Через миры

Взгляд дворецкого скользнул по рыжим волосам Солли, по её чуть покрасневшим от смущения скулам... и остановился на глазах. На долю секунды плечи великана поникли, словно с них сняли невидимый груз весом в тонну. Пустота в его взгляде схлопнулась, уступая место чему-то настолько древнему и болезненному, что даже мой дракон внутри зарычал, чуя чужую боль.

— Молодая госпожа... — прошептал Хейл, и голос этого матерого убийцы сорвался в хриплый, дрожащий всхлип.

Поднос со звоном полетел на пол. Серебряные приборы рассыпались по паркету, но старый солдат этого даже не заметил. Его колени подогнулись с глухим стуком. Мужчина рухнул на пол прямо там, где стоял, прижимая огромные ладони к груди, словно боясь, что сердце разорвет ребра.

— Молодая госпожа... — повторил он громче, уже не сдерживая рвущегося наружу горя. По грубой, испещренной шрамами щеке покатилась слеза, оставляя блестящий след на выдубленной коже. — Живая... Вы живы...

Флория тяжело вздохнула. Она смотрела на своего верного слугу без удивления, лишь с бесконечной, вековой усталостью.

— Старый дурак, — тихо проскрипела она, делая глоток вина. — Хейл, возьми себя в руки. Слёзы будешь лить после того, как накормишь девочку. Если ты забыл рецепт, я лично скормлю тебя оголодавшему грифону в конюшне.

Дворецкий судорожно кивнул, вытирая слёзы рукавом ливреи. Он поднялся на ноги одним рывком, снова превращаясь в несокрушимую стену, но его глаза всё еще блестели влагой.

— Сию минуту, госпожа! — прохрипел он и бросился к выходу, едва не сбив с ног входящую служанку с подносом еды.

Флора проводила его взглядом, а затем посмотрела мне прямо в глаза.

— Видишь? — проскрипела она. — Весь этот дом умер вместе с ней. А сейчас мы возвращаем им жизнь. Но помни, Рид... Дом Азар очень любит и ценит своих детей. Поэтому эти стены могут стать твоей могилой, если заставишь её страдать. Но я верю, ты добрый и умный мальчик.

Я лишь кивнул, соглашаясь с ней. Я знал, чего она боится, и не мог её за это винить. Ведь, несмотря ни на какие клятвы, во мне течёт кровь моего отца.

Воздух в гостиной наполнился густыми, сытными ароматами очага. На столе стояли простые, но добротные блюда: тушеная дичь, корнеплоды, каравай свежего хлеба. Никаких изысков столичной кухни — только честная еда, согревающая нутро.

— Ешьте, дети, — приказала Флория.

Она потянулась к массивному блюду с мясом, взяла тяжелую серебряную ложку и зачерпнула внушительную порцию тушеного мяса с кореньями. Положила щедрую горку сначала Солли, потом — мне. Движение было властным, хозяйским, лишенным всякого этикета.

Солли смотрела на нас с Флорией во все глаза и с наслаждением принялась за мясо. Он ни сказала не слова, но в её взгляде я прочёл удовлетворение.

Я позволил себе едва заметную усмешку, и тоже принялся за еду.

Флора фыркнула, услышав мой смешок. Она подхватила с блюда запеченный картофель и со стуком водрузила его в центр моей тарелки.

— Ешь молча, мальчик, — проскрипела она, возвращаясь к своей похлебке.

Соллинария тихо прыснула в кулак, пытаясь скрыть смех. Она быстро взяла предложенный кусок хлеба, но прежде, чем откусить, бросила на меня быстрый, заговорщицкий взгляд поверх ломтя. В изумрудных глазах плясали озорные искорки.

Мы ели в тишине, нарушаемой только треском поленьев и редким звоном серебра. Флора подкладывала нам еду сама, игнорируя стоящих поодаль слуг. Положила мне добавку мяса, затем придвинула ближе блюдо с тушеными корнеплодами для Солли.

Когда с основными блюдами было покончено, в гостиной появился дворецкий Хейл с подносом в руках и упоительным сладким ароматом.

Хейл подошел к столу с той же бесшумной грацией убийцы, что и всегда, но сейчас в его походке не было привычной каменной жесткости. Он двигался почти невесомо, словно нес на подносе величайшую драгоценность, а не простую выпечку.

Он остановился за спинкой кресла Флоры. Она же даже не повернула головы, лишь коротко кивнула в сторону Солли. Хейл плавно подошёл к ней и поставил перед Солли изысканную фарфоровую тарелку с позолоченным узором. От неё повалил густой пар, пахнущий печеными яблоками, медом, корицей и чем-то еще.

Соллинария замерла, глядя на внушительный кусок пирога с неописуемым восторгом. Её глаза подозрительно заблестели, но она быстро заморгала, скрывая влагу.

— Это... та самая? — тихо спросила она, переводя взгляд на Хейла.

Дворецкий мягко улыбнулся.

— Да мисс, — с теплом отозвался слуга. — Последний штрих...

Хейл плавно скользнул к сервировочному столику у стены. И через секунду вернулся к Солли с хрустальной креманкой в руках.

На дне толстого стекла лежал идеальный шар ванильного мороженого, политый тем самым густым карамельным соусом, что стекал по пирогу. Хейл ловко поддел его специальной ложкой и опустил прямо в центр горячего десерта.

— Последний штрих, мисс, — произнес дворецкий.

Соллинария замерла, не смея дышать. Она смотрела на этот кулинарный шедевр огромными, изумрудными глазами. Влага, которую она пыталась скрыть, всё-таки сорвалась с ресниц и скатилась по щеке.

— Спасибо, Хейл, — прошептала она севшим голосом, и это было искренне.

Дворецкий лишь коротко кивнул своей госпоже, принимая благодарность и тут же направился ко мне.

Он не смотрел на меня — его пустой, профессиональный взгляд был устремлен на его госпожу, — однако в руках дворецкий держал вторую креманку и тарелку с пирогом.

— Ваша порция, милорд, — произнес Хейл бесцветным тоном, ставя передо мной мою порцию. — Приятного аппетита.

Дворецкий, закончив свою миссию, отступил на шаг назад, растворяясь в тенях зала так же бесшумно, как и появился.

Я позволил себе расслабиться, беря серебряную ложку. Краем глаза я наблюдал за Солли. Она зачерпнула кусочек горячего теста вместе с утопающим в нем мороженым. Закрыв глаза, она отправила десерт в рот. Звук, который она издала, был похож на стон чистого блаженства. Вся её напускная дерзость испарилась, оставив только чистое, незамутненное удовольствие.

Она потянулась за следующим куском, но остановилась. Её брови сошлись на переносице.

— Ой, — пискнула она, глядя на свои пальцы.

По её указательному пальцу стекала густая, янтарная капля растаявшего мороженого и карамели. Медленно, тягуче она стекала вниз по ладони.

Соллинария подняла на меня взгляд, собираясь извиниться за неловкость или просто посмеяться над собой, но слова застряли у неё в горле. Наши взгляды встретились.

Я смотрел на эту молочную каплю, ползущую по её нежной коже, и дракон внутри меня глухо зарычал, требуя слизать её языком. Она поймала мой взгляд. Дыхание перехватило у нас обоих. Время замедлилось. Мир сузился до этого крошечного сладкого ручейка на её бледной коже.

Медленно, очень медленно, не разрывая зрительного контакта, она поднесла руку к лицу. Её губы приоткрылись. Она коснулась кончиком языка липкой капли у основания ладони, втянула её в себя и медленно провела языком вверх, слизывая сладкий след и не сводя с меня глаз.

Звук вилки, которой я случайно слишком сильно ударил о край фарфоровой тарелки, показался оглушительным выстрелом, вернувшим нас в реальность. Лицо Солли вспыхнуло так ярко, что казалось, оно способно осветить всю комнату. Она резко отвернулась, пряча пылающие щеки, а я сидел неподвижно, сжимая серебряную рукоять вилки так, что побелели костяшки, пытаясь убедить себя не поддаваться дикому желанию охватившему меня.

Дракон внутри меня бесновался, требуя перегнуться через стол, притянуть её к себе прямо здесь, на глазах у Флории. Страсть и похоть смешались в такой взрывоопасный коктейль, что удерживать человеческую форму стоило титанических усилий.

«Спокойно», — приказал я зверю мысленно, вонзая ногти в плотную кожу подлокотника. — «Не здесь. Не сейчас».

Но разум отказывался слушать доводы логики.

В тот момент, когда её язык коснулся липкой струйки, мою память прошил разряд тока такой силы, что я едва удержался от рычания вслух. В голове полыхнуло воспоминание, яркое до галлюцинации.

Карета. Ночь.

Вспышка была такой яркой, что на секунду я перестал видеть столовую Флоры. Исчез запах яблок и корицы. Остался лишь густой мрак тесного пространства экипажа.

Соллинария спала у меня на коленях — доверчиво, по-детски беззащитно, свернувшись калачиком. Она ворочалась во сне. Сначала просто ерзала, пытаясь устроиться удобнее в тряске, но потом её сон стал беспокойным. Она бормотала что-то неразборчивое, а затем... Её губы нашли ткань моей рубашки на животе. Она начала покусывать и лизать её сквозь ткань, причмокивая во сне, словно пробуя на вкус.

Она водила языком по плотной ткани, вырисовывая влажные узоры. Это было не осознанно, это было во сне. Но для моего дракона это было подобно приглашению. Кожа под рубашкой зудела, моля о трансформации; я чувствовал, как вдоль позвоночника пытается проступить чешуя, а во рту становится тесно от клыков. Я сидел тогда, окаменев, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить её, хотя дракон ревел, грозя проломить грудную клетку изнутри. И вот сейчас, сидя за столом Флории, глядя, как она слизывает мороженное со своей руки тем самым движением, я понял: контроль трещит по швам. Боясь, что вот-вот сорвусь и наброшусь на неё я резко встал и покинул гостинную под удивлённые взгляды, бросив на ходу:

— Хейл, проводи меня на ваш полигон, хочу поспаринговаться!

Глава 25

Флория дэ Азар

Я дождалась, когда тяжелые дубовые двери закрылись с глухим стуком, отрезая гостиную от холла. Только когда шаги в коридоре затихли, я позволила себе опуститься в кресло и откинуться на спинку. Руки дрожали. А в душе царило смятение чувств. С безграничным счастьем и радостью мешался липкий страх и старая душевная боль.

Соллинария. Имя, которое стало табу в этих стенах. То, которое мы боялись произносить даже шёпотом, чтобы не тревожить призраков. Единственный ребёнок моего сына и невестки. Солнце клана Азар, которое мы не чаяли увидеть даже в самых светлых мечтах. Она здесь. Она вернулась. И она жива.

Мои пальцы сами собой сжались на подлокотниках до хруста дерева. Одиннадцать лет. Одиннадцать лет пустоты, пепла и бесконечного ожидания у холодного окна. Тогда мне казалось, что моё сердце вырвали из груди и весь мир ополчился против меня. За один день я потеряла своего сына, невестку и маленькую внучку. А Теосион... Он с головой ушёл в дела, будто бы их и не было никогда. Я знаю, что каждый справляется со своей болью как может, но этого я понять так и не смогла. Его нежелание говорить о них стало для меня предательством их памяти. Поэтому за последние годы наши отношения охладели и мы отдалились друг от друга. Но сегодня Дом содрогнулся. Древняя магия крови ударила в стены так сильно, что задрожали витражи.

— Хейл, — позвала я, не узнав собственного голоса. Он был сухим, как пергамент.

Дворецкий возник из тени бесшумно и склонил голову в безупречном поклоне, не произнося ни звука, ожидая приказа.

— Отправь самого быстрого ворона в столицу, — мой голос всё ещё звучал надтреснуто от переполняющих меня чувств. — Нужно передать моему племяннику сообщение.

Я сделала паузу, переводя дыхание. Хейл стоял неподвижной статуей, лишь глаза старого слуги чуть расширились при упоминании столицы.

— Текст послания, госпожа? — его голос был подобен шелесту листвы.

Я отпустила подлокотники и медленно выпрямилась в кресле.

— Малое солнце зари осветило мир своим светом. Посади больше цветов во дворе.

Хейл не изменился в лице, но я заметила, как едва заметно дрогнули его пальцы.

— Госпожа, значит, виновник кто-то из императорского рода? — холодно заметил он.

Я ничего не сказала и только кивнула в ответ на его вопрос.

— Слушаюсь, госпожа, — прошелестел он и растворился в тенях коридора так же бесшумно, как и появился.

Я осталась сидеть одна в просторной гостиной. Кинув взгляд в окно, я увидела, как ярко светит солнце, и улыбка тронула мои губы. Давно я не видела света.

Моя драгоценная внучка... Выплакав все глаза, она рассказала мне о событиях того дня и о том, что было до сегодняшнего дня. Моё бедное дитя.

Теперь я знаю того, кто повинен в той трагедии. И кто отвернулся от Богов, связавшись с Падшими. Что ж, подозрения Калантора были верны. Эта мысль принесла не страх, а лишь холодную, звенящую ясность. Тогда, одиннадцать лет назад... Они сработали практически идеально чисто. Никто и подумать не мог бы на Падших, ведь после поражения в Великой войне их изгнали за Грань. Само упоминание о них считалось ересью. Если бы не выживший свидетель того нападения...

Я закрыла глаза, вспоминая тот день. День, когда я нашла его едва живого после погребения останков моего сына и невестки. Тогда дорогу нам перегородил маленький мальчик и, сунув в руки окровавленную нашивку рыцаря нашего клана и клочок бумаги, скрылся. На этом клочке было указано место и просьба о встрече под покровом ночи без лишних ушей.

Тогда я взяла с собой только Хейла, ведь он всегда был моей правой рукой. Я шла туда с безумной надеждой на чудо. Что, возможно, хотя бы Соллинария была жива. Ведь мы же не нашли ни её тела, ни останков.

И вот в старом амбаре на окраине наших владений я нашла своего племянника.

Он сидел прямо на земляном полу, привалившись спиной к перевернутой телеге для сена. Весь — от макушки до носков сапог — покрытый коркой запекшейся черной крови и грязью. В воздухе стоял густой запах гниющей плоти. Он даже не поднял головы, когда мы вошли, лишь его плечи едва заметно дрогнули от сквозняка.

Я замерла на пороге, чувствуя, как леденеет сердце. Юноша, которого я помнила смеющимся под солнцем сада, чьи рыжие волосы вечно торчали в разные стороны, превратился в сломанную куклу. От той веселой легкости не осталось и следа.

— Кто? — это было первое слово, которое он произнес, медленно поднимая голову. Голос звучал как скрежет металла по стеклу — сорванный, мертвый. — Это вы, госпожа?

В полумраке амбара его единственный целый глаз казался темным провалом на израненном лице. Он смотрел сквозь меня, словно я была лишь еще одной тенью в этом царстве смерти.

— Тише, — мой собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. Я шагнула внутрь, жестом приказав Хейлу остаться снаружи и держать периметр. Старые доски пола скрипнули под моими сапогами. — Это я.

Я опустилась перед ним на корточки, игнорируя тошнотворный запах гниения и озона. Взяла его разбитые, почерневшие руки в свои. Его кожа была ледяной, несмотря на духоту летнего вечера.

— Посмотри на меня, Аратис. Смотри на меня.

Он моргнул раз, другой. Затуманенный взгляд начал фокусироваться. Узнавание приходило медленно, болезненно, как возвращение чувствительности к отмороженным пальцам.

— Тё... тётя? — выдохнул он, и из единственного целого глаза скатилась слеза. — Ты пришла...

Он не закончил фразу. Слово сорвалось с губ и утонуло в глухом, сдавленном звуке, который больше походил на предсмертный хрип животного, чем на человеческий голос. Его плечи затряслись — мелко, судорожно, словно через тело пропустили разряд молнии.

А затем он рухнул.

Аратис буквально упал вперед, утыкаясь разбитым лицом мне в плечо. Мои руки сами собой сомкнулись вокруг него, принимая вес его изломанного тела. Он не обнимал меня в ответ — он просто повис тяжелой, безвольной ношей, содрогаясь от беззвучных рыданий, которые рвали его грудь изнутри.

Спустя несколько минут содрогания плеч Аратиса начали стихать, переходя в глухие, судорожные всхлипы. Он медленно, почти механически поднял израненные руки и вцепился в лацканы моего платья мертвой хваткой утопающего.

— Моё солнце погасло, — прохрипел он, и голос был похож на скрежет гравия. — Я не справился... Не защитил.

Его слова отозвались острой болью в моём сердце. И последняя искра надежды, которую я так отчаянно берегла, погасла окончательно. Я потеряла их всех. Аратис воспитывался как личный страж и рыцарь Соллинарии. Она была его солнцем.

Прежде чем я успела сказать хоть слово, его тело обмякло, и он замолчал. Пальцы, мертвой хваткой вцепившиеся в мой бархат, разжались и безжизненно упали вдоль тела.

Аратис тяжело осел вниз, соскальзывая с моих колен на пыльные доски пола. Его голова запрокинулась, глухо стукнувшись о край деревянной ступеньки старой телеги. Он потерял сознание.

Тишина амбара обрушилась на меня оглушающей волной. Остался только свист ветра в щелях рассохшихся досок и мое собственное рваное дыхание.

— Хейл! — крик сорвался с моих губ хриплым карканьем.

Дверь тут же распахнулась. Начальник стражи возник на пороге одним бесшумным движением, сжимая в руке обнаженный клинок. Увидев картину, он не произнес ни звука, только быстро подошёл к нам и аккуратно взял на руки безвольное тело юноши.

Уже потом, спустя несколько дней, когда лихорадка Аратиса спала и он пришёл в сознание, я узнала о нападении Падших и о том, что это была ловушка. Ловушка, в которой они оказались бессильны. Единственное, что Аратис не знал, кто стоял за этим, но даже так он был единственным выжившим свидетелем той трагедии, и поэтому я спрятала его и дала ему новую личность.

Теперь же, когда Соллинария вернулась, она дала ответ на вопрос, который мучил нас все эти одиннадцать долгих лет: кто.

Краллард. Это всегда был Краллард. Сумасшедший ублюдок.

Ну ничего, скоро я сдеру с тебя кожу заживо.

Я перевела дыхание, успокаивая разбушевавшуюся ярость внутри. Нельзя действовать сгоряча.

Тут дубовые двери отворились, впуская Хейла.

— Госпожа, ворон улетел, — отчитался он. — Молодая госпожа отдыхает в горячих источниках. Я приставил к ней Лау.

— Хорошая работа, — улыбнулась я. — Передай герцогу Калантору, что Соллинария будет жить в моих покоях. В целях безопасности. И передай ему дословно: если этот похотливый ящер не сможет сдержать свои порывы до её совершеннолетия, я лично кастрирую его.

Хейл позволил себе едва заметный изгиб губ.

— Будет исполнено, моя госпожа.

Олдрид

Пыль полигона взметнулась из-под сапог, оседая на потной коже. Звон стали о сталь эхом разносился по тренировочной арене, отражаясь от высоких стен.

Я пришел сюда не ради поддержания формы — моя драконья суть требовала иного. Я пришел выпустить пар. Сбросить напряжение последних суток, которое скручивало мышцы стальными канатами.

Мой клинок встретился с мечом капитана стражников со звоном, отозвавшимся вибрацией в предплечье. Мы двигались без магии, полагаясь только на вес оружия и скорость реакции. Это был честный бой: плоть против стали, опыт против молодости. Капитан гвардии Азар Берилл был хорош — один из лучших клинков Империи.

— Слишком много эмоций, капитан, — выдохнул я, уходя от широкого замаха. Мое плечо оказалось у него под мышкой, и короткий удар рукоятью кинжала в боковую пластину лат заставил мужчину сдавленно охнуть. — Вы пытаетесь убить меня?!

Он отступил, тяжело дыша. По его виску тек пот, смешиваясь с пылью. Он отсалютовал мне мечом, признавая поражение, и лишь тогда позволил себе заговорить:

— Прошу прощения, милорд. Но я лишь исполняю ваше желание быть серьёзным.

Я позволил себе короткий, резкий смешок. Звук получился похожим на скрежет металла.

— Моё желание — видеть вас живым к ужину, капитан, — процедил я, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба. — А не собирать ваши зубы с песка арены.

Я крутанул тренировочный клинок в пальцах и вбросил его в ножны одним плавным движением. Звон стали оборвал эхо под сводами зала. Бой был окончен. Напряжение в мышцах наконец стало сходить на нет.

Капитан Берилл тяжело дышал, опираясь на свой меч. На скуле у него алела свежая ссадина там, где край моего наруча задел кожу. Действительно достойный воин, я смог только задеть его.

Переведя дыхание, он отсалютовал мне и кинул внимательный взгляд мне за спину. Я развернулся на каблуках, чтоб увидеть, что привлекло внимание Берилла.

В дверях тренировочного зала неподвижно стоял Хейл. Увидев, что наш поединок окончен, он быстро преодолел разделяющее нас расстояние. Он коротко кивнул Бериллу и обратился ко мне:

— Госпожа передала послание, милорд.

Тон его голоса был спокойным и ровным, но в то же время мне слышалось в нём что-то такое, неестественное.

Я молча вопросительно изогнул бровь, стирая пот с лица краем рукава.

— Герцог Калантор, — процитировал Хейл без единой запинки, глядя куда-то поверх моего плеча своим пустым взглядом. — Госпожа Флория велела передать дословно: «Если этот похотливый ящер не сможет сдержать свои порывы до совершеннолетия Солли, я лично кастрирую его».

На секунду воцарилась тишина. Берилл, стоявший чуть поодаль и вытиравший кровь со скулы, поперхнулся воздухом. Даже для капитана гвардии дома Азар это было слишком прямолинейно.

Я позволил себе короткий, резкий смешок. Старая змея никогда не меняется. Ей всегда доставляло особое удовольствие плеваться своим ядом. Ей всегда доставляло особое удовольствие плеваться своим ядом с такой изящной вежливостью.

И кто только назвал её «Ядовитый цветок»?!

— Передай госпоже Флории мою глубочайшую благодарность за заботу о моем здоровье, — процедил я, застегивая пряжку ремня.

Хейл едва заметно склонил голову, принимая мои слова, но уголок его губ дёрнулся вверх.

— Поэтому ради безопасности молодой госпожи, она будет жить в покоях герцогини Флории, — как бы между прочим закончил он свою мысль и, не дожидаясь моего ответа или возражений, развернулся на каблуках и покинул тренировочную арену так же бесшумно, как и появился.

Стоило дворецкому Хейлу покинуть нас, как тренировочный зал взорвался хохотом, сдавленными смешками стражников, до этого момента хранивших мёртвую тишину из уважения к поединку их капитана.

Берилл всё ещё стоял посреди зала, опираясь на меч. Он смотрел на закрытую дверь с выражением священного трепета на лице, потирая ушибленную скулу.

— Наша госпожа... — выдохнул он, качая головой. — Она ведь только что угрожала Палачу Императора отрезанием...

Незаконченная мысль повисла в воздухе. Капитан вперил взгляд в то самое место, лишить которого грозилась его госпожа, словно уже рисовал себе это в своём воображении.

— Флория как всегда очень прямоленейна, — бросил я, вешая свой клинок на стойку. Звон стали окончательно привёл меня в чувство. — Думаю, в какой-то степени это можно считать заботой и о моей чести тоже.

— Да, видимо, у высшего общества свои высокие отношения, — изрёк Берилл и скомандовал своим воинам строится, больше не обращая на меня внимания.

Стражники тут же подобрались, смех оборвался так же резко, как начался. Дисциплина взяла верх над любопытством. Капитан махнул рукой в сторону выхода, выстраивая людей в колонну по двое. Грохот тяжелых сапог эхом разнесся под сводами арены.

Я проводил их взглядом. Мне нравился Берилл. Он был надежным механизмом, старой шестеренкой в машине Дома Азар. Такие люди сейчас ценнее золота.

Когда лязг амуниции стих за поворотом коридора, я остался один. Тишина вернулась, став тяжелой и давящей.

Желание, которое я так старательно давил в себе последние сутки, почти прорвало плотину моего терпения. Бой на арене помог немного разогнать кровь по телу, но язвительное замечание Флории сработало как удар хлыста по оголенным нервам. Если ядовитая змея хотела остудить мой пыл, то получилось всё с точностью наоборот.

Жажда обладания больше не скручивалась внутри пружиной — она текла по венам расплавленным свинцом, вымывая остатки здравомыслия и выдержки. Дракон внутри так же поднял свою голову и уже водил носом в поисках её аромата.