Через миры

Взгляд дворецкого скользнул по рыжим волосам Солли, по её чуть покрасневшим от смущения скулам... и остановился на глазах. На долю секунды плечи великана поникли, словно с них сняли невидимый груз весом в тонну. Пустота в его взгляде схлопнулась, уступая место чему-то настолько древнему и болезненному, что даже мой дракон внутри зарычал, чуя чужую боль.

— Молодая госпожа... — прошептал Хейл, и голос этого матерого убийцы сорвался в хриплый, дрожащий всхлип.

Поднос со звоном полетел на пол. Серебряные приборы рассыпались по паркету, но старый солдат этого даже не заметил. Его колени подогнулись с глухим стуком. Мужчина рухнул на пол прямо там, где стоял, прижимая огромные ладони к груди, словно боясь, что сердце разорвет ребра.

— Молодая госпожа... — повторил он громче, уже не сдерживая рвущегося наружу горя. По грубой, испещренной шрамами щеке покатилась слеза, оставляя блестящий след на выдубленной коже. — Живая... Вы живы...

Флория тяжело вздохнула. Она смотрела на своего верного слугу без удивления, лишь с бесконечной, вековой усталостью.

— Старый дурак, — тихо проскрипела она, делая глоток вина. — Хейл, возьми себя в руки. Слёзы будешь лить после того, как накормишь девочку. Если ты забыл рецепт, я лично скормлю тебя оголодавшему грифону в конюшне.

Дворецкий судорожно кивнул, вытирая слёзы рукавом ливреи. Он поднялся на ноги одним рывком, снова превращаясь в несокрушимую стену, но его глаза всё еще блестели влагой.

— Сию минуту, госпожа! — прохрипел он и бросился к выходу, едва не сбив с ног входящую служанку с подносом еды.

Флора проводила его взглядом, а затем посмотрела мне прямо в глаза.

— Видишь? — проскрипела она. — Весь этот дом умер вместе с ней. А сейчас мы возвращаем им жизнь. Но помни, Рид... Дом Азар очень любит и ценит своих детей. Поэтому эти стены могут стать твоей могилой, если заставишь её страдать. Но я верю, ты добрый и умный мальчик.

Я лишь кивнул, соглашаясь с ней. Я знал, чего она боится, и не мог её за это винить. Ведь, несмотря ни на какие клятвы, во мне течёт кровь моего отца.

Воздух в гостиной наполнился густыми, сытными ароматами очага. На столе стояли простые, но добротные блюда: тушеная дичь, корнеплоды, каравай свежего хлеба. Никаких изысков столичной кухни — только честная еда, согревающая нутро.

— Ешьте, дети, — приказала Флория.

Она потянулась к массивному блюду с мясом, взяла тяжелую серебряную ложку и зачерпнула внушительную порцию тушеного мяса с кореньями. Положила щедрую горку сначала Солли, потом — мне. Движение было властным, хозяйским, лишенным всякого этикета.

Солли смотрела на нас с Флорией во все глаза и с наслаждением принялась за мясо. Он ни сказала не слова, но в её взгляде я прочёл удовлетворение.

Я позволил себе едва заметную усмешку, и тоже принялся за еду.

Флора фыркнула, услышав мой смешок. Она подхватила с блюда запеченный картофель и со стуком водрузила его в центр моей тарелки.

— Ешь молча, мальчик, — проскрипела она, возвращаясь к своей похлебке.

Соллинария тихо прыснула в кулак, пытаясь скрыть смех. Она быстро взяла предложенный кусок хлеба, но прежде, чем откусить, бросила на меня быстрый, заговорщицкий взгляд поверх ломтя. В изумрудных глазах плясали озорные искорки.

Мы ели в тишине, нарушаемой только треском поленьев и редким звоном серебра. Флора подкладывала нам еду сама, игнорируя стоящих поодаль слуг. Положила мне добавку мяса, затем придвинула ближе блюдо с тушеными корнеплодами для Солли.

Когда с основными блюдами было покончено, в гостиной появился дворецкий Хейл с подносом в руках и упоительным сладким ароматом.

Хейл подошел к столу с той же бесшумной грацией убийцы, что и всегда, но сейчас в его походке не было привычной каменной жесткости. Он двигался почти невесомо, словно нес на подносе величайшую драгоценность, а не простую выпечку.

Он остановился за спинкой кресла Флоры. Она же даже не повернула головы, лишь коротко кивнула в сторону Солли. Хейл плавно подошёл к ней и поставил перед Солли изысканную фарфоровую тарелку с позолоченным узором. От неё повалил густой пар, пахнущий печеными яблоками, медом, корицей и чем-то еще.

Соллинария замерла, глядя на внушительный кусок пирога с неописуемым восторгом. Её глаза подозрительно заблестели, но она быстро заморгала, скрывая влагу.

— Это... та самая? — тихо спросила она, переводя взгляд на Хейла.

Дворецкий мягко улыбнулся.

— Да мисс, — с теплом отозвался слуга. — Последний штрих...

Хейл плавно скользнул к сервировочному столику у стены. И через секунду вернулся к Солли с хрустальной креманкой в руках.

На дне толстого стекла лежал идеальный шар ванильного мороженого, политый тем самым густым карамельным соусом, что стекал по пирогу. Хейл ловко поддел его специальной ложкой и опустил прямо в центр горячего десерта.

— Последний штрих, мисс, — произнес дворецкий.

Соллинария замерла, не смея дышать. Она смотрела на этот кулинарный шедевр огромными, изумрудными глазами. Влага, которую она пыталась скрыть, всё-таки сорвалась с ресниц и скатилась по щеке.

— Спасибо, Хейл, — прошептала она севшим голосом, и это было искренне.

Дворецкий лишь коротко кивнул своей госпоже, принимая благодарность и тут же направился ко мне.

Он не смотрел на меня — его пустой, профессиональный взгляд был устремлен на его госпожу, — однако в руках дворецкий держал вторую креманку и тарелку с пирогом.

— Ваша порция, милорд, — произнес Хейл бесцветным тоном, ставя передо мной мою порцию. — Приятного аппетита.

Дворецкий, закончив свою миссию, отступил на шаг назад, растворяясь в тенях зала так же бесшумно, как и появился.

Я позволил себе расслабиться, беря серебряную ложку. Краем глаза я наблюдал за Солли. Она зачерпнула кусочек горячего теста вместе с утопающим в нем мороженым. Закрыв глаза, она отправила десерт в рот. Звук, который она издала, был похож на стон чистого блаженства. Вся её напускная дерзость испарилась, оставив только чистое, незамутненное удовольствие.

Она потянулась за следующим куском, но остановилась. Её брови сошлись на переносице.

— Ой, — пискнула она, глядя на свои пальцы.

По её указательному пальцу стекала густая, янтарная капля растаявшего мороженого и карамели. Медленно, тягуче она стекала вниз по ладони.

Соллинария подняла на меня взгляд, собираясь извиниться за неловкость или просто посмеяться над собой, но слова застряли у неё в горле. Наши взгляды встретились.

Я смотрел на эту молочную каплю, ползущую по её нежной коже, и дракон внутри меня глухо зарычал, требуя слизать её языком. Она поймала мой взгляд. Дыхание перехватило у нас обоих. Время замедлилось. Мир сузился до этого крошечного сладкого ручейка на её бледной коже.

Медленно, очень медленно, не разрывая зрительного контакта, она поднесла руку к лицу. Её губы приоткрылись. Она коснулась кончиком языка липкой капли у основания ладони, втянула её в себя и медленно провела языком вверх, слизывая сладкий след и не сводя с меня глаз.

Звук вилки, которой я случайно слишком сильно ударил о край фарфоровой тарелки, показался оглушительным выстрелом, вернувшим нас в реальность. Лицо Солли вспыхнуло так ярко, что казалось, оно способно осветить всю комнату. Она резко отвернулась, пряча пылающие щеки, а я сидел неподвижно, сжимая серебряную рукоять вилки так, что побелели костяшки, пытаясь убедить себя не поддаваться дикому желанию охватившему меня.

Дракон внутри меня бесновался, требуя перегнуться через стол, притянуть её к себе прямо здесь, на глазах у Флории. Страсть и похоть смешались в такой взрывоопасный коктейль, что удерживать человеческую форму стоило титанических усилий.

«Спокойно», — приказал я зверю мысленно, вонзая ногти в плотную кожу подлокотника. — «Не здесь. Не сейчас».

Но разум отказывался слушать доводы логики.

В тот момент, когда её язык коснулся липкой струйки, мою память прошил разряд тока такой силы, что я едва удержался от рычания вслух. В голове полыхнуло воспоминание, яркое до галлюцинации.

Карета. Ночь.

Вспышка была такой яркой, что на секунду я перестал видеть столовую Флоры. Исчез запах яблок и корицы. Остался лишь густой мрак тесного пространства экипажа.

Соллинария спала у меня на коленях — доверчиво, по-детски беззащитно, свернувшись калачиком. Она ворочалась во сне. Сначала просто ерзала, пытаясь устроиться удобнее в тряске, но потом её сон стал беспокойным. Она бормотала что-то неразборчивое, а затем... Её губы нашли ткань моей рубашки на животе. Она начала покусывать и лизать её сквозь ткань, причмокивая во сне, словно пробуя на вкус.

Она водила языком по плотной ткани, вырисовывая влажные узоры. Это было не осознанно, это было во сне. Но для моего дракона это было подобно приглашению. Кожа под рубашкой зудела, моля о трансформации; я чувствовал, как вдоль позвоночника пытается проступить чешуя, а во рту становится тесно от клыков. Я сидел тогда, окаменев, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить её, хотя дракон ревел, грозя проломить грудную клетку изнутри. И вот сейчас, сидя за столом Флории, глядя, как она слизывает мороженное со своей руки тем самым движением, я понял: контроль трещит по швам. Боясь, что вот-вот сорвусь и наброшусь на неё я резко встал и покинул гостинную под удивлённые взгляды, бросив на ходу:

— Хейл, проводи меня на ваш полигон, хочу поспаринговаться!