Саморазрушенное божество

Глава третья. Новый император.

В полутьме кабинета, из окон которого едва виднелись чёрные зубцы императорского замка, лениво потрескивали угли в камине, уже теряя свой жар. Граф Искариот, сильнее кутаясь в бархатный халат, неспеша долил полрюмки тёмного рома в остывший чай и вернулся в своё кресло, будто пытаясь вжаться в его уютную обивку.

Дверь кабинета с жалобным скрипом отворилась, и на пороге замер слуга в выцветшем, но аккуратном камзоле.

– Вам послание, господин. От герцога Иакова, – поклонившись, монотонно произнёс дворецкий.

Искариот недовольно выдохнул, сделав глоток из чашки. Горьковато-сладкая смесь обожгла горло.

– Ну и чего опять хочет мой дражайший старший братец? Неужто опозорить меня приглашением, которое я не могу ему вернуть?

– Его светлость приглашает вас на семейный ужин в честь праздника сбора урожая, – безразлично, словно заученный урок, отрапортовал слуга.

Граф с глухим грохотом опустил фарфоровую чашку, та расколола блюдце пополам.

– Чтобы опять слушать, как его почтил император? Как он охотился с легатом? – Искариот вскочил, его лицо исказила привычная, едкая гримаса обиды. – О, да, Иаков, ты такой важный, Иаков! А я тут… со сворой псов. Вот и вся моя охота. В гробу я видал его ужины.

Испуганный дворецкий, не проронив ни слова, выскользнул из кабинета, на мгновение разминувшись в дверном проёме с едва заметной тенью.

– Граф? – раздался вдруг новый, хорошо поставленный голос, звучавший неестественно чётко в тишине.

– Я же сказал убираться! – раскрасневшийся Искариот резко развернулся к двери, но тут же опешил, увидев незнакомца. – Кто ты? Как ты здесь оказался?

Незнакомец вышел из полосы теней в тусклый ореол света от камина и свечей. На сухом, аскетичном лице горели два ледяных, сине-голубых глаза, а тонкие губы были вытянуты в механической, недоброй улыбке.

– Моё имя – Эбос фон Зихр Эдур. Соблаговолите принять мои извинения за столь поздний визит, – он сделал лёгкий, изящный поклон, в котором было больше насмешки, чем почтения.

– Чего тебе? – раздражённо выдохнул Искариот, всем видом показывая, что не настроен на беседы.

Взгляд Эбоса скользнул к угасающему камину, а затем вернулся к графу.

– Мне говорили, что здесь я найду потомка древнейшего рода, чьи предки застали ещё закладку первого камня в основание императорского замка. Но пока что я вижу лишь… несправедливость.

– О чём это ты? – с искренним недоумением спросил Искариот, на мгновение сбитый с толку.

– Ваш брат. Зная ваше положение, зная вашу… обделённость, он всё же приглашает вас. Как нарочно. – Эбос мягко махнул рукой в сторону, где скрылся слуга. – Как это низко. Так открыто выставлять напоказ своё мнимое превосходство.

– Так пошёл вон отсюда! – снова вспыхнул Искариот, но в его гневе уже пробивалась неуверенность. – Ещё и ты будешь попрекать меня моим же братом!

– Постойте, постойте, – Эбос стремительно, но плавно выставил руки вперёд, жестом останавливая вспышку. – А что если… всё может перемениться? Представьте: он склоняет голову при вашей встрече. Вы выезжаете на охоту с первыми лицами империи, а он… он остаётся в своём захудалом поместье, пересчитывая те же границы полей, что считал его дед.

– Так, стоп, – граф замотал головой, пытаясь отогнать навязчивые, сладкие образы. – Не верю я в сказки. Последний раз спрашиваю – чего тебе надо?

– Вы бы знали, как приятно иметь дело с прямым человеком, – кивнул Эбос, и его улыбка стала ещё шире, ещё безжизненнее. – Мне нужно забрать в замке кое-что. Фамильную реликвию, утраченную моим родом. А заодно… можно убить императора. И освободившийся трон занять вам. Сейчас Моро слеп и глух – вся его ярость обращена на север. Двери его крепости открыты для решительного шага.

– Стой, стой… – Искариот попятился, наткнувшись на край кресла. – Переворот? Но это же… Это же измена! Нас повесят!

– Император… повесит сам себя? – усмехнулся Эбос, и в его синих глазах заплясали холодные искорки. – Вы не узурпатор. Вы – освободитель. И тогда вы покажете Иакову… где его настоящее место.

Повисла долгая, густая тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием углей. Искариот, не отрывая взгляда от пришельца, налил в чашку прямо из графина, без чая, и залпом выпил. Острая теплота рома разлилась по жилам, смешиваясь с дрожью страха и пьянящим нектаром внезапно представшего могущества.

– Что… что тебе нужно для начала? – хрипло спросил он, и голос его звучал уже иначе. – У меня где-то должны быть… старые планы. Чертежи.

Глава четвертая. Сердце.

Над замком ночь, в окне свеча,Луна струит свой свет,И тень от ветра чуть дрожит,Давая песне след.
Прекрасный лунный светЛегко на пол упал,И шум ветвей, что шелестят,Твой сон не нарушал.Весь мир в стенах тут этих спит,Лишь серебро нитей звенит,Что из сердец сам Древний нанизал.
О, Бель, приди, метель усни,В твоих глазах – огни.Твои слова – конец войны,Веди, веди, веди!О, Бель, твой смех – как колокол,В нём светлая печаль.Разгонишь тьму, вернёшь нам даль,Веди, веди сквозь даль!
Сердца огнём горят в тиши,И в замке каждый знал:Придёт тот день, придёт тот час,Когда исчезнет грязь.И сам Гнилой, что правит тьмой,Услышит глас твой святой,И вновь у мира будет шанс.
И зал в тиши…И ночь светла…И нить судьбы твоя легка…Веди… веди… веди…
О, Бель, приди, метель усни…В твоих глазах – огни…Твои слова – конец войны…Веди… веди… нас…

– Какая замечательная баллада! – Бела, отбросив на мгновение королевскую осанку, искренне зааплодировала, её глаза сияли восторгом, в котором ещё не было места для скепсиса.

– Действительно, – равнодушно согласился Моро, не сводя с неё пристального, изучающего взгляда. Его пальцы бессознательно перекатывали тяжёлый адамитовый амулет на груди. – Ты знаешь, как я люблю эти истории. Но, моя звезда, как насчёт того, чтобы добавить к ним нечто более… приземлённое? Ты ведь будущая королева. Управлять империей – не сказка.

Бела, лишь вполуха слушая, уже щедро сыпала в расшитую бархатом шапочку менестреля золотые монеты, звонкие и невесомые в её руках.

– Пап, я уже пыталась. Но арифметика скучная, а хроники – такие запутанные. К тому же, – она обернулась к нему, и в её взгляде вспыхнула та самая, унаследованная от него, стальная искра упрямства, – слушая сказания, я набираюсь мудрости. Учусь, где добро, а где зло. Становлюсь мудрее.

«Мудрость из сказок… – мысленно усмехнулся Моро, и горькая складка легла в уголке его рта. – Если не подготовить её к правде, мою собственную сказку – историю моей жизни – она счтет чудовищной басней».

– Понимаешь, в этих историях, – начал он осторожно, подбирая слова, будно расставляя ловушки для дикого зверька, – всё ясно. Рыцарь добр, дракон зол. В настоящем мире бывают… полутона.

– Полутона? – перебила она, искренне не понимая. Её мир всё ещё делился на белое и чёрное, как страницы иллюминированного манускрипта.

Моро вздохнул. Глаза его на мгновение затуманились, глядя не на дочь, а куда-то вглубь себя, в те места, где хранились несказанные истории. – Иногда добрые люди… вынуждены совершать дурные поступки. Не от злого сердца, а по необходимости. Ради большего блага.

– А зачем совершать дурное, если ты добр? – она нахмурилась, её детская логика натыкалась на неразрешимый парадокс. – Разве нельзя найти другой выход?

– Не всегда, – тихо сказал он, и его большой палец провёл по холодной поверхности амулета – тому самому, в котором была заключена частица его души и вся его тяжесть. – Иногда обстоятельства заставляют. Сжимают, как тиски.

Принцесса внимательно перевела взгляд с таинственного полумесяца на лицо отца. И будто впервые разглядела не императора, не исполина на троне, а человека. Усталого. Несущего невидимый ей груз. В её глазах промелькнула тень сомнения, первый проблеск взрослого понимания, что мир сложнее баллад.

– Из любых тисков… есть несколько выходов, – наконец, неуверенно произнесла она, но в её голосе уже не было прежней безоговорочной уверенности.

Моро почувствовал острое, болезненное сожаление. Он приоткрыл дверь в свой мир, и холодом оттуда повеяло на неё. Нужно было отступить. Сейчас.

– Знаешь, – сказал он вдруг, и его голос изменился, став ровным, гладким и бесстрастным, как поверхность придворного пруда. – Нам непременно стоит съездить на открытие театрального сезона в Сун-Алтун. Говорят, будут ставить «Мастера и Музу». Я видел эту постановку в последний раз… ещё с твоим дедом.

– Правда? – лицо Белы моментально просияло, озаренное детским восторгом. Тяжёлые мысли мгновенно испарились, уступив место предвкушению праздника. – Я так много слышала о нём от Терна! Пап, а можно, он поедет с нами?

– Терн? – переспросил Моро, не поворачиваясь к ней. Но в его прежде усталом голосе появилась лёгкая, идеально отточенная сталь. Пальцы, только что ласково перекатывавшие амулет, незаметно сомкнулись на резном краю подлокотника кресла, будто готовясь сжать эфес шпаги. – А кто это?

– Сын моей новой нянечки, Офелии, – с готовностью, ни о чём не подозревая, объяснила Бела. – Он такой интересный! Знает названия всех звёзд, показывает, какие травы от чего помогают, игры разные придумывает…

– В качестве… пажа для тебя, возможно, он и может присоединиться к свите, – безразлично бросил Моро, наконец отрываясь от окна. Но его взгляд был устремлён уже не на залитые закатом долины, а в густеющие за стеклом сумерки, где над чёрными зубцами Манус-Реджи зажигались первые, холодные и безразличные, звёзды.

Глава пятая. Профиль на монете.

– Вроде бы они… – Искариот прищурился, вглядываясь в пожелтевшие чертежи, разложенные на столе. Линии укреплений, потайные ходы, вентиляционные шахты – всё было вычерчено с пугающей, инженерной точностью. – Да, с такими стенами хоть в самом Бордхольме можно отсиживаться. – Он присвистнул, с суеверным почтением проводя пальцем по контуру гигантской цитадели.

Аккуратно свернув пергаменты, он убрал их в кожаный тубус и тяжело опустился в кресло. Пальцы дрожали, когда он туго обвязывал голову шелковым платком, пытаясь сдавить назойливую, пульсирующую боль в висках. Она, всегда накатывала, когда реальность становилась слишком тесной для его разбегающихся мыслей

– Вам налить чаю? – сверкнул ледяными глазами Эбос, беззвучно листавший какую-то книгу, взятую с полки. Он стоял у камина, и свет пламени отбрасывал на его сухое лицо прыгающие тени.

– К черту чай. Вина. – граф прошипел сквозь зубы, откидывая голову на спинку. – Целую бутылку. С бокалом эту адскую боль не залить.

Эбос, не меняясь в лице, взял первую попавшуюся бутылку с резного столика и протянул её вместе с пробкой. В его другой руке осталась небольшая, изящно переплетённая книга, которая, казалось, сама привлекла его внимание.

– Спасибо, – буркнул Искариот, уже наливая тёмную жидкость прямо в горло. Он приоткрыл глаза. – Зачем тебе сборник пьес? Читать собираешься?

– Иногда… приятно вспомнить прошлое, – голос Эбоса прозвучал ровно, но в нём что-то дрогнуло. Он открыл книгу, пробежал пальцем по оглавлению. И вдруг его тело напряглось, как у хищника перед прыжком. Резким, отрывистым движением он швырнул книгу прямо в сердцевину огня.

– Ты что, с ума сошёл?! – Искариот попытался вскочить, но острая боль пронзила виски, и он с глухим стоном рухнул обратно в кресло.

– А иногда прошлое лучше сжигать, – тихо произнёс Эбос, стоя спиной к графу. Его плечи были неестественно напряжённы. Через мгновение он обернулся, и на его лице снова застыла привычная, механическая улыбка. – Вино не помогло? Жаль. Может, если переключиться на что-то более возвышенное, боль уйдёт сама?

– И на что, спрашивается, переключиться? – хрипло спросил начинавший хмелеть граф. – Свой профиль на монетах рисовать? – он фыркнул, и смех его вышел горьким и непрошеным.

– А почему бы и нет? – пожал плечами Эбос, и его сине-голубые глаза впились в Искариота с новой, гипнотической интенсивностью. – Отличная мотивация, чтобы двигаться дальше. А я, с вашего позволения, навещу одного трибуна. Того, что служил в гарнизоне у северных гор. Думаю, его знания… и его обиды нам очень пригодятся.