Оборванные ноты

– Добрый день, фройляйн. Позвольте представиться – Рудольф, чемодан, изготовленный знаменитым чемоданных дел мастером Бернардом Садоу. Как ваше имя? Куда путь держите?

– Добрый день и Вам. Я – Катарина, обычная сумка, а сплела меня мастерица из Тромсе. – Ее вдруг толкнули так, что они оказались совсем близко друг к другу. – И еду я на дачу.

В воздухе неожиданно запахло свежей земляникой и ладаном. «Какие забытые ощущения, – он втянул запах поглубже, – хочется положить их к себе в карман, унести и положить в ящик стола. А то уйдут ведь».

– Хм, как интересно. Лето подходит к концу, все, наоборот, в город засобирались, рабочий сезон вот-вот начнется. А вы – в поля.

– Не в поля, позвольте заметить. А в сад. У нас с хозяйкой на даче— замечательный яблоневый сад, и деревянная веранда, и разноцветные клумбы, и голубое озеро. И мы тоже едем работать – писать стихи. А городская суета и эти запахи, – она закашлялась от дыма чьей-то сигары, – никак не способствуют вдохновению.

– Писать стихи? Что за занятие такое? Право дело, пустая трата времени. Вот с документами работать в кабинете, цифры подсчитывать, балансы подбивать, переговоры вести – вот это стоящие занятия. А вы – в сады. Стихи. Что за глупости?

– Да, в сады. Дышать, сочинять и писать. И в этом – главный смысл. Все прекрасное передать на бумагу. Все чудеса из воздуха переткать и пересобрать в буквы и предложения. И выложить канвой на страницу, не спугнув ни строчки.

– Мудрено вы говорите. Не встречал я таких взглядов еще.

– А каждому свое – вы не находите? – она чуть отодвинулась и запах лозы стал обходить его стороной.

– Конечно, конечно, фройляйн. Я, знаете ли, все с практической точки зрения оцениваю. Чтобы выгода, польза была.

– О, да вот он! А я ищу по всему вокзалу. А он стоит тут, со всеми документами. И как я позабыл тебя посреди перрона. Держи подругу свою, – господин в черном котелке усмехнулся и поставил на блестящий асфальт рядом с большим черным чемоданом – черный чемодан поменьше. Взглянул на часы, – сейчас поедем уже.

– Рудольф, как можно было. Что ты себе позволяешь? Потеряться на вокзале со всеми документами! У нас же такая важная функция! – маленький кожаный черный чемодан скрипнул замками.

– Прости, Хильда. Отстал, отвлекся. Непозволительно отвлекся! – большой чемодан виновато обвис ручкой. – Я тут беседовал с одной любопытной особой…

Он обернулся – успев поймать отголосок запаха полевых ромашек— и успел разглядеть ее, такую легкую и светлую, исчезающую в серой дымной толпе. Плетеная из лозы, с застрявшими кое-где травинками и васильками, сумка покидала перрон на плече своей хозяйки. Высокая тонкая девушка, с прямой спиной и в большой голубой шляпе, парила сквозь чуждые силуэты, против потока.

– С кем беседовал, Рудольф, не расслышала я? – маленький черный чемодан недовольно покосился на лакированный ботинок хозяина рядом.

– Да так, Хильда, ни с кем, тебе показалось все. И мне – показалось.

«Ведь так не бывает, правда? Стихи, в яблоневом саду, в рабочий сезон. Хмм, вот так глупости! Бумаги – это самое важное. Деловые бумаги! И чтобы все ровно было и четко. И никаких отклонений, да! Все ро́вно, предсказуемо и по плану. А это все – а это все…»

Толпа на вокзале куда-то исчезла. Подул легкий свежий ветер, запахло соленым морем и персиками. Чемоданы подхватил господин в черном пальто, быстро внес в душный полутемный вагон, и задевая об углы, запихнул их под лавку, для верности подтолкнув плотнее к стене правой пяткой.

«А это все – мечта…», – большой черный чемодан тяжело выдохнул, притиснутый к своей черной спутнице и пыльной стене.

На двоих

Мотылек все больше и больше терял цвет. Или так казалось? Но после каждого нового хаотичного круга вокруг зеленого абажура его серые крылья, прикрепленные к палочке посередине, теряли еще один оттенок. Ася следила за ним уже минут десять. В какой-то момент она непроизвольно, в такт крыльям, начала мелко трясти подбородком. Щеки тоже чуть подрагивали. Появилась смутная мысль, что ей нравится вот так. Потрясывать головой, пока никто не видит, и не быть такой серьезной, как обычно. Она и мотылек. Ночью. Одни в темном бесконечно темнеющем коридоре с черными провалами дверей по обе стороны.

Мотылек, заходя на очередной круг, вдруг дал резко влево. Чуть слышный звук сопроводил его удар в зеленое разгоряченное стекло. На мгновение он будто прилип, и Асе даже показалось, что она услышала шипение. Крылышки мотылька скукожились, будто сушеный изюм, и он упал на толстую раскрытую тетрадь под лампой. Ручка тоже выпала из слабеющих пальцев. Ася вздрогнула, тут же потеряв дремоту, и машинально посмотрела на недописанное слово в карте и на свои ногти без маникюра.

– Когда я уже дойду до сало…

Дикий низкий рык прервал ход ее мыслей. Казалось бы, что волноваться. Она уже прекрасно знала, из-за какой он двери. Но все-же заметалась, как недавний мотылек. В поисках очков врезалась пышной грудью в край стола. Кривовато нацепив очки, метнулась по коридору к тележке с флаконами. Резиновый тапочек, соскочив, одиноко остался лежать позади. Не до него.

– Сергеев. Что творишь, а! Нормальный ведь мужик мог бы быть! – Метнув едва видимую струйку из шприца, осторожно отперла дверь с нарисованной краской цифрой «восемь». Очередной рык чуть не сшиб ее с ног.

Казалось, вдалеке что-то хрустит. С каждым днем лес становился все мрачнее. По всему горизонту, едва проглядывающему за темными деревьями будто шел шорох, или свист. Или и не горизонт это вовсе мелькает, а призраки с дальних полей приходят посмотреть – кто это там ходит каждую ночь, по лесу. То ли пугать им, то ли самим пугаться. Но ему пугаться не пристало. Царь зверей. Нет и не будет здесь никого больше него и страшнее. Правда, не то, чтобы хотелось пугать кого-то. Но ночь всегда вносила свои коррективы. Нельзя быть в ночной чаще милым и добрым. Да и с кем? Пушистые белки и пугливые зайцы в это время всегда спали. А ухающие совы и летучие мыши с красными глазами, то и дело пятнами прорезающие небо, никак не располагали проявлять доброту. Очередная ночь тянулась бесконечно. Так же настойчиво и мрачно, как и все предыдущие ночи, он шел. Искал. Подминая лапами прошлогодние листья, вызывая из земли своей тяжестью прелые мокрые запахи, и, моментами, всплывающие из ниоткуда ледяные лужицы мокрой грязи. Лапы вязли, проваливались, но надо было идти. С целью, но без направления. Если бы он остановился – то, казалось бы, – умер на месте. Хотя, сил терпеть эту боль тоже давно не было. Но была надежда – найти. Найти кого-то, с кем можно ходить вместе. С кем можно будет перейти в день – вместе. А не исчезать из леса, едва забрезжат лучи солнца, снова оказываясь в этой дико белой, до боли, палате.

– Ночью опять был приступ. Делала уколы, конечно. В карту все записала.

– Анастасия Валерьевна, если так будет продолжаться – через неделю переведем Сергеева в пригород. Мы не можем продолжать держать здесь безнадежно больных. Все-таки наша клиника рассчитана на более легкие и временные случаи. Если новая терапия ему не поможет, то я уже буду бессилен, и надежды на то, что это когда-нибудь закончится – больше не будет. Мы не шаманы, мы психиатры. Поймите это. В наших руках много инструментов, но количество гуманных из них – не бесконечно.

– Я пробую разговаривать с ним.

Смех главного врача заставил вздрогнуть даже его заместителя. Вроде и искренний, но от него кололо позвоночник и щемило горло.

– Разговаривать! Милочка! Вы же просто старшая медсестра! У вас нет ни образования, ни знаний как вести беседы с… С особенными пациентами. Да если бы разговоры в этих стенах работали – эти стены давно и не понадобились бы!

– Нет, нет, вы не понимаете. Он же днем – нормальный человек. Вы и сами все видели. Мне кажется, если мы поговорим еще какое-то время… Вы же знаете, он мне доверяет, то он одумается, и…

– Анастасия Валерьевна. Мы перед каждой ночью фиксирует ему ноги и руки. И вы знаете, почему.

– Но, мы еще побеседуем, у нас есть прогресс…

– Анастасия Валерьевна. Вы идите домой, ваше дежурство закончилось, вы тоже устали. Идите. Отдыхайте. Павел Дмитриевич, пройдемте на другой этаж, осмотр сегодня затянулся.

– Сергеев! Слышите меня? Это я, Ася. Откройте глаза.

Мужчина с ярко каштановыми кудрями, разбросанными по лицу и подушке, глухо замычал.

– Мне надо уходить. Да и глаза слипаются, устала. Но нам надо с вами поговорить, срочно.

– Ася? – Низкий хриплый голос, казалось, с большим трудом вырвался из иссушенного горла.

– Наконец-то. – Женщина взволнованно сцепила руки так, что ненакрашенные ногти вонзились в кожу и тут же порозовели и сами, вызвав появление десяти полулун. – Сергеев. Разговор серьезный есть. – Она и сама не заметила, как первый раз за несколько месяцев перешла на «ты». – Не как обычно у нас с тобой. Это, может, последний.

Веки мужчины тут же распахнулись, и карие глаза – без прелюдий, сразу, вонзились в глаза Аси.

– Ты что несешь? Какой последний разговор?

– Главный собирается тебе перевести в другую клинику через пару дней. Если не… не перестанешь притворяться медведем!

– Я.. Ась, я не претворяюсь.

– Сергеев! А ну брось сейчас же! Ну сколько можно! Ты понимаешь, что из той клиники уже не возвращаются? Там уже не лечат! Там существуют! Просто, как растения! Туда отправляют самые безнадежные случаи!

– Ну! Я такой! Слушай, дай попить, горло вообще в трещинах. В лесу ночью везде была только грязь, еще и падалью воняло, а вот воды – как не бывало.

Ася так резко развернулась вправо и влево в поисках графина, что грудь, не поспевая за ней из-за своих габаритов, нервно заколыхалась. Сергеев сглотнул.

– Вода. Смешно. Но ее ж здесь и не может быть. Давай, отстегну, и пойдем в коридор. Оборотень хренов! Сколько можно придуряться!

– Не придуряюсь! – Щелчок за щелчком, встать получилось не сразу. Обездвиженное на двенадцать часов тело слушать отказывалось.

– Да, да. Ты – медведь. – Ася порывисто встала, удаляясь из палаты. Белый халат сзади отчаянно натянулся, грозясь лопнуть швами не только по бокам, но и пуговицами – спереди.

– Ась. – Покачиваясь, словно пьяный, Сергеев поплелся за ней. – Я там найду ее.

– Да, да. Я уже слышала. Родственную душу.

– Ну, что ты. Я так чувствую.

– Садись. Тоже сяду, всю ночь не спала. Сергеев, ты пойми. Я буду очень скучать за тобой, и это… Это мягко сказано. Привыкла к тебе. Вот. – Ася нервно затеребила нижнюю пуговицу на халате, вывалившуюся из расширившейся петли, даже забыв переживать о неровно подпиленных ногтях.

– Я тоже п-привык к тебе. – Сергеев сел так глубоко в кожаный диван, что, казалось, еще сантиметр, и ему удастся слиться не только с личностью медведя, но и, также успешно, – с коричневой кожей.

– Блин! Так кончай дурить! Давай вот, в себя придешь, и первое что сделаем, как тебя выпишут – в столовую зайдем на соседней улице! Там знаешь, какой борщ! Ммм! Да сто раз тебе уже говорила! А сметанка жирная, аж с пузырями! А пельмени!

– Аська! Ты сама-то видела, какая ты жирная! Тебе только о сметанке мечтать! – Проходящая мимо худосочная блондинка в розовом халате беззлобно захихикала и скрылась за поворотом, не дожидаясь ответа. Очки Аси моментально запотели. Она сникла, сняла их с переносицы, и, подышав на них теплым дыханием, стала механически тереть о правый рукав, слеповато щуря глаза в никуда.

– Ася. Не хочу борщ. Хочу душу родственную найти. В лесу она. Чувствую это, и во сне видел. Не просто так я там оказался. И в обличье этом. Она там! Понимаешь? Я видел! Идем вместе, валежником шуршим. И она – маленькая такая! Простить себе не могу, что не разглядел лучше. И так понимаем друг друга – ни слов, ничего не надо! Просто рядом быть! Сворачиваться вместе. Спать в сухих листьях. Пить из одного ручья. Птиц слушать.

– Маленькая, говоришь, она. – Ася, скрипнув стулом, встала. Средняя пуговица на животе, не ожидая такой резкости, издав легкий треск, отскочила и покатилась по полу. – А почему мы не можем просто сходить на пикник и послушать птиц и посмотреть бабочек?

– Не можем. – Сергеев опять замкнулся в себе и уставился в левый угол по диагонали. – Я найду ее только там. Тогда смогу быть медведем не только ночью, а навсегда.

– Ну, тогда точно клиника в пригороде – то, что доктор прописал. Человеком, стало быть, ты оставаться не хочешь. Да уж.

Ася раздраженно вздохнула, секунду размышляя, подобрать ли пуговицу, но, поняв, что пришивать ее настроения не появится ни сегодня, ни в ближайшие недели, поспешила к выходу.

– Кис-кис. – Ася мягко прикрыла за собой входную дверь. Часть дверного коврика защемило, но замок все равно закрылся. – Кис-кис.

Пустая квартира ответила тишиной. Ася щелкнула выключателем и желтый абажур в прихожей милостиво разлил по стенам янтарный теплый свет. Навстречу никто не выбежал. Да и некому было. Кошки у неесне было. Завести очень хотела, еще семнадцать лет назад, но все думала – а вдруг сейчас замуж выйду, а мужу не понравится эта затея. Или детишки пойдут. Но время шло, мужа и детишек так и не появилось. И кошки тоже.

– Сейчас, Мурка моя, нальем тебе и мне молока и чаю, и будем отчаянно праздновать эту жизнь. – Ася тяжело вздохнула и дернула шпингалет на окне. Воздух в квартире был отчаянно спертым. Шпингалет поддался не сразу. Из щелей вылетели стружки и пыль, а потом и сам шпингалет из рамы, оставшись в зажатой ладони. Вздохнув вновь, высунула голову в окно. День был в разгаре, во дворе кипела жизнь и вдалеке гудели машины. Мягкий туман с моросью оседал на лицо и очки. Пить чай с купленным зефиром резко расхотелось. Начало морозить.

Лежа под плюшевым клетчатым пледом и крепко зажав так и не раскрытую книгу, Ася крепко жмурилась и подтягивала озябшие колени к животу. Отчаянно хотелось опять слышать голос Сергеева. Пусть даже его обычный бред про можжевеловые веточки и прогулки по лесу. А потом взять за руку, и забыться. Где-то в углу комнаты что-то будто хрустнуло и запахло мокрой землей. Но сил открыть глаза уже не было.

Если рычать как можно громче – то это можно остановить. Оголять воспаленные десны с острыми клыками и рычать во всю мощь, до самого неба. В лесу что-то произошло, пока его не было днем. Сорванные с деревьев листья устилали теперь землю вперемешку с грязью. Голые изогнутые стволы и сучья напоминали оживших зомби. Огненные всполохи срывались не с неба, а прямо из воздуха, вызывая новые возгорания. Летучие мыши черной тучей, словно вороны, кружились сверху, не спеша покидать исчезающий лес.

«Если реветь громче – все это остановится. А родная душа – найдется!» – Тягучая мысль так и пульсировала в голове, вызывая боль не только в сердце, но и в каждой грязной коричневой шерстинке.

– Сестра, срочно! Он сейчас разорвет ремни! Тройную дозу! – Топот множества шагов в очередную ночь нарушал тишину, которая так отчаянно старалась создать видимость благополучия.

– Ты что натворил, Сергеев! – На этот раз Ася, нарушив запреты главврача не садиться рядом с больными, тяжело опустилась на диван. – Теперь тебя завтра утром увезут отсюда. Понимаешь? Ты понимаешь, что ты наделал, придуряясь медведем! Оборотень хренов! – Ася стукнула по толстому и безразличному к страстям подлокотнику дивана и нервно заходила, колыхая декольте.

– Не придуриваюсь. – Сергеев мрачно смотрел в свою любимый дальний угол. – Душу родную ищу там.

– Слышала уже! Слышала! С чего ты вообще взял, что ее надо искать там? А? Вот мы с тобой знакомы три месяца, и я никак не пойму, почему – там? Почему ты ее ищешь в этом ночном бреду, прикидываясь медведем?

– Не прикидываюсь. Сказал уже. Я и есть – он. И скоро стану им насовсем. Вопрос только – сгнию в этом лесу или успею ее найти. И вместе будем. Навсегда.

– Ее – это кого?

– Любовь мою. Че, не понимаешь? Там она где-то. Да не найду никак. Что найти можно в ночном лесу? А днем меня вот сюда опять вышвыривает – к людям. А здесь я вообще не забыл ничего, понимаешь? Нет у меня ничего здесь. Только разговоры с тобой и держат.

– С чего взял, что медведь – ты? – Ася покорно вздохнула и опять села рядом. Сергеев дернул пижаму на груди с неожиданной для него силой. Две пуговицы отскочили. Девушка вздрогнула и невольно вспомнила другую, отскочившую накануне пуговицу. Левую полу пижамы от так же резко отдернул, обнажив и неожиданно крепкую грудь и что-то, отдаленно напоминающее то ли татуировку, то ли ожог. Знак бесконечности, облаченный в круг, и еще в несколько круглых рамок, поверх треугольника. Несколько человек вокруг притихли и стали смотреть на беседующих невидящими глазами.

– Раньше страсть была у меня. За кладами охотился. Все думал – вот найду сундук какой, а в нем счастье мое. Золото, камни драгоценные, перстни. И заживу. Страсть как интересно было искать. С мужиками лазил по горам, кирками, лопатами, руками горы вскрывали. С картами, не просто так, с древними инструкциями – ребята за большие деньги их добывали у историков, геологов, ученых. Искал все. Как-то ночью сижу возле костра, и вдруг вижу – торчит из земли наполовину железяка круглая. Думал, просто, часть снаряжения. А это – потом уже выяснил, – амулет оказался. Весь в наростах, ржавчине, и цепочка со звеньями подстертыми. Взял его в руку и чувствую кожей – а он будто вибрирует, как живой. Никому не сказал ничего, спрятал. Долго потом искал по книгам, откуда эта штука, что значит. Объездил библиотеки. И ничего. А потом как-то – не поверишь. Приехал к дядьке своему, он историк в прошлом, в деревню под Липецком. Сидим на лавке, он семечки тыквенные щелкает, а я задумался, и кулон этот из кармана достал, кручу. А он как увидел его, аж поперхнулся, закашлялся.

– Где взял? – Шепчет.

Но руки не тянет, чуть отсел даже, аж с лавки почти свалился.

– Так и так, – говорю мол, – искал сокровища, а нашел – это.

– Так это ж и есть – сокровище, – говорит. – Амулет древний. Кто руку на него положит особым образом, да провернет, тот самим собой станет!

– Откуда знаешь-то, дядь?

– Увлекался по молодости, было время, символами разными, знаками. Пока не женился. – Дядька горько усмехнулся что-т. Разговаривали с ним долго мы еще тогда. Но уже не на лавочке. Ушли в гараж его. Той же ночью я пошел в лес. Хоть дядька и предостерегал шибко, отговаривал. Мол, смотри, не всех потом видали, кто делал это. Кто-то и без вести пропадал. А я ниче вот. Живой. Но только каждую ночь с тех пор… Да ты знаешь сама, Ась?

Ася сидела, не двигаясь.

– Ась?

– Что сделал-то?

– К сердцу приложил. Как дядька научил. А амулет этот огнем будто полыхнул, и в кожу сам как вцепился, будто железо раскаленное. Вроде взвыл тогда я, или показалось. Но как в себя пришел – амулета рядом нигде не было. А на мне – вон что стало.

– Придумал, поди?

– Зачем мне – придумывать-то?

– То есть ты – медведь?

– Ну.

– Который ищет?

– Пару.

– Пару. Ага. И что?

– И ничего, Ась. Там лес горел прошлой ночью уже, погружался во льды одновременно. Даже совы с мышами улетели.

– А уйти в другой лес – можно?

– Не знаю. Я из этого так ни разу выйти и не смог. Думал – найду в нем. Но нет.

– Так а татуировка эта? Зачем показал?

– Это и есть амулет тот. Я его потерял потом. Или украли. Так и не знаю. Но набил вот – в память о нем. Жизнь потом уже все равно не была прежней.

Вокруг началась суета. Пациенты вернулись с обеда. Кто-то пел. Кто-то имитировал стрельбу из винтовки. Двое громко спорили о небесных светилах, а парень с белокурыми локонами подобострастно перекрестился и упал на колени перед стеной, сложив руки в молитве.

– Что ты делал с тем амулетом? Как руки держал? Как прикладывал?

– Какая разница?

– Ну давай, покажи!

– Зачем тебе?

– Я тоже хочу, Сергеев. Собой стать.

– Никто не обещал, что потом хорошо станет. Ну, и это ж не сам амулет. Так. В память о нем.

– Мне терять нечего, как говорится. Я у себя – одна. А вера творит чудеса.

– Ну, как скажешь. Меня завтра все равно переведут. Другого шанса и не будет. Только давай отойдем. Тебе лучше знать, где тут потише.

Фиолетовые всполохи сменялись зелеными. Зеленые чередовались с желтыми и розовыми. Шелест листьев напоминал прекрасную неземную музыку. Лунные блики отражались от пахучих сосновых иголок и, рикошетя, опадали в неподвижную гладь дымчатового лесного озера. Два темных силуэта сидели на большом пригорке, задрав головы к небу. Огромный могучий медведь и маленький колючий ежик. Держались за лапы. Никогда еще до этого момента они не были так близки к звездам. К себе. И друг к другу. Никогда до этого они не купались – в северном сиянии.

Выбор

– Пауза. Мне нужна пауза. Просто дай мне перерыв, прошу тебя. Я больше не могу.

Пару минут назад я и еще двое сидели в длинном белом коридоре. Вокруг веяло легким туманом, или дымкой, и непонятно было, то ли это и правда погодное явление, то ли для эффекта кто-то подпускал дыма в коридор из дым-машины сквозь щели. Хотя, место заоблачное, тут видимо, что угодно могло быть.

– Следующий. – Голос скорее не прозвучал, а просто пронесся как невидимый поток.

Мой сосед, тот, что сидел передо мной, нехотя поднялся и проплыл за завесу плотного тумана.

– Ну, готов продолжить? – донесся какой-то до боли знакомый голос.

Мой другой оставшийся сосед нетерпеливо заерзал.

– Скорей бы они там.

– А куда вы так спешите? Я вот абсолютно спокоен. Когда продолжим, тогда и ладно. Хотя, нет пожалуй. Моя Дженни успела мне сказать: «Дождись меня, я скоро приду к тебе». А я как-то нет, не хочу больше.

– Ох, ну нет. У меня сроки горят. Все срочно. Без меня там все пойдет не так и не туда. Мои жуки, я стоял на пороге открытия, новый вид семейства Cerambycidae, в наше время это так ценно. Это в пятнадцатом веке открывай виды – не хочу, все в диковинку. А в наше время в природе уже открыто почти все. Почти, почти открыл новый вид. Уже стоял на пороге.

– А, у вас дела остались. Ну, тогда понятно. А я вот прямо спокоен. Как-то и успел все. Так все, как у людей было, семья, работа, всего хватило. И шестеро детей, и восемь внуков. Подустал, знаете ли, немного. Но вот Дженни… Стыдно сказать, но дожидаться все-таки не хочу ее. Все она мечтала об укротителях мустангов или о тореадорах. Все сорок лет брака мне говорила: «Эх, если бы не вышла тогда за тебя, то…» Пусть и ей повезет на сей раз. А я, пожалуй, теперь буду убежденным холостяком.

Мимо, сквозь прозрачные стены плыли облака.

– Пожалуйста, дай мне паузу. Ну, не могу я больше. Устал. – Голоса за плотным туманом стали громче. Мне стало очень неудобно, как будто я подслушивал соседскую тайну, мне не предназначенную. Но деваться было некуда.

– Нет у нас пауз, ты же знаешь. Даже облака плывут все время. Все мы делаем свою работу.

– Нет сил у меня больше, устал я. Устал гнаться, устал налаживать все вокруг, устал деньги эти дурацкие зарабатывать, от женщин устал, от детей устал. Ремонты эти, покупки, подчиненные, бизнес, вся эта круговерть. А хочется выдохнуть, понимаешь? Да куда там! Откуда тебе понимать? Ты здесь сидишь, да только и знаешь что нас то туда гоняешь, то назад забираешь, еще часто и в моменты самые не подходящие.

– Это не совсем так. Работа у меня очень большая и ответственная. Но я с тобой разговаривать об этом не буду. Ни сейчас, ни потом.

– А с кем будешь? – Из-за перегородки раздался нервный смех. – С тибетскими монахами будешь? Которые только и знают, что сидят на вершине самой высокой горы, едят рисовые зерна с воздухом и молятся?

– С некоторыми из них да, буду говорить и на более глубокие темы. Но нам надо сейчас поспешить. Рахиль и Нахман, уже семнадцать лет хотят первенца. Последняя надежда у них – это ты. Они верили и много терпели, мне надо послать им чудо.

– Посылай. Я же при чем?

– Так кроме тебя никого нет сейчас.

– А те, в коридоре вон даже двое сидели. Пошли их.

– У них другие задачи будут, в других местах. Другие уроки.

– Дай мне паузу. Не надо мне ни рая, ничего. Дай посидеть здесь просто, отдышаться. Устал я даже дышать, устал любить, устал терять, устал видеть этот мир весь, слишком много в нем горя. Да сплошное горе! Больные дети, старые люди, нищета, несправедливость, и терпеть, тянуть. Не могу больше.

– Те люди, к которым ты придешь, дадут тебе очень много. Будет много любви и тепла. Ты узнаешь что такое бескорыстная доброта, забота, и просто тихое счастье.

По моему лбу потек холодный пот. А мой сосед давно забыл про своих жуков и вцепился в колени ладонями так, что кисти побелели.

– Не надо мне любви. Ничего не хочу больше. Все равно потом потеряю все, людей, спокойствие, никуда этот мир не денется, если у меня будет хорошая семья. Дай спокойствия. Дай паузу. Да, в конце концов, не паузу уже хочу, а вообще, остановку. Вот стоп… и все. Сыт по горло!