Саморазрушенное божество

Егор Калашников

Саморазрушенное божество

Пролог. Урок Даоса.

– Знаешь, чем ты отличаешься от сына лавочника с окраины империи, что в двух месяцах пути отсюда? – спросил Хранитель Золотых Рунцов Даос. Его голос был спокоен, как поверхность горного озера, но в глубине стальных глаз читалась твердость.

– Я – сын императора Мориса, – с привычной надменностью парировал юный Моро, выпрямив спину. – Наследник и будущий повелитель Стерроса. А он – никто. Пыль под колесами моей колесницы.

Воздух свистнул, разрезаемый резким движением. Раздался короткий, унизительно звонкий щелчок – Даос с недвусмысленной силой шлепнул наследника по затылку. Тот аж подпрыгнул, больше от неожиданности, чем от боли, и вскинул на наставника взгляд, полный ярости и недоумения.

– Нет, – холодно отрезал Даос, не моргнув глазом. – Он, как минимум, твой будущий подданный. Тот, чьим трудом кормятся твои солдаты, чьи подати наполняют твою казну. Всегда смотри в самую суть вещей, принц. Без титула, денег и власти ты – такой же мальчишка, как и он. И сегодня ты познаешь эту истину на собственной шкуре.

Не дав опомниться, старый хранитель ловким движением достал из складок своего роскошного одеяния небольшой, но невероятно искусной работы амулет. Шесть мелких, но идеально ограненных алмазов сверкали, будто слезы звезд, в строгой оправе из тусклого адамита, выкованной в форме полумесяца – герба империи. Он накинул цепь на шею принцу, и холод металла на мгновение коснулся кожи. Затем Даос провел над подвеской рукой, шепнув неразличимое слово. Камни потускнели, их огонь угас, а сам амулет съежился, превратившись в заурядный серый камешек на потертом кожаном шнурке. В ту же секунду один из драгоценных камней в массивном перстне на пальце Даоса вспыхнул и чуть потемнел, вобрав в себя утраченное сияние.

– Он поможет тебе в трудную минуту… и по нему мы тебя найдем. А теперь… – Даос распахнул массивную дубовую дверь, ведущую не в парадные залы, а в узкий служебный проход, откуда потянуло запахом пыли и влажного камня. – Добро пожаловать в реальный мир, юный принц. Тебя ждет неделя самостоятельной жизни в столичных трущобах. Постарайся не умереть с голоду. С этими словами он вытолкнул принца и запер дверь.

***

Несколько часов он долбился в дверь. Осознал – не откроют. Испуганно оглядевшись, Моро пошел по зловонным, грязным улочкам, забитыми людьми, телегами и бродячими собаками. Воздух был густым от запахов пота, дешевого перегара и помоек. Через пару часов его желудок заныл от голода сводящей судорогой. Он требовал еды у прохожих, кричал, что он принц, но местные лишь отмахивались, как от назойливой мухи, а один крепкий мужчина, пахнущий дегтем и потом, так толкнул его, что Моро отлетел к стене, и бок ныл до сих пор.

– Эй, ты! Чужой! – окликнул его чей-то насмешливый голос. К нему подошла группа мальчишек в лохмотья. – Ты чей будешь? С какого уезда?

– Я сын императора… – начал было Моро, по привычке вскидывая подбородок.

Бах! – кулак врезался в переносицу. Хруст. Вспышка острой боли. Тёплая солоноватая струйка хлынула на губы. Мир накренился, и мостовая – холодная, скользкая, вонючая – резко ударилась о затылок. Его. Ударили. По-настоящему.

– Сын императора! – со смехом передразнил его старший. – Ну так передай своему батьке, чтоб налоги убавил! – И тут же на Моро обрушился град пинков. Он, свернувшись калачиком, зажмурился и завыл – не столько от физической боли, сколько от полного крушения картины мира

– Эй, ребята, это вы кого тут лупите? – раздался новый, насмешливый голос из-за спины нападавших.

– А мы тут чужого привечаем! – гордо отрапортовал старший. – Будет знать, как соваться не в свой район.

Незнакомец, парень лет шестнадцати, подошел ближе, наклонился и внимательно разглядел Моро. И тут неожиданно выдал:

– Так это ж Малой, мой братан! Он только сегодня с окраины подъехал к тетке. Вы чего творите-то?!

Нападавшие смущенно переглянулись.

– Извини, Сказочник… Мы ж не знамо…

И, пятясь, вся ватага быстро растворилась в переулке.

– Меня Верджиль зовут, – парень протянул руку и легко поднял Моро на ноги. В его серых глазах читалось и любопытство, и насмешка.

– А ты кто? Первый день на улице, что ли?

– Я Моро… – принц осекся, сгорая от стыда и унижения. – Просто Моро, – со страхом добавил он, ожидая новой подзатыльника.

– Ну, тогда теперь мы с тобой друзья, – широко улыбнулся Сказочник. – Только для всех ты теперь мой брат, я за тебя поручился. Запомнил?

– Х-хорошо… – Моро с трудом перебарывал шок. – А зачем ты мне помог?

– А мне батя всегда вдалбливал: «Заступайся за слабых. Ибо за них порой и заступиться-то некому». Он в храме службу несет, много всего интересного повидал, меня всякому учит, – Верджиль выпалил все на одном дыхании. – Вот, к примеру, рассказывал, что если идти в любую сторону, то до края Империи идешь целый месяц!

– Вообще-то, на хорошем коне – за три, – по привычке поправил его Моро, стирая кровь с разбитой губы.

– Может, и за три! – не стал спорить Верджиль. – Но ты хоть представляешь, какая она, мать вашу, огромная? – Он посмотрел на Моро с неподдельным изумлением. – Ладно, язык без костей болтает много. Пойдем, ты наверняка голодный как лютоволк.

– Как ты тут оказался-то? – Его серые глаза просвечивали Моро насквозь.

– Я пришел со… с дядей, – выдавил Моро, сгорбившись от порыва ледяного ветра, продувавшего насквозь. – Он сказал «подожди тут» … и исчез.

Верджиль кивнул, и на его уличном, вечно насмешливом лице на мгновение появилось что-то похожее на понимание.

– У каждого здесь своя история. Кто-то один остался, у кого-то родители в рудниках кости гложут, а кого-то, как тебя, попросту бросили. – Он сплюнул. – Вот мы и косяком держимся. Ты теперь с нами. К другим стайкам не суйся – могут так изувечить, что родная мать не признает. Чужаков тут не жалуют. Жизнь наша – дрянь, но есть и плюсы. Сам всё увидишь.

***

Они шли минут двадцать, петляя по зловонным, узким переулкам, где солнце никогда не касалось земли. Верджиль без умолку тараторил о законах улицы – какие кварталы чужие, как узнать по взгляду, кто затаил злобу, где искать лучшие объедки. А Моро… Моро пытался осмыслить весь этот кошмар наяву. Мысли метались: забиться в щель и ждать, пока его найдут стражники? Или вжиться в роль и попытаться выведать что-то полезное для будущего правления? Нет, сидеть сложа руки – не его путь, решил он, стиснув зубы. Проклятие… нос ныл огненной болью, напоминая о новом, унизительном законе бытия.

– Вот и пришли, – Верджиль указал на почти развалившееся здание, когда-то бывшее амбаром. Щели в стенах были законопачены тряпьем. – Добро пожаловать домой. Проходи.

Внутри было немногим теплее, чем на улице. Воздух был спёртым, густым, пахнущим древесной гнилью, немытыми телами и сладковатым дымом от очага, где тлели какие-то щепки.

– Эй, братва, есть чем поживиться? Новенький у нас, брюхо пустое.

Им протянули полкочана подмороженной капусты и черствую, заплесневевшую с одного края краюху хлеба. Ещё вчера Моро побрезговал бы такой пищей, оттолкнул бы её с отвращением. Сейчас же его руки сами потянулись к еде, а желудок сжался от животного спазма. Он ел, не глядя, стараясь не видеть плесень, чувствуя лишь утоление жгучей потребности.

Едва он проглотил последний кусок, к нему подошла маленькая девочка с тряпичной куклой в руках, почти такой же обтрёпанной, как и её платьице.

– Привет. Я Бель. Дай я посмотрю твой нос, – просто сказала она, без всяких предисловий. Её голубые глаза смотрели с бездонным, недетским спокойствием, и в них было что-то незнакомое и древнее. Тепло и тихая сила.

Не дожидаясь ответа, она приложила прохладную ладонь к его распухшей переносице, а другой рукой крепче прижала к груди свою куклу. Лицо девочки на мгновение стало сосредоточенным, отрешенным. Моро почувствовал, как острая боль отступила, уступая место лёгкому, почти целительному теплу. А кукла в руке Бель почернела и обуглилась с одного бока, будто её на мгновение сунули в самое сердце пламени. Она без малейшего сожаления швырнула её в огонь очага.

– Ну вот и славно. Только больше не дерись, а то мне не на что будет новых куколок мастерить, – строго сказала она, но в уголках её глаз прыгали весёлые смешинки. – А теперь пошли, Сказочник сейчас историю начнёт! – Она уверенно взяла его за руку и поволокла к дымному очагу, вокруг которого уже собиралась гурьба детей.

Дети стихли, затаив дыхание и жадно ловя каждое слово. В неровном свете чадящего огня тени плясали на стенах, превращая полуразрушенный амбар в таинственный шатёр великана или пещеру дракона. Верджиль – Сказочник – вскарабкался на перевёрнутый ящик, и его серые глаза загорелись отблесками пламени, став бездонными и тёмными.

– Тихо вы, мои соколы, тихо-тихо… – прошептал он, и шепот моментально утих, сменившись напряжённой тишиной. – Слушайте и впитывайте в кости. Эту историю мне отец рассказывал, а ему – его отец, а тому – его, с самых что ни на есть давних-предавних времён.

Он сделал драматическую паузу, окидывая взглядом круг заворожённых, грязных лиц.

– Жил-был… нет, не так. Жил Великий Бог. Древний-предревний, как самые старые камни в основании мира. Он был таким огромным, что его спина подпирала небо, а дыхание рождало ветра. И всё в этом мире было им: и трава под ногами, и звери в лесах, и первые люди. Но… – голос Верджиля понизился до зловещего, хриплого шёпота, и дети невольно придвинулись ближе друг к другу. – Но всему приходит конец. Даже для богов. Пришла и к нему долгая ночь. Лёг он на землю посреди великой равнины, взглянул на своё творение в последний раз, вздохнул… и уснул навеки.

Верджиль широко раскинул руки, будто желая обнять весь невидимый мир.

– И тогда случилось самое большое Чудо! Из плоти его выросли густые леса и сочные луга. Кровь его потекла могучими реками, чтобы все живое могло пить. Кости его стали великими горами, что упираются в небо, а слезы – солёными морями, бескрайними и глубокими. А последний его выдох… тот самый, что мы сейчас с вами вдыхаем… он стал Волшебством! Магией! Сильной-пресильной, чтобы люди могли творить чудеса!

Он замолкает, и по лицам детей пробегают радостные улыбки, которые тут же угасли.

– Но недолго люди радовались. Со Смертью Великого Бога пришёл другой. Тот, кто вечно голоден, у кого душа пуста. Гнилой Бог. Он не был могуч, как Первый, поэтому он стал… воровать. И портить. Как гнилое яблоко портит все остальные в бочке. Он наполнил магию своей злобой и завистью. И теперь, если попробовать воспользоваться ею просто так, без оберега… – Верджиль понижает голос до едва слышного, жуткого шёпота, и самые маленькие вздрагивают, – она выжигает душу. Забирает разум и оставляет только пустую куклу, которая служит ему и сеет вокруг себя только боль и пепел.

Он указывает пальцем на тлеющую в золе обугленную куклу.

– Вот для чего нужны амулеты и камни! Они как… как сито! Как стена! Они ловят эту гниль, эту темноту, и не пускают её к сердцу колдующего. Они – наш щит и наш меч. И чтобы однажды прогнать Гнилого Бога навсегда, мы должны быть сильными, должны помнить того, Первого. Молиться за упокой его великой души. Говорят, если всем миром верить, то Гнилой Бог тоже уснёт. И тогда магия снова станет чистой, и наступит золотой век! И мы все будем жить в мире!

Он замолкает, и в наступившей тишине слышен лишь треск поленьев да тяжёлое дыхание детей. Юный принц же, обессилев от боли, голода и потрясений, забылся тревожным сном у края горящего очага, где его новое, жестокое знание о мире смешалось со старой легендой.

***

С момента, как принц прибился к ватаге Верджила, пролетело несколько дней, вместивших в себя целую жизнь. Моро узнал и прочувствовал всё: яростную, до первой крови, драку с соседней бандой, где он, схватив гнилую доску, на автомате отбил серию ударов, выводя в воздухе заученные на уроках фехтования паттерны. Дикий восторг и уважение в глазах товарищей, когда его потом качали на заскорузлых руках, выкрикивая его новое, уличное прозвище. Невероятный, пьянящий вкус обугленного снаружи и тающего внутри картофеля, выхваченного из кратера костра, который он по-братски делил пополам с Бель.

Один раз он, движимый внезапным и бессмысленным порывом, перелез через частокол чужого сада, рискуя быть пойманным стражей, чтобы нарвать для неё жалких, помятых полевых цветов. Два долгих квартала ему потом пришлось улепётывать от злобного пса-страшного зверя, но он не разжал пальцев, сжимавших свой убогий, уже поникший букетик. А потом он видел, как она смотрела на него – не как на вора или бродягу, а как на героя, вернувшегося с великой войны. В её синих, слишком взрослых глазах он был Роландом, Ланселотом и самим императором в одном лице.

Были и тяжёлые дни. Дни, когда еды не было вовсе, и они перебивались тем, что удавалось выудить из вонючих помоек на задворках трактиров, отгоняя крыс. Дни, когда приходилось идти на отчаянный риск: Верджил, с натянуто-невинным видом расспрашивавший лавочника о свежести молока, пока Моро и ещё один пацан, тенью скользя за прилавком, набивали мешок ворованными яблоками, морковью и всем, что плохо лежало. Совесть Моро, заточённая в стенах дворца, впервые молчала, сломленная и заглушенная настойчивым рёвом голодного желудка.

А по вечерам, собравшись тесным кругом у огня, они заставляли сероглазого Сказочника рассказывать истории. И он рассказывал. Эпичные саги о благородных разбойниках, грабящих спесивых богачей, чтобы одеть и накормить сирот; трогательные, до слёз, сказки о гадком утёнке, превратившемся в прекрасного лебедя; и пугающие, до мурашек, легенды о Гнилом Боге. В этих рассказах, рождённых в дыму костра, мир обретал простой и ясный смысл, а их маленькая, голодная, пропахшая дымом и потом жизнь – высокие черты великого приключения.

***

День и впрямь выдался проклятым. Скудные припасы, принесённые Верджилом из церковной богадельни, растаяли мгновенно. Идти за новой провизией было самоубийством: лавочники в их районе уже знали воришек в лицо и гоняли с криками и палками. Оставался один путь – на рынок в соседний квартал, территорию банды Дрога. Те парни были старше, злее и пахли смертью. Но выбора не было.

Шли трое: Верджил как старший, Моро и самый младший, тщедушный Нод, похожий на испуганного птенца. Крадучись в тенях вдоль закопченных стен, они вышли на шумную рыночную площадь. Сработали как часы: Нод поднял истошный визг: «Мама! Мама, я потерялся!», создав спасительный хаос и отвлекая толпу, пока Моро и Верджил с молниеносной ловкостью обчищали прилавки. Их добычей стал не только хлеб и овощи – им удалось умыкнуть большой, заветренный по краям, но вкусно пахнущий мясом кусок пирога. Сегодня у них должен был быть настоящий пир.

Обратная дорога стала их роковой ошибкой. Одурманенные успехом, они забыли об осторожности, громко перебрасывались шутками и толкали друг друга, чувствуя себя непобедимыми.

– Эй, щеглы! Куда путь держите, с таким-то богатством? – Из-за угла, словно тени, вышли Дрог и его банда. Парни лет шестнадцати, с плоскими, жестокими лицами и глазами, полными скучающей злобы.

Моро, движимым инстинктом, а не разумом, шагнул вперёд. Осанка сама выпрямилась, голос приобрёл привычные командные нотки.

– Прошу простить за беспокойство, милорд. Мы уже уходим.

– Идите, конечно, – широко и неприятно усмехнулся Дрог, оценивающе оглядывая их добычу. – Только сначала мешок со всем добром оставьте. Тогда и идите, никто не держит.

– Боюсь, это невозможно, – дерзко, почти по-барски парировал Моро, его пальцы привычно сжали подобранную на улице палку, будто это был эфес отборной шпаги. Он мельком переглянулся с Верджилом – в серых глазах друга уже метались молнии готовности.

– Тогда мы вам поможем. Силой, – злорадно бросил Дрог.

Завязалась короткая, жестокая и абсолютно неравная драка. Старшие и крепкие парни легко повалили их в грязь и принялись методично избивать ногами. Верджил, извернувшись с тихой яростью загнанного волчонка, вцепился зубами в ухо Дрогу и с мокрым хрустом откусил часть мочки.

И тогда мир перевернулся. С диким, звериным рёвом боли и ярости Дрог вскочил, его лицо перекосила маска ненависти. Он наклонился, схватил с земли увесистый булыжник.

– Знаешь, почему я это сделаю? – просипел он, обращаясь к лежащему в грязи Моро. – Потому что я сильный. А сильный всегда прав. И никогда не прощает.

Камень со свистом опустился на голову Верджила. Раздался тот самый, навсегда врезающийся в память, глухой и кошмарный звук – звук удара по живому.

– НЕТ! – закричал Моро, рванувшись вперёд с единственной мыслью – закрыть собой друга.

В его движении амулет на шее – тот самый, невзрачный камешек – дико рвануло. Он зацепился то ли за чью-то руку, то ли за выступ стены, и тонкий кожаный шнур лопнул.

Последнее, что он увидел, – бездыханное тело Верджила в грязи. Последнее, что почувствовал, – стремительное, тошнотворное падение в бездну.

А потом – тишина. Мягкий ворс узорчатого ковра под щекой. Тяжёлый запах старого пергамента и воска. Давящая, оглушительная тишина его кабинета.

В ушах ещё стоял оглушительный гул рынка, перед глазами плясали искры, а в мозгу горело одно-единственное, обжигающее изображение: пустые глаза Верджила смотрящие в небытие.

– Нет! Нет! НЕТ! – Он не кричал, он выл, метаясь по кабинету, сшибая со стола дорогие безделушки, не видя ничего вокруг, пытаясь схватить воздух, прорыть его когтями, вернуться туда. – ДАОС! Гад, тварь, верни меня обратно! Немедленно! – Его голос сорвался на истошный, безумный визг. И он рухнул на ковёр, содрогаясь в настоящей, неконтролируемой истерике, захлёбываясь слезами и собственным бессилием.

Тогда, в двенадцать, он думал, что познал дно. Острую, рвущую душу на части боль.

Он ошибался.

Смерть Верджила была лишь первым ударом. За ним последовали другие. Истина о магии, выжженная в его душе. И тишина в глазах любимой, чье последнее дыхание смешалось с его клятвой.

Эти три раны не зажили. Они срослись, образовав новый фундамент. Холодный, твёрдый, неопровержимый. Теперь им управляли не эмоции, а принципы. Любовь, сжатая до цели. Боль, переплавленная в решимость. Страх, кристаллизованный в расчёт.

Рациональность перестала быть выбором. Она стала единственным инструментом для исполнения обещания. Единственным светом, способным осветить путь к миру, которого она не увидит. Любой ценой

Даже ценой превращения в чудовище.

Для него – это было приемлемо.

Глава первая. Затхлое будущее.

Свет догорающих свечей озарял просторный кабинет. Его беспокойные отсветы падали на карту и выхватывали из полумрака то южный архипелаг, то холодные горы, но земли империи Стеррос всегда оставались в зоне ровного, бледного света

– Какие новости? – Моро, не отрывая взгляда от карты, минуя всякие приветствия, бросил вопрос в темноту за дверью.

Самаэль, появившись на пороге беззвучно, словно материализовавшись из теней, легко склонил голову. Его поклон был не рабским, а скорее формальным жестом, ритуалом, лишённым смысла. Он спокойно вошёл в круг света.

– Нападение на приграничную деревню в предгорьях. Пятеро крестьян убиты, двое покалечены. Все зимние запасы зерна и скота – вычищены под метёлку, – без особой интонации, будто зачитывая меню, перечислил Повелитель Мух. Он подошёл к столику, взял два одинаковых серебряных кубка и налил в них густого, тёмно-рубинового отвара. – Твоё… терпение в отношении этих кобольдов начинает приобретать эпические масштабы.

– Никакого терпения, – холодно отрезал Моро, наконец поднимая на него взгляд. В изумрудных глазах вспыхнул знакомый жёсткий огонь. – Предлагаешь бросить треть армии на штурм скал, где каждый камень – готовое укрепление? И где наши легионеры будут гибнуть как мухи, не добравшись и до половины подъёма?

– Из этого получилась бы великолепная трагическая поэма, – тут же парировал Самаэль, протягивая один кубок императору. – Правда, чтобы воспевать двадцать тысяч погибших, понадобится целая армия бардов. И, полагаю, не один год.

– Ты, как всегда, прозорлив до цинизма, – Моро принял кубок, его пальцы на мгновение сомкнулись на прохладном металле. Он отпил, не глядя. – И чтобы сэкономить казне на поэтах, мне посчастливилось найти кое-что более… экономное.

Он отложил кубок и жестом пригласил Самаэля к дальнему столу. Там, под стеклянным колпаком, метались несколько серых крыс.

– А говорил, жизнь в трущобах тебе не по вкусу пришлась, – не удержался Самаэль, разглядывая грызунов.

– И у неё были свои преимущества, – сухо ответил Моро. Он взял со стола небольшой желтовато-серый камень с жирным блеском, на мгновение окунул его в чашу с чёрной, вонючей смолой, а затем ловко поджёг фитилём от свечи. Пламя охватило камень едким, коптящим огнём. Не теряя ни секунды, император бросил его под стеклянный колпак и накрыл тяжёлой крышкой.

Сперва ничего не произошло. Крысы замерли, насторожённо тычась носами в воздух. Потом от камня повалил густой, желтоватый дым. Он заполнял пространство под колпаком с пугающей быстротой. Животные в панике бросились к стенкам, царапали стекло, сбивались в кучу. Затем начались судороги – резкие, беспорядочные, выламывающие тела в неестественных позах. Через несколько мгновений всё стихло. Неподвижные комочки меха лежали на дне.

– Пора, думаю, и нашим горным соседям подышать свежим воздухом, – тихо произнёс Самаэль, и в его обычно насмешливом голосе впервые прозвучал оттенок удивления.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тихим, мерным постукиванием. Моро бессознательно перекатывал в пальцах свой адамитовый амулет – полумесяц империи.

– Скупи весь этот камень, – его голос снова стал ровным, деловым, будто он отдавал приказ о закупке зерна. Он протянул Самаэлю второй, не тронутый огнём образец. – Всё, что найдут в отвалах старых шахт. Свези к подножию Северных гор. Тайно. Скоро на Большом совете я официально объявлю о походе. И нам понадобится… подходящая погода.

Глава вторая. По ту сторону горы.

Кехаку вошёл в гигантский зал, высеченный в сердце горы. Когда-то здесь хранились запасы целой крепости, ныне своды встречали его гулким эхом и тусклым сиянием пещерного мха. Воздух пах сыростью и пылью. Он подошёл к одной из немногих оставшихся винных бочек, массивной, окованной железом. Повернул кран. Ни единой капли. Только сухой, скрипучий звук. Устало выдохнув, он зачерпнул ладонями ледяной воды из ручья, что стекал по скале в каменную чашу.

– Ваше величество. Голос, запыхавшийся и сдержанный, отозвался у входа. Это был Шинуми, его советник, одежда которого была покрыта серой пылью шахт.

– Западные тоннели. Тоже обрушены. Полностью. Король повернулся. В его глубоко посаженных глазах тускло блеснуло что-то – не удивление, а подтверждение худших ожиданий.

– Как думаешь, – спросил он, отстукивая костяшками пальцев по дубу пустой бочки, – в этих смогли бы уплыть? Шинуми молча принял из рук короля грубо вытесанную кружку с водой и сделал глоток.

– Думаю, эту мысль стоит запомнить, – ответил он без тени иронии. Они молча двинулись к выходу.

Едва они вышли в более широкий тоннель, их окутал оглушительный, неумолчный звон. На фоне древних, исполинских барельефов, что помнили их славу, в лихорадочной спешке трудились сотни кобольдов. Они ковали оси, обивали железом колёса повозок, собирали скарб для бегства.

– Может, уедем в Бордхольм напрямую? – повысил голос Шинуми, чтобы перекрыть грохот.

– Слишком рискованно, – отмахнулся Кехаку, не останавливаясь. – Имперские дозоры разорвут нас на открытой равнине, тем-более после наших вылазок. Эта мысль уже обдумана.

Снизу донёсся всплеск смеха и одобрительного гула. Оба остановились, наклонив головы. У стены собралась кучка рудокопов. Они по очереди, несильно, но с важностью били молоточками по шлему молодого кобольда-юнца, готовя его к первому спуску. Тот стоял выпрямившись, стараясь казаться невозмутимым, но его плечи нервно подрагивали.

Кехаку смотрел на эту сцену долго. – Касаемо моря… – протянул он наконец, не отводя взгляда от юнца. – Отправь посла к Забру. К вождю Южных Островов. Может, они вспомнят старые договоры.

– Помощь их не будет бесплатной, – тут же отозвался Шинуми. – Они потребуют то, чего у нас почти не осталось. Золота. Или клятв. А как будет беситься Онари.

Кехаку закрыл глаза. В тишине за его опущенными веками оставался лишь звон молотов.

– Отправляй, он в любом случае будет ворчать – сказал он после долгой паузы. – Но либо мы уйдем через наши шахты. Либо уж так. Но уйдем.