Оборванные ноты

– Ты хочешь стать рыбой, или деревом, или камнем? Но это все очень не просто, и ты не сможешь уже так сильно влиять на происходящее. Я тебе даю самый выгодный вариант.

– Не надо. Давай остановимся.

– Хмм. Такое добровольно просят раз лет в пятьсот. Ну да ладно. У меня нет больше времени спорить с тобой. Последний раз спрашиваю – не берешь шанс больше?

– Да незачем его брать. Игра эта с одним концом. Игроки разные, поля разные, а итог – один. Дурь это все.

– Хм. Ну, может и дурь. Да другой мир пока далек от нас. До него дорасти всем нам надо. Но спорить больше не буду. За таким шансом стоит целая очередь. Одним котом или слоном будет теперь меньше, а счастья – больше.

Где-то совсем рядом грохнуло. Мой сосед вскрикнул и, чуть подпрыгнув приземлился возле скамьи на пол.

– Что он там ему, ворота ада открыл?

– Экий вы паникер. Гром это.

Белая дымка вокруг превратилась в серую. Косые золотые линии молний стали мелькать совсем рядом. Зашумело, как от водопада. Хлынул дождь.

– Прощай, Давид. Больше не свидимся. Мне жаль. Для тебя я готовил еще очень много игр, ведь впереди были тысячи лет.

– О, все-все, дышать уже мочи нет. Дай покоя, дай тишины.

– Насчет тишины и покоя обещать не могу. Мир уж очень внизу неспокойный. Но если попадешь в нужные руки и в нужное место – своеобразный покой на несколько сотен лет уж точно будет обеспечен. Прощай.

Дождь внезапно исчез, как и не было. Мы с соседом переглянулись и увидели друг друга, как в зеркало – с открытыми ртами. Преглупейшие выражения лиц, знаете ли. А по небу, за дымкой, разлилась радуга.

А где-то в Иерусалиме пожилой доктор молча снял очки, тяжело вздохнул и развел руками. Рахиль заплакала, и спустя неделю купила в хозяйство еще десять коз. А Нахман почти перестал разговаривать, и все чаще стал оставаться ночевать в маленькой хижине на краю виноградника.

А где-то в Иваново маленький мальчик, минуя песочницу, бежал, теряя сандалики, к траве. Сопя и вытирая сопли кулаком, искал, искал, раздвигая траву и ковыряя землю.

– Зюк, мама, зюк, – и мальчик, улыбаясь во все лицо, совал маме прямо в лицо огромного черного найденного жука.

– Выброси! Выброси эту дрянь! – Мама визжала и трясла руку мальчика, жук в ужасе сбежал, а мальчик зашелся воем на всю улицу.

– Мне нужен зюк, мой зюк!

– Да что ж такое, все дети как дети, а у этого одни жуки на уме с рождения. Угомонись!

И где-то на краю мира, в ковбойском салуне сидел я, сдувая пивную пену с огромного стакана, который с трудом можно было поднять одной рукой. Билл, меня зовут Билл, а вас? Вы счастливы? Не услышал. А вот я – абсолютно. Всю жизнь живу здесь, в штате Монтано. И здесь я самый главный – ведь я шериф. А еще – убежденный холостяк. Ха-ха! И мне кажется, это первый секрет моего счастья. Да, люблю пошутить. Но женитьба – точно не для меня. За ваше здоровье!

– Эй, Ден, подойди-ка сюда.

– Оливер, моя смена закончилась. Я ухожу, и ты завязывай. Мы славно потрудились сегодня. Правда, опять без толку.

– Так в том-то и дело. Иди сюда. Клянусь, вчера мы здесь все перерыли, и этого не было.

Ден шаркая подошел, пиная серые пыльные камни. Совсем рядом постепенно стихал шум моторов.

– Посмотри.

– Что это? – Оливер, не веря, дотронулся до темных выступов в скале. – Этого же не было здесь еще вчера.

– Вот и я говорю. Но черт побери, это рутил! Я не знаю откуда он взялся. Но если я не ошибся, теперь дела у нас пойдут точно! Сейчас всю базу поднимем на уши, и завтра на рассвете вызывай сюда дополнительные бригады. Вот повезло же, так повезло!

Через год из рутила получили титан, из которого изготовили авиационные двигатели и детали шасси. Часть находки ушла на изготовление труб для химического завода под Сиднеем. По этим трубам потекли едкие кислоты.

Было неспокойно, небезопасно. Остановки так и не случилось. Но можно было больше не думать, не переживать, не терпеть. Только вот не быть – не получилось.

Оборванные ноты

Стук. Стук. Стук. Из чуть слышного звук все нарастает. Больше. Больше. Темное стекло затуманивается. Будто кто-то с этой стороны комнаты дышит – на него. Туман все больше скрывает одинокий свет фонаря по ту сторону. И вот-вот, прямо сейчас – кто-то проведет пальцем сверху вниз, по диагонали. И также точно, хотя нет, съедет линия – с другой стороны.

– Папа, папа посмотри!

– А? Кто здесь? – Аркадий Иванович вздрогнул. Прядь давно не мытых волос упала на лоб. Чуть дрожащей рукой, привычным и неожиданно гарцующим жестом, откинул ее назад. Голова сама дернулась в сторону окна.

– Маша? – Стекло равномерно запотело. Без единой проплешины. – Маша…

– Опять показалось. Что ты будешь делать. Эти проклятые ночи. – Стук все нарастал, добавив шелеста. – Давление бы померить. Опять ползет, треклятое. Машка моя… Где ты?

Полы большого тяжелого халата разъехались, пустив поток холодного воздуха на бледную пижаму, выстиранную почти до состояния марли, но кое-где еще сохранившую пятна синих полосок на серой ткани. Запахнув халат почти в два раза, а ведь когда то он едва на нем сходился, Аркадий Иванович тяжело пошаркал к окну. Большие пальцы на ногах вылазили в дырки при каждом шаге, цепляясь о подошву.

– До-ождь. Это не давление, слышь, Васек? – Старик слабо то ли кашлянул, то ли прочистил горло. Рыжий кот с неожиданно серым пятном на груди приподнял голову, тут же положив обратно и устремив глаза в серую темень камина. Его никто не зажигал уже много лет, но привычка лежать возле него и смотреть в эту сторону – осталась. Аркадий Иванович дыхнул. Вместо пара в стекло вдруг полетела слюна, вместе с вырвавшимся-таки кашлем. Сгибая спину, с досадой мазнул рукавом халата по окну. Вырвать бы. Вырвать из головы все эти картинки. И эти голоса, приходящие каждую ночь вместе с этими звуками. За стеной, или с улицы, или из самого неба – не разобрать, сначала несмело, равно, как и обычно, нажали несколько клавиш. Фортепьяно. Сейчас их нажмут еще три раза. Четыре. Все как обычно. И слава богу. Руки взметнулись сами собой, делая замысловатые жесты пальцами. Пасс по клавишам. Сколько раз уже Аркадий Иванович недоумевал – где? Да где же стоит это пианино? Если на мансардном этаже всего одна крохотная квартира – его. Этажом ниже пианино быть не могло тоже – жильцы одной из квартир давно съехали, закрыв ее, а во второй квартире обитала чопорная семейная пара, которая жила по законам природы и ложилась спать всегда до заката солнца, когда бы он ни случился. Но эти звуки неслись каждую ночь. Аркадий Иванович добрел до кресла, и, тяжело опираясь на поручень одной рукой – другой все же дирижировал, помогая неизвестному пианисту выводить ноты, сел.

– Четче надо, четче в этом месте! Сколько раз говорил! И сфальшивишь же опять, шельма, да? – Шея вытянулась и прядь волос вновь упала на лоб. А тонкие пальцы с коричневыми ногтями застыли лишь на миг. – Сфальшивил! Не подвел! – Удовлетворенно хмыкнув и откинув прядь, натянул на костлявые колени покрывало, с трудом вытянув его из-под себя с сидушки. Нижние октавы мерно повторяли, казалось, всего три аккорда, не уставая. А верхние порхали. Выше, выше, пытаясь вырваться от нижних. Но куда им, без них. Тук-так-тук – если бы это не был мансардный этаж – наверняка пошел бы открывать дверь. Как не поверить, что это ни… Машка вернулась с улицы, уж точно не насовсем. Воды попить.

– Машка! Маш, уроки! Да погоди ты, стой, кому говорю! – Запыхавшееся личико сквозь граненые стенки стакана троилось. И только и было видно, что грязные пальцы с разводами мокрого песка да рыжая челка, прилипшая змейками по вискам.

– Пап, нет! Там Петька пришел! Если я сейчас туда не спущусь, его уведет лахудра эта, Танька! Пришла сегодня, в платье новом она! У-ух, косы б ей повыдергать!

– Маша нет! Ты из-за этих мальчишек жизнь себе поломаешь, Ма… – Дверь с треском захлопнулась, заставив ошалелого кота, перебравшегося на подоконник свалиться вместе с горшком засохшей герани, бывшей когда-то красной. Земля разлетелась, горшок треснул, а герань, словно в победе – оказалась сверху.

Пауза. За стеной, или в небе, всегда в этом месте брали паузу, а Аркадий Иванович аккуратно соединял пальцы, словно происходило что-то неправильное, а он пытался удержать эту хрупкую нотную нить на кончиках пальцев. Не потерять ее. И не сломать. При этом.

– Нельзя! Нельзя прерываться на половине произведения! Я сколько раз твердил! – Начал играть – играй до конца! – Сквозь полуприкрытые глаза посмотрел на полыхающие фиолетовые кончики пламени. Повеяло запахом, таким знакомым. Пальца разжимать нельзя было, но так хотелось потереть их, вспоминая. Вроде звон бокалов… Да-да, что-то похожее. И голоса, мужские. Женский смех, музыка. Этот запах. Цветы эти на столе стояли, белые с желтым. Всегда путал, как их… За стеной вновь заиграли. С той самой брошенной ноты. И хорошо, а то-б все-таки потер. То ли мимоза, то ли нарциссы. Весенние эти, женщинам дарят все их, в начале весны. И Надька – обижалась все, что не дарил никогда. А зачем? Как можно, деньги тратить. На это. Вверх, вверх, да, правильно, верно берешь. И нижние, нижние октавы, фоном… Куда без них. Огонь в камине может и правда – горит? Глянь ведь как – фиолетовый, рыжий, синий, живой! Может, Надька вернулась, пока задремал? Стук, стук.

– Надя! Наденька! Ты вернулась! – Громкий стук то ли ставен, то ли двери, треснувшей о стену. Поток льда вместе с каплями дождя ворвались из окна в комнату. Покрывало сползло вниз, стаскивая за собой и халат. Шаг вперед, еще! – Да постой же ты! – Ноги, запутавшись в тряпье, неловко подвернулись. Руками с размаху успел схватиться за камин. Кот, взвизгнув, унесся в темный проем двери. Почему она открыта? Ведь закрывал ее. Давно уже. Закрывал. А когда? Выпутывая ноги, нервно посматривал в сторону, куда унесся Васька. Из открытой двери веяло сыростью и холодом.

– Подожди! А ну-ка, ну-ка… Подожди! Тихо! Тихо, кому я сказал! – Аркадий Иванович крикнул так, что испугался сам. Он так давно не слышал крика. – Подожди-ка… – Он посмотрел на свои пальцы. Дрожат, как обычно. Сухая прозрачная кожа вот только почему-то темнее, чем обычно. – Почему тихо? Тихо. По-че-му тихо? – Взгляд растерянно скользил по стенам. Квадраты рамок с чернотой внутри. А кто там? Как разглядеть? И свет не зажег. Впрочем, как обычно. Светлые рулончики отклеившихся обоев. Силуэт тумбы. – Почему тихо?

За стеной не играли. Никто не играл за стеной. Больше.

– На середине! Как! Как можно было оборвать на середине! Да кто посмел! – Кулак – нет, не тяжело – опустился, неловко попав во что-то скользкое. – Это… Это потому что я перестал дирижировать? Ты, обиделся что ли? Так я и не думал, что это так важно, для тебя. Споткнулся, будь неладен камин этот. Показалось. Что это… – Невидимый собеседник через стену, казалось, внимательно слушал. – Ну, огонь. Что Надька. Надька с Машей ну. Вернулись, понимаешь? Зажгли тут все. Пока я заснул. А ты играл. Ты же пока играешь, они могли вернуться. Правда ведь? – Что-то мокрое закатилось в уголок рта. – Давай попробуем опять? Я вот так подниму руку. Так, да? С той ноты, где остановились. И продолжим. Давай! – Взмах руки застыл в напряженном ожидании. Тремор этот проклятый. Но все ведь все равно понятно, что готов.

– Ну? – Вроде одинокая нота. Но нет, где-то скрипнула половица. – Ну? Ну!! Да заиграй же ты, черт возьми! – Рука задрожала сильнее.

– Мяу! Мяу! – Из темного проема с ледяным ветром и запахом пыли понесся громкий призыв.

– Васька, куда тебя-то понесло! Куда, ночь же! – Аркадий Иванович торопливо стал озираться в поисках одежды. В темной куче на полу было сложно разобрать, что там с рукавами, что нет. Вырвав оттуда первую попавшуюся тряпку, торопливо, как мог, пошаркал к двери.

– Васька, подожди! Ну, куда и ты то убегаешь? – Шаткие ступени с мансардного этажа заставили схватиться за перила и ступать осторожней. Через несколько пролетов внизу горел свет. Аркадий Иванович, чуть прикрыв глаза правой ладонью, спускался вниз, все более неуверенно. Лампа вдалеке чуть искрила и покачивалась. Где-то справа, внизу, мелькнуло что-то фиолетовое. Такое знакомое. Родное. Еще, еще.

– Надька! Ты когда успела свое платье надеть! Да постой ты! Да постой! Ну не убегай же ты хоть в этот раз! На-дя!! – Топот ног несся все быстрее. – Надя постой, дай хоть извиниться! Чурбаном был! Слышать ничего не хотел, Машку вот тоже! Да слышишь ты? – Фиолетовый подол несся вниз и будто и вверх одновременно. – Надюшка вернись! Заново начнем все! На…

Гудок оглушил прямо в лицо. За спиной громко хлопнуло. Аркадий Иванович растерянно оглянулся. Подъездная дверь, пытаясь закрыться, ударяла сама об себя, не справляясь с поломанным кодовым замком.

– Да отойдите вы! Стоите прям на дороге! – Мимо пронеслось что-то желтое, везя на себе высокую невнятную фигуру.

Глаза слепило от фонарей и разноцветных вывесок. Фигуры, похожие на черные палки, двигались вправо и влево. В ступни дало холодом. Медленно опустив голову, с удивлением обнаружил свои вылезшие из тапок пальцы – в слякотной луже. Закашлялся. На сей раз не от першения. Воняло. Слева отчетливо неслась вонь. Неслась вонь и… И – что-то еще. Старик медленно, боясь спугнуть пошел. Вонь все усиливались. А с ней – и ноты. Оттуда неслись ноты. Те самые. Ноты. Правая рука, сама собой взметнулась вверх, помогая. А за ней – и левая. Да-да, вверх, выше, молодец. Над головой – показалось, может, нет. Что-то пронеслось. Вроде летучая мышь – но почему белая? Смотреть туда было нельзя. Смотреть надо было в сторону звука.

– Играй, играй! – Забыв о привычной боли в коленях, побежал. Быстрее, еще!

Дом неожиданно закончился поворотом. Обнаружив большую, выше человеческого роста раза в три, помойку с нещадными запахами, которые Аркадий Иванович перестал. Чувствовать.

Посреди огромной кучи стояло оно. Мелькая белыми клавишами, словно флагом. Посреди помойки стояло – пианино. Перед ним был деревянный ящик, на котором сидела хрупкая маленькая фигурка. Старательно держа спину и упорно поддерживая верхние ноты – нижними. Неслышно ступая, подошел, позабыв дирижировать. Вновь.

– М-маша?

Звук оборвался, фигурка вздрогнула, моментально оторвав руки от клавиш и вскочив. Перед ним стоял мальчик. Испуганные глаза смотрели из-под черной челки.

– Вы кто?

– Это… Это вот ты? – Аркадий Иванович дрожащей рукой махнул в сторону пианино.

– Что, я? – Мальчик чуть попятился назад.

– Играешь. Каждую ночь.

– А что? Мешаю? Тоже жаловаться будете?

– Нет, нет, что ты, что ты! Я… ты играешь, значит?

– Я.

– А почему – здесь?

В куче зашуршало, обнаружив розовый длинный хвост.

– А где еще? Тут выбросили пианино, никому оно не надо. Вывозить тоже никто не станет – дорого. Я и играю.

– Ночью?

– Ночью. А когда еще? Днем – школа, за братьями, сестрами еще смотреть надо.

– Как звать тебя?

– Саня. А вам зачем?

– А меня – Аркадий. Я б руку протянул, – мальчик метнулся было назад, – тихо, тихо, но боюсь напугать тебя. А почему ты играешь здесь, на помойке, а не дома?

– Дома не на чем. Да и батя сказал, когда мы переезжали, что бандуру эту, ну, пианино в смысле, за собой не попрет. Продал. Сказал, чтоб не дурили мы с мамкой и бросали музыкалку эту. Я отходил два года туда. А мы сюда с другого конца города переехали. Я там…

Мальчик вдруг отодвинул челку и еще более настороженно всмотрелся в старика, одетого в черный фрак с длинными узкими фалдами сзади, но почему-то с оторванными рукавами, и остановил взгляд на пальцах, торчащих из тапок. Аркадий Иванович, проследив за его взглядом, остановился там же.

– Я… Саня, у меня есть костюм. И туфли. Дома. Хотя, не дома… Ну, там, где живу. Просто одевать – не для кого, и некуда. Давно. А эти – прохудились вот. Не замечал даже.

За спиной что-то понеслось, заставив вздрогнуть обоих. Кот Василий, получив свободу, с радостью несся за серой убегающей тенью.

– А ты что-то еще умеешь играть кроме, кроме… – Пальцами он было начал выводить нота за нотой.

– Не помню. Не отложилось. Вот, только это. Наизусть.

– А давай – научу тебя. Дальше.