Вселенная Дзынь: Хроники обыкновенного чуда

Екатерина Мосина

Вселенная Дзынь: Хроники обыкновенного чуда

КНИГА (частично вербатим)

Книга под названием: «Вселенная Дзынь: Хроники обыкновенного чуда»

«История Августюши и Ксенофонтушки – это уже готовый фантастический роман, просто написанный в жанре «реальная жизнь». Сделаем следующий шаг – год за годом, с магическим реализмом вселенной мира книг, с добрым юмором и вниманием к чудесам в простых вещах. В добрый путь!» – от автора.

Глава 1. Год Первый, или Квантовая теория пирожков с капустой

Воздух в «Хлебторге» после того самого Дзынь изменил свою химическую формулу. Теперь это был не просто коктейль из дрожжей, пыли и тревоги. В него добавилась новая, неуловимая частица – частица Встречи. Физики бы ломали голову, а Августюша и Ксенофонтушка просто дышали ею полной грудью.

Первый год их Дзынь был посвящён фундаментальным исследованиям. Они изучали Квантовую Теорию Пирожков с Капустой. Суть её была проста и гениальна, как всё гениальное: пирожок, прихваченный / захваченный / приватизированный Ксенофонтушкой со склада готовой продукции и переданный Августюше в укромном уголке за гигантской мешалкой для теста, обладал волново-корпускулярным дуализмом.

С одной стороны, это был конкретный, тёплый, пахнущий соблазном пирожок (корпускула). С другой – это была волна нежности, заботы и запретного удовольствия, которая распространялась от кончиков её пальцев, держащих эту хрустящую душистую вселенную, прямиком в эпицентр сердца, производя там слабые, но приятные толчки, очень похожие на миниатюрные Дзынь.

Ксенофонтушка, как истинный инженер, вносил в теорию свои коррективы. Он доказал, что вероятность того, что Августюша улыбнётся именно ему, а не просто в пространство, резко возрастает в момент передачи пирожка и достигает 99,9%, если на его сдобном боку есть крошечная подгорелая звёздочка.

– Смотри, – шептал он, торжественно вручая ей очередной «экспериментальный образец». – Звезда Альдебаран. Это знак. Она сгорела в атмосфере нашей печи, чтобы осветить твой обеденный перерыв. – Ты романтик и преступник, – смеялась Августюша, откусывая Альдебаран. – У нас же свой паёк положен. – Паёк – это материя. А это – антиматерия счастья. По-моему, в уставе не прописано.

Их разговоры за гигантской мешалкой были похожи на строительство моста между двумя материками. Его материк назывался «Интегралы и Сопромат», её – «Макроэкономика и Цифровые судьбы организаций». Он рассказывал о том, как рассчитать нагрузку на балку, чтобы дом не рухнул. Она – о том, как рассчитать нагрузку на бюджет, чтобы организация не рухнула. Оба чувствовали, что говорят об одном и том же, просто на разных языках. Язык Дзынь был универсальным переводчиком.

Были, конечно, и тёмные материи. Например, Старуха-Заведующая батонА-булочным производством, чей взгляд, казалось, был намагничен к нарушениям трудового распорядка. Она обладала даром появляться именно в тот момент, когда волновая функция их встречи достигала пика. Её зоркий глаз был их «наблюдателем», который коллапсировал квантовое состояние их счастья в классическое состояние «работник Ксенофонт несёт коробку в цех №3, а работница Августа протирает стол».

Но Дзынь уже был сильнее. Он создавал Поле Защиты (ПЗ). Однажды, когда тень Старухи-Заведующей уже легла на их уголок, Ксенофонтушка, не моргнув глазом, громко спросил:

– Августюша, вот вы, как будущий экономист, как думаете, рентабельность нашей линии по французским багетам повысится, если мы оптимизируем логистику от печи до упаковки? Я вот тут схему набросал…

И он достал из кармана не пирожок, а реальный, смятый листок с какими-то стрелочками. Августюша, едва сдержав смех, погрузилась в серьёзное обсуждение гипотетических маршрутов тележек. Заведующая, пошевелив «усами недоверия», удалилась. Мост между материками устоял.

Они ещё не целовались. Это было чудо следующего порядка, запланированное на следующий период их жития-бытия, как запуск космического аппарата к новой планете. Но они уже знали наверняка, что их вселенная, которая до Дзынь состояла из учебников, работы и серых перспектив, оказалась вдруг многослойной, тёплой и полной смысла.

К концу этого первого года они открыли главный закон. Закон Сохранения Дзынь (ЗСД). Энергия того первого взгляда не рассеивалась. Она накапливалась. Она перетекала в прикосновения пальцев при передаче чая в жестяной кружке, в смешанные смехом дыхания на холоде у проходной, в молчаливое понимание, что где-то там, в другом конце города, другой человек в эту же секунду, возможно, тоже смотрит на часы и думает о тебе.

Ксенофонтушка провожал её до троллейбуса. Осенний вечер, фонари мигали, как ненадёжные проводки.

– Знаешь, – сказал он, вдруг став серьёзным.

– Я сегодня рассчитывал прочность этой балки. И представил, что это наше будущее. Чтобы оно выдержало всё. И армию, и учёбу, и эту вот… интересную штуку под названием – жизнь.

– И ты рассчитал? – спросила Августюша, кутаясь в шарф, сквозь который виднелись только её глаза – те самые, озорно-лукавые.

– С запасом, – кивнул он.

– С тройным. Потому что в формулу я ввёл неизвестный переменный коэффициент. Коэффициент Августюши (Ка) – тот который всё изменил в моей жизни.

– Он повышает прочность?

– Он превращает бетон в титан, а титан – в нечто, чего ещё нет в таблице Менделеева. Нечто совершенное, обладающее абсолютной прочностью.

Троллейбус, звякнув, увёз её. Ксенофонтушка стоял и смотрел вслед, а в кармане его теплой куртки лежал одинокий пирожок с капустой, который он так и не решился передать. Звёзд на нём не было. Зато был расчёт. И твёрдая, как стальная балка, уверенность, что впереди – минимум ещё много-много глав жития-бытия вместе. И все они будут такими же непредсказуемыми, волнующими и прочными, как этот первый год, начавшийся с квантового пирожка.

«Продолжаем нашу хронику год за годом, в том же духе магического реализма и доброго, чуть абсурдного юмора, следующая глава…» – от автора.

Глава 2. Год Второй, или Топология разлуки и фракталы писем

Если первый год был посвящён фундаментальной науке их чувств, то второй стал годом прикладной метафизики. А именно – исследованию удивительного феномена: как можно занимать одно и то же пространство в сердце друг друга, физически находясь в пяти тысячах километрах друг от друга.

Ксенофонтушку забрали. Не в плохом смысле. Его, как и предсказывалось, призвали служить Родине. Географически он оказался где-то в бескрайних лесах, где главными достопримечательностями были вышка КПП, медведь-меланхолик и небо, такое огромное, что в нём тонули все мысли, кроме одной.

А мысль была простая, как солдатская каша: Августюша.

Война с расстоянием началась. Их оружием стали конверты. Не простые, а особые – фрактальные. Августюша это открыла случайно. Первое письмо было коротким, сжатым от боли и неловкости: «Здравствуй, Ксенофонтушка. У меня всё как обычно. Учёба, работа. Скучаю. Береги себя».

Но когда она перечитала его перед отправкой, ей показалось, что этих слов катастрофически мало. Они не передавали ни запаха кофе, который она пила, представляя его рядом, ни дурацкой песни из радиоприёмника «Демобилизация» группы «Сектор Газа» со строками одного из куплетов: «И пройдёмся под луною / Рядом с будущей женою / Каблучками цокая», засевшей в голове, ни тени облака, проплывшей по её тетради по макроэкономике в форме, очень похожей на его профиль. И она начала делать приписки на полях. Сначала мелкие: «P.S.: Облако сегодня было похоже на тебя. Нахальное такое!». Потом поля кончились, и пошли сноски внизу страницы, со звёздочками: «* Вот это облако, я считаю, было прямым нарушением устава небесной канцелярии». Потом сноски стали длиннее основного текста, обросли своими под-сносками и комментариями на обороте.

Её письма превращались в лабиринты смыслов, в бумажные квесты. Она рисовала на полях смешные схемы: «Маршрут от аудитории до столовой через лужу, которую я сегодня обошла, думаю о тебе (см. Приложение 1: Фотография лужи – мысленно)». Приложений, конечно, не было. Была чистая магия ожидания.

Ксенофонтушка в северной столице страны в военной учебке стал архитектором ответных фракталов. Его письма были другими – чёткими, как строевая подготовка, но с глубинным подтекстом. Он описывал свой быт с инженерной точностью: «Сегодня красили забор у очередного генерала. Площадь окрашиваемой поверхности – 50 кв.м. Расход краски – ненормируемый. Цвет – зелёный, оттенок «тоска». Он не писал «я скучаю». Он писал: «Коэффициент Августюши (Ка) при расчёте морально-психологической устойчивости личного состава сегодня зашкалил. Система требует присутствия исходных данных на месте.»

Он придумал игру – «Координаты Дзынь». В каждом письме он зашифровывал некое воспоминание из их первого года. «Широта: Запах горячего теста. Долгота: Угол за мешалкой. Объект: Пирожок-Альдебаран. Что я сейчас делаю: Стою на посту и мысленно съедаю его снова». Августюша сидела в своей комнате в общаге, с картой их прошлого в голове, и смеялась сквозь слёзы (общага – это так…, в шутку, она называла трёшку, которая приютила её, её маму, младшего брата – в одной комнате, её сестру с супругом и их дочкой в другой комнате, а ещё в одной – старшего брат с её отцом – как слова из песни «Коммунальная квартира» группы «Дюна», где в припеве есть строки: «Это коммунальная, коммунальная квартира, это коммунальная, коммунальная страна», она часто так думала – особенно стоя в очередь в ванную или туалет в час-пик – утром или вечером).

Разлука пыталась навязать им свою топологию – науку о свойствах пространства, которое остаётся неизменным при непрерывных деформациях. Она растягивала время в бесконечную резиновую ленту, сжимала сердце в холодный комок. Но они изобрели свою топологию. Они доказали, что пространство их общего мира не деформируется. Оно лишь приобретает дополнительное, четвёртое измерение, измерение ожидания. И в нём они были так же близки, как за той самой мешалкой их батонА-булочного мира.

Однажды, в особенно тоскливый, промозглый вечер, когда ветер выл в вытяжной трубе на кухне трёшки, Августюша получила не письмо, а телеграмму. В те времена это было как сигнал из другого измерения. Всего три слова, оплаченные Ксенофонтушкой из его скудного солдатского жалованья: «ДЗЫНЬ. ДЕРЖИСЬ. ТОЧКА СБОРКИ ЗАЛОЖЕНА.»

Она не поняла тогда, что значит «точка сборки». Но интуитивно почувствовала – это что-то про будущее. Про их будущий дом, жизнь, которую они будут строить. Он, с своих тысяч километров, уже заложил первый камень. Не в фундамент дома, а в фундамент их следующей, после-армейской реальности. Она еще не знала, но он купил кольцо! Кольцо – без начала и конца» Нечто совершенное! Такое же совершенное, по замыслу инженерного его ума, как и прочность их отношений, обладающее абсолютной прочностью!

В тот вечер она вышла на балкон трёшки. Морозный воздух обжёг лёгкие. Где-то там, на севере, под небом, в котором тонут мысли, стоял на посту её инженер. И она знала, что он не просто считает звёзды. Он рассчитывает их траектории. Чтобы однажды они все сошлись в одной точке. В точке под названием «домой».

Год разлуки подходил к концу. Конверты в ящике составили уже внушительный том – их общий роман в письмах. Топология разлуки была пройдена. Она не разорвала их, а сплела в более плотный, более прочный узор. Они выстояли. Потому что их Разлука была не пустотой. Она была насыщенным пространством, заполненным фракталами мыслей, координатами воспоминаний и непоколебимой уверенностью: самый сложный чертёж их совместного будущего уже был в работе. И расчёт – с тройным запасом прочности – всё ещё держался. Как нечто совершенное, обладающее абсолютной прочностью!

P.S. В последнем письме перед его увольнением Августюша нарисовала на конверте маленький пирожок. Без звёзд. Но с подписью: «Ожидается прибытие новой партии. Готовь чай. Коэффициент ожидания (Ко) стремится к бесконечности».

«Прекрасно. Продолжаем историю, где война с расстоянием выиграна, но на смену ей приходит мирная, но не менее сложная, битва за совместную вселенную Дзынь.» – от автора!

Глава 3. Год Третий, или Квантовая запутанность на кухне – шесть метров

Возвращение Ксенофонтушки было похоже на взрыв сверхновой в маленькой галактике Вселенной Дзынь их отношений. Первые недели – это чистая, ничем не разбавленная, световая материя счастья. Они существовали в состоянии перманентного праздника непослушания пространству и времени. Завтрак мог начаться в полдень и плавно перетечь в ужин, гулянка в городе – закончиться рассветом на крыше того самого «Хлебторга» (теперь уже закрытого), куда Ксенофонтушка как-то проник по старой памяти. Они наверстывали год отсутствия за недели/месяцы, и казалось, законы физики для них отменили – они могли находиться одновременно везде и всегда, лишь бы вместе.

Но затем началась интеграция галактик в одну Их Вселенную Дзынь.

Ксенофонтушка, получивший для себя крошечную однокомнатную квартиру на окраине города, куда таксисты лишь раза с 6-стого соглашались ехать (квартиру своей бабушки, наконец, там сложилась личная жизнь его с новыми переменными – Коэффициент жилплощадь улучшена), где Августюша привыкла к их совместному космосу. Её вселенная была упорядочена по системе, понятной только ей: книги стояли под углом ровно 39 градусов к краю стола («так лучше ложится свет»), чашки никогда не задерживались в раковине, а носки имели строгую парность и геометрию сворачивания, а не в коем случае под диван, как у него. Это был её личный, выстраданный порядок после хаоса трёшки родителей.

Ксенофонтушка же принёс с собой физику хаоса победителя. Победителя?! Потому что, когда друзья его, куражась, говорили, мол: «Ну – всё, ты попался в её сети, ты проиграл!», он с озорством хулигана отвечал: «Я победил! Мы вместе. Она моя Вселенная Дзынь!»

Итак, Ксеня принёс с собой физику хаоса Победителя. Его хаос был не грязным, а инженерно-творческим. Его носки могли мирно существовать в виде одиночек и сугубо под диваном в импровизированном зале (комнату поделил шкаф и появились спальня – где только кровать и остальная часть – гостиная), чашка с недопитым чаем становилась постоянным элементом ландшафта на подоконнике (и обладали эффектом множественности), а книги и чертежи образовывали на его полке в шкафу дружелюбные тектонические плиты, движение которых предсказать было невозможно. Его вселенная расширялась, заполняя собой всё доступное пространство, и его законы гласили: «Всё имеет своё место, даже если это место – везде».

Их первая настоящая ссора случилась из-за зубной пасты. Не из-за её марки или цены. Из-за метода выдавливания. Августюша выдавливала её аккуратно, с хвостика, сохраняя тюбик в состоянии перманентной свежести и геометрической опрятности. Ксенофонтушка, как выяснилось, был приверженцем теории среднего давления. Он нажимал на тюбик посередине, создавая в нём вулканический кратер непредсказуемой формы.

– Это же элементарно нерационально! – воскликнула Августюша, держа в руках искорёженный тюбик, как улику.

– Ты создаёшь зоны напряжения! Он порвётся!

– А зачем ему рационализм? – искренне удивился Ксенофонтушка, разглядывая её будто новый вид созвездия.

– Он же выполняет свою функцию. Паста-то выдавливается. И пусть даже вовсе не элегантно! – выпалил он и тут же смутился.

– Наша жизнь, – сказала Августюша, беря его за руки, на которых всё ещё был тот самый тюбик, – не должна быть похожа на выжатый с хвостика тюбик. Она должна быть похожа на… на хороший хлеб. В нём тоже есть пустоты, неровности корочки, а где-то он может быть чуть подгоревшим. Но от этого он только вкуснее. И его не выдавливают по плану или по хаосу. Его замешивают.

Это было их первое совместное открытие третьего года: их конфликт – не битва характеров. Это было столкновение двух физических моделей реальности. Августюшина модель была ньютоновской – детерминированной, предсказуемой, с чёткими причинно-следственными связями (грязная чашка → мойка → чистая чашка). Ксенофонтушкина модель была квантовой – вероятностной, где предмет мог находиться в суперпозиции («и на столе, и под кроватью»), пока его не обнаруживает наблюдатель (Августюша), и где главную роль играла не сила, а наблюдение и намерение.

Они начали великий эксперимент под названием «Совместная квантовая система 16 кв.м. жилой площади однушки». Они изобрели принцип дополнительности Бора в быту: вещь не может быть одновременно абсолютно чистой и абсолютно удобной для использования. Приходилось выбирать. Иногда Августюша закрывала глаза на «тектонические плиты» грязных носков под диваном, если Ксенофонтушка в это время создавал на этой же площади гениальный чертёж будущей кухонной полки, с последующей реализацией проекта. Иногда Ксенофонтушка героически «коллапсировал волновую функцию» своих носков, складывая их в строгую парность, если видел, что у Августюши был тяжёлый день. И уже почти-почти вот-вот начнет дергаться глаз…

Однажды вечером, после очередной микро-бури (повод уже и не вспомнить), они сидели молча на своём диване-острове в зальном помещении. И тут Ксенофонтушка произнёс:

– Знаешь, я тут думал. Мы как две элементарные частицы.

– Ты про то, что я иногда непредсказуемо заряжена? – вспылила печально Августюша.

– Нет. Про квантовую запутанность. – Он обнял её за плечи.

– Ты помнишь, в теории: если две частицы запутаны, то что бы ни происходило с одной, тут же сказывается на другой, даже если они на разных концах Вселенной. Мы прошли проверку расстоянием. А теперь… Теперь мы проверяем Теорию разлука-наоборот – Теория ближе-близкого. Даже когда мы спорим из-за пасты – мы квантово запутаны. Моя середина тюбика – это твой крик о порядке. Мой порядок для тебя – это моё желание сделать тебе приятно, даже если у меня не получается.

В тот вечер они не нашли немедленного решения для тюбика. Но они открыли нечто большее – протокол для декогеренции бытовых ссор (ПДБС). Он звучал так: «Когда система (то есть мы) находится в возбуждённом состоянии (то есть ссорится), необходимо ввести – внешнего наблюдателя – в виде Абсурда». Это как в книгах о Гарри Потере! Чтобы победить страх – нужен смех, их внешний наблюдатель – под названием АБСУРД, и был победителем страха – смехом! Тогда они как волшебники своей Вселенной Дзынь представляли себе что-то смешное и произносили вместо гари-потерского «Ридикулус!» – «Абсурда!», их «боггарт» – их ссора, принимая нелепую форму, лопалась как мыльный пузырь. Это как, к примеру, огромный паук вдруг оказывается на роликовых коньках и никак, вот сосвем никак – не может собрать ноги в кучку… Смех – да и только! Теперь, когда назревал спор, один из них говорил: «Стоп. Коэффициент Дзынь падает. Предлагаю перейти к экспериментальной части: кто быстрее свернёт носки с завязанными глазами?» Или: «Внимание, в системе аномалия. Обнаружен «одинокок». Требуется срочная операция по поиску пары в смежном измерении (под диваном).» И с хохотом они весело и радостно, прыскали лучами смеха во все стороны своей Вселенной Дзынь.

Этот год стал годом создания общего квантового поля. Они уже не были двумя отдельными вселенными. Они были единой, немного странной, слегка сумбурной, но невероятно прочной квантово-запутанной системой – Их Вселенной Дзынь (ИВД). Их дом, их одно-компактная квартирка в 16 квадратных метров жилой площади была не просто площадью. Она была пространством вероятностей, где могло случиться всё что угодно – от внезапного танца среди разбросанных чертежей до молчаливого вечера, когда каждый занимался своим, но их локти (или любые части тела) всегда соприкасались, и этого было достаточно, чтобы система была в равновесии. Пусть и в квантовой запутанности Их Дзынь.

Они всё ещё выдавливали пасту по-разному. Но теперь у них было два тюбика. Один – «аккуратный, для Августюши». Другой – «вулканический, для Ксени». И это было не поражение. Это была победа метафизики над бытом. Они доказали, что две разные физические модели могут сосуществовать в одной системе координат, создавая новую, третью – модель Вселенная Дзынь, где главным законом был не порядок и не хаос, а взаимное превращение одного в другое с выделением тепла и света…

P.S. Той самой полкой, чертёж которой валялся на полу, Ксенофонтушка позже, втайне от Августюши, заменил ту самую старую, кривую полку на кухне. И прикрепил к ней снизу маленькую табличку, вырезанную из жести: «Объект №1. Стабильность системы доказана. Крепёж – на совесть. Расчёт – на всю жизнь».

«Мы оставили их в состоянии хрупкого, но прочного бытового равновесия. Пришло время для следующего квантового скачка – появления третьей частицы в их квантовой запутанной системе.» – от автора.

Глава 4. Год Четвёртый (а может и пятый, ан нет четвертый после официального бракосочетания!), или Сингулярность в две полоски

Они чувствовали это почти сразу. Не как болезнь. А как изменение гравитационного поля их крошечной вселенной. Пространство квартиры в 16 квадратных метров жилой площади внезапно стало казаться и бесконечно огромным, и тесным одновременно. Предметы приобрели новую значимость: острый угол стола стал потенциально опасным космическим телом, а сквозняк из щели в окне – угрозой планетарного масштаба.

Августюша сначала списала всё на стресс и переутомление, или трудности ремонта и переезда в их новую большую двушку – 33 квадратных метров жилой площади. Но её ньютоновская, рациональная вселенная дала сбой. Тошнота по утрам супруга (да, так бывает – токсикоз был у него) не укладывалась в график «плохо поужинали». Её сонливость в три часа дня нарушала закон сохранения работоспособности. И самое главное – её внутренний барометр, настроенный на Ксенофонтушку, начал показывать странные данные. Она ловила себя на том, что смотрела на него не как на мужа или союзника по квантовой запутанности в системе, что зовется жизнь, а как на… на биологический объект с определённым набором хромосом. Её взгляд сам собой выхватывал его уши («Какие милые мочки… устойчивый доминантный признак?»), оценивал рост («Хороший запас для компенсации моих генов») и цвет волос («Как у меня. Отлично»).

Ксенофонтушка, со своей квантово-хаотической чувствительностью, уловил перемены раньше, чем она сама их осознала. Он заметил, что Августюша перестала пить кофе. Что она вдруг стала аккуратно обходить вон ту самую трещину на плитке в прихожей, которую раньше просто не замечала. Что её смех стал тише, но глубже, как будто резонировал с чем-то внутри. Он наблюдал, не задавая вопросов, собирая данные, как истинный инженер-исследователь.

Прорыв случился утром в субботу 29 октября. Августюша стояла в ванной, держа в руках маленькую пластиковую палочку с двумя розовыми полосками. Она смотрела на неё не как на медицинский прибор, а как на портативный детектор сингулярности. Полоски были чёткими, недвусмысленными. Они не оставляли места для суперпозиции состояний «да» или «нет». Коллапс волновой функции произошёл. Результат: ДА.

Она решила, что скажет Ксенофонту лишь, когда первый триместр будет позади, чтобы его инженерное житие-бытие было в безопасности, так и случилось 31 декабря рано утром находясь сама ещё в кровати… Она сказала ему. Ксенофонтушка сидел на полу, собирая из кусочков дерева какую-то невообразимую абстрактную скульптуру (его новый проект по «визуализации звука тишины»). Он поднял на неё глаза. И всё понял. Не по лицу – её лицо было каменным от шока. Он понял по тишине. В их квартире всегда был фоновый шум – их вселенных, их мыслей, их дыхания. Сейчас тишина была абсолютной, звонкой, как кристалл.

– Ты станешь папой. Я мамой. У нас будет богатырь богатырских кровей или очаровательная по началу мини-богиня – мини-я! Мини-ты или мини-я… – тихо сказала она. Она молча, глядя на его занятие со скульптурой. Две розовые полоски были в ее голове перед мысленным взором, как вымпел из неизведанной страны или даже целой планеты. Ксенофонтушка посмотрел на неё, потом на свою скульптуру, потом снова на неё. Потом медленно, очень аккуратно, разобрал свою хитрую конструкцию.

– Не подходит, – сказал он задумчиво.