоной. Затем его руки переместились ниже, на живот. Методично и тщательно прощупав весь живот. Он снял перчатки, бросил их в урну, а затем буднично произнёс:

— Одевайтесь.

Пока Наташа, краснея, дрожащими руками застёгивала одежду, и приводила себя в порядок. Алекс сидел за столом и быстро писал что-то на бланке дорогой чёрной ручкой.

Когда девушка снова села на стул напротив него, он отложил ручку, сцепил пальцы в замок и посмотрел ей прямо в глаза. Этот взгляд был тяжёлым и внимательным. В его взгляде не было ни сочувствия, ни жалости лишь констатация факта.

— И так, по результатам обследования, Наташа, вам необходима операция, — начал он без лишних вступлений. — Опухоль крупная. Со временем она будет только расти, сдавливая окружающие ткани, вызывая более сильные боли и дискомфорт. Лучше удалить её сейчас, пока размеры позволяют сделать это минимально инвазивно. Операция по удалению липомы несложная и длиться около пятнадцати минут. Это рутинная процедура. Вам не о чем беспокоиться.

Новость обрушилась на Наташу лавиной. Она почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног и к горлу подступает ком. Операция. Слово, которого она боялась больше всего. Слово, которое отзывалось у неё в ушах звоном, а в голове гулким эхом.

Слёзы подступили к глазам— горячие, предательские. Девушка изо всех сил сдерживала их, кусая губу. В этот момент она заметила странную вещь. Лёд в глазах Алекса на долю секунды растаял. Он увидел её страх, её хрупкость. Его взгляд стал чуть мягче. Сквозь броню профессионализма на поверхность пробилось нечто человеческое, похожее на участие. Но через секунду, его ледяная маска вернулась на место.

— Наташа, послушайте меня, — сказал доктор тише, и в его голосе впервые прозвучало сочувствие. — Операция несложная, — повторил он, видя её состояние.— Вам не о чем беспокоиться. Я делаю их десятки в месяц.

В общем так Наташа: — У меня к вам предложение, провести операцию послезавтра. Завтра утром сдадите экспресс-анализы здесь, в госпитале. С собой привезёте пижаму, смену белья, гигиенические принадлежности. После операции вы проведете в стационаре один день. На следующий день я вас выпишу под амбулаторное наблюдение. Перевязки будете делать в своей городской поликлинике по месту жительства, а ко мне приедете только на десятый день для снятия швов. Соглашайтесь, Наташа. Через день вы будете дома. У меня как раз есть свободное время послезавтра утром. Если откажетесь, следующая возможность появится не раньше, чем через две недели, и придётся снова проходить часть обследований, пересдавать анализы, ждать и жить в страхе.

Доктор внимательно следил за реакцией своей пациентки:

— Решайтесь Наташа. Здесь и сейчас, потому что следующая свободная дата будет только через две недели, не раньше, — сказал это Алекс и сделал многозначительную паузу. Он давал Наташе время обдумать всё и самой принять решение.

По сути, выбора у Наташи не было. Да и страх перед будущим, описанным доктором, перевесил её страх перед скальпелем. Девушка посмотрела на доктора сидящего перед ней. На его уверенное выражение лица, без капли сомнения. И её желание покончить со всем по скорее все таки победило. Наташа тяжело вздохнула, принимая решение.

—Хорошо. Я согласна, —тихо выдавила она из себя.

Алекс протянул ей бланк согласия на вмешательство и свою ручку. Рука Наташи дрожала, но она стиснула зубы, собрала волю в кулак и поставила корявую подпись. Чернила легли на бумагу, скрепляя её судьбу с этим местом на ближайшие дни.

— До свидания, доктор, — прошептала она, вставая.

— До послезавтра, Наташа, — сказал он, когда она уже встала. И в этот раз в его голосе действительно прозвучала человеческая нотка. — Не волнуйтесь. Всё будет хорошо.

— Спасибо за поддержку, доктор, — сказала Наташа, чувствуя внезапную благодарность за эту крошечную искру человечности в его ледяной оболочке. Она вышла из кабинета, плотно закрыв за собой дверь.

Выйдя из кабинета, Наташа держалась изо всех сил, шагая по коридору больницы с прямой спиной, глядя вперед и цепляясь за остатки самообладания. Но как только тяжелые двери госпиталя закрылись за её спиной, и она оказалась на улице, вдохнув свежий воздух, среди городского шума, плотину прорвало. Слезы хлынули неудержимым речным потоком. Девушка плакала. И со слезами катившимися из глаз выходили: пережитый страх и напряжение после приема.

Добравшись домой и переступив порог квартиры, Наташа ощутила, как тяжесть дня давит на её плечи невидимым грузом. Механически умывшись холодной водой, она выпила несколько капель валерьянки — горьковатый вкус остался на языке напоминанием о необходимости успокоиться.

Первым делом Наташа позвонила на работу. Её голос звучал ровно, профессионально, словно принадлежал кому-то другому. Хотя внутри неё всё дрожало от пережитого напряжения. Коротко и деловито объяснив ситуацию, она предупредила коллег об отсутствии, словно отрезая себя от привычной жизни на неопределённый срок. Корпоративные формальности были соблюдены.

Но самый тяжелый для неё разговор, ждал впереди.

Набрав мамин номер, Наташа замерла, и даже задержала дыхание, чувствуя, как холодеют пальцы. Гудки казались бесконечными. На пятом гудке, трубку взяла мама. Её голос обычно такой бодрый, сейчас казался осторожным, словно она интуитивно чувствовала надвигающуюся беду.

— Мам, — выдохнула она, услышав в трубке мамин голос. Наташа запнулась, подбирая слова, которые не звучали бы как приговор.

— Меня будут оперировать. Послезавтра.

В трубке повисла тишина. Не пугающая, а густая, наполненная материнским вниманием. Казалось, мама взвешивает каждое слово, прежде чем произнести его вслух. И наконец раздался голос — тихий, ровный, пропитанный той особой, древней материнской мудростью, которая умеет превращать страх в решимость.

— Ну и хорошо, доченька. Ну и Слава Богу, — произнесла мама без тени паники, с той житейской мудростью, которая приходит только с годами.

— Наконец-то это всё закончится. Врач абсолютно прав: лучше удалить опухоль сейчас, чем ждать у моря погоды, рискуя своим здоровьем. Ты у меня сильная, моя девочка. Ты справишься. А я уже думаю о том, что приготовлю тебе на выписку… Твои любимые блюда… котлетки по Албански.. Только не плачь мой ребенок. Всё будет хорошо, — голос мамы был тихим и ободряющим.

— Спасибо, тебе мама за поддержку, — прошептала Наташа, чувствуя, как ком в горле становится чуть меньше. — Я люблю тебя. До связи.

Эти простые, почти будничные фразы стали тем самым якорем, который удержал Наташу на поверхности бушующего внутри океана тревоги и страха. Она положила трубку и долго сидела неподвижно, глядя в одну точку на стене, где в луче закатного солнцатанцевали пылинки.

После этого, через несколько минут Наташа почувствовала, как ледяной ком в её груди начал таять. Тревога понемногу отступила, давая передышку, но не исчезла полностью. Однако день прошёл в каком-то полусне. Реальность казалась размытой: вещи валились из рук, мысли путались, концентрация была на нуле.

К вечеру Наташе всё таки удалось собраться с духом, встать с дивана и начать собирать сумку для больницы, методично, как робот. Пижама, удобное белье, расческа, зубная щетка, мыло… Каждое действие было попыткой вернуть контроль над собственной жизнью. Каждый предмет ложился на свое место, подчиняясь строгому порядку.Чтобы убить время в палате, в мучительном ожидании операции, она скачала аудиокнигу. По идее чужой голос должен был отвлечь её от тяжелых мыслей и переживаний на кануне. Девушка проверила документы трижды.

Завела будильник на шесть тридцать утра.Наташа легла в кровать, но сон упорно не шёл. Темнота снова стала врагом, усиливая каждый звук. Мысли, как загнанные звери, крутились вокруг слова «операция». Оно распадалось на слоги, меняло смысл, становилось то угрозой, то надеждой. Она ворочалась, вслушивалась в тиканье часов, считала овец, дышала глубоко, но навязчивые, тревожные мысли отказывались покидать её.

И лишь под самое утро, когда за окном начало сереть небо, намекая на неизбежный рассвет, тяжёлое, вязкое забытье наконец накрыло её, подарив несколько часов беспокойного, прерывистого сна перед новым испытанием, встречающим её на пороге больницы.