Читать книгу Площадь оружия (Эдуард Николаевич Веркин) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Площадь оружия
Площадь оружия
Оценить:

5

Полная версия:

Площадь оружия

Люта. Рихтер продолжал.

– Напомню – на странице двадцать восемь изложены показания свидетеля Хиггиса о событиях второго числа, дня, предшествующего терраформированию кластера «Юта», воздействию…

Страница двадцать восемь. Рихтер вцепился и не отпустит. Хиггис чесал щеку.

Рихтер продолжал.

– Надеюсь, что все присутствующие понимают – то, что рассказывает координатор Хиггис, ставит под сомнение не только его персональную вменяемость, но и степень адекватности лиц, его окружающих. В частности, его непосредственного начальника – старшего координатора Кошкина!

Сейчас, думал Веслов. Сейчас.

– Это снова обструкция! – закричала Люта. – Цензор Рихтер опять провоцирует скандал! Показания не несут в себе ничего, что позволило бы усомниться в адекватности свидетелей Хиггиса и Веслова!

– Вы в этом уверены? – спросил Рихтер. – Как же расценивать утверждения Хиггиса, приведенные на странице двадцать восемь?!

– Провокатор! не сдержалась Люта.

Рихтер прошептал в ответ. Люта недобро сощурилась.

– Впрочем, отпустим страницу двадцать восемь, оставим ее на совести Ланцелота Хиггиса и его защитников. Хотя то, что изложено на ней, примечательно, если не сказать симптоматично, но позже, вернемся позже. Впрочем, разобраться в мотивах Хиггиса еще предстоит… кстати, о мотивах, так вот…

Пауза.

– Коммандер Хиггис, я снова обращаюсь к вам. Вы, знаете, что между приказом об эвакуации и приказом о воздействии был разрыв в несколько часов? – спросил Рихтер.

– Разумеется, – ответил Хиггис.

– Вы признаете, что оба приказа отдал один человек – старший коммандер Кошкин?

– Признаю частично, – ответил Хиггис. – Приказ об эвакуации мог отдать только он, я уже говорил – в пределах острова Восточный такие полномочия имелись лишь у Кошкина…

– Прекрасно! – Голос у Рихтера изменился.

Веслов понял – выводит на развязку, хорош. Двадцать восьмая страница. И это…

Хиггис тоже, кажется, понял.

– Но приказ о терраформировании Кошкин не отдавал! – заявил Хиггис.

– Теперь я хочу, чтобы присутствующие услышали меня!

Рихтер, с нажимом, громче, отчетливей.

– Я хочу, чтобы меня услышал каждый в этом зале!

Пауза.

Тишина.

– Изучив полученные сегодня материалы, я могу утверждать определенно – приказ о воздействии был отдан после того, как четверо операторов отказались оставить свои сцепки!

Молчание, по стенам туман, Сайто сдвинул пирамидку.

– Не опоздали к старту звездолета! А отказались уходить с планеты – и сообщили об этом Кошкину!

Рихтер сел.

Отказались оставить сцепки.

Тишина.

Пирамидка Сайто упала на пол, эхо. В зале заседаний жило прихотливое, капризное эхо, то просыпалось, то гасло. Мууц.

Поднялся Сайто.

– Это правда, – сказал он. – К сожалению, правда.

Четверо остались, Веслов помнил только Тюкина. Совсем недавно Тюкин спрашивал Кошкина о подшипниках, Тюкин мертв, Кошкин мертв, Веслов не видел Кошкина в последний день.

– Перерыв! – председатель ударил в гонг. – Объявляю перерыв до завтрашнего дня!

Рихтер победно и выразительно хлопал в ладоши.

Присутствующие стали облегченно подниматься с мест. Люта отошла к стене и караулила Рихтера, он не спешил, что-то обсуждал с Председателем, улыбался, у Рихтера было хорошее настроение.

Присутствующие направлялись к выходам. Сайто исчез, Веслов не зметил, как он вышел. И Люта. Веслов почти не сомневался, что она побежала за Сайто.

Веслов остался сидеть, решил быть последним. Хиггис. Кожа на щеке побелела, кажется, Хиггис обработал ее заморозкой, зря.

– Знаю, – сказал Хиггис. – Ты предупреждал, что будет так.

– Будет так, – сказал Веслов. – И будет хуже. По-другому теперь не получится.

– Похоже… Я пойду посплю, жарко здесь… Они хотят свалить на Лавра, ты понимаешь?

– У них не получится.

Хиггис неуверенно побрел к третьему выходу. Арина догнала. Вместе.

Веслов покинул зал последним, как хотел.

В холле было малолюдно, оставшиеся разделились на группки, обсуждали.

Веслов сел на скамейку у края, чтобы казалось, что ноги свисают в облака.

– Разрешите?

Сайто. Сайто сел рядом, поставил рядом портфель.

– Не принимайте близко, – сказал Сайто.

– Я понимаю – это работа, – сказал Веслов. – Но некоторые…

Люта приблизилась, но не подошла.

– Чересчур самозабвенны, – сказал Веслов.

– Да, безусловно. Если хотите, я побеседую с Рихтером, объясню.

– Не стоит, – отказался Веслов. – Происходящее… интересно с художественной точки зрения. Я, признаться, никогда не бывал в таких ситуациях.

Веслов указал на зал за спиной.

– Ситуация поучительная, – согласился Сайто. – Но не более. То, что произошло на Бенедикте… Жаль, что меня там не было!

Ему на самом деле жаль, подумал Веслов.

– Меня всегда поражало, как назначаются летописцы…

– Я ничего не писал, – сказал Веслов.

– Да, ясно… Но, могу поспорить, такие мысли вас посещали.

Веслов не ответил. Сайто протянул к облакам ногу.

– История поразительно избирательна в выборе очевидцев, – сказал Сайто. – Впрочем, это вопрос, требующий отдельного исследования.

– «Те, кто уходит из нома», – сказал Веслов.

– Умелый фастлит, – согласился Сайто.

– Похоже, это продлится, – сказал Веслов.

– Боюсь, гораздо дольше, чем хотелось бы нам.

Облака обнимали башню справа и слева, справа заметно быстрее, закручиваясь в вихри, слева сжимаясь в воду.

– Я считаю, что Лавр принял правильное решение, – сказал Сайто и тут же добавил: – Когда пригласил вас на Бенедикт.

– Но меня на самом деле пригласил Зелакс, – поправил Веслов. – Том Зелакс, оператор девятнадцатой и двадцатой.

В разрывах облаков город, вертикали.

– Зелакс… – Сайто покачал головой. – Зелакс опытный машинист, но поверьте, фантазией он наделен не был. Операторам драг эти качества не присущи, вы же знаете. Не сомневаюсь, что в действительности вас пригласил сам Кошкин.

– Почему?

Сайто вглядывался в облака и вертикали, свет сменился, и облака стали похожи на камень, вокруг тек камень, вертикали исчезли.

– Мы с ним познакомились давно, еще на Земле, я консультировал предварительные изыскания, а Лавр возглавлял одну из поисковых партий. Мы подбирали планету для испытаний и первого опытного кластера, in silico, ничего не поделаешь. Я выбрал Княгиню Марфу, прекрасная планета. А Кошкин рекомендовал Бенедикт. Совет поначалу был против… но это утомительная история, Совет почти всегда против. Через год, когда Совет решал, кого назначить координатором нулевого, я выдвинул Кошкина, еще молодого. Знаете, у Кошкина было два бесценных для современного руководителя качества – нерешительность и предусмотрительность.

Веслов понимал.

– В некоторых областях эти качества незаменимы, – сказал Сайто.

Каменный туман над городом, к вечеру хитрый портняжка выжмет дождь, Веслов не сомневался.

– Совершенно верно, – Сайто щурился. – Лавр предложил Бенедикт в качестве базы. Догадываетесь, почему не Диту, не Окситанию, не Кесслер?

– Гравитация плюс, – ответил Веслов. – И еще… некоторые особенности.

– Верно, гравитация плюс некоторые особенности. Институт Кибернетики был квалифицированно против, но Лавр сумел убедить…

Сайто усмехнулся.

– Сумел доказать, что гравитация плюс действительно способствует устойчивости поверхностных структур… к слову, весьма остроумное доказательство…

Кошкин умел быть убедительным.

Возможно, поднять хаул о заседании специальной Комиссии. Резня? Было, было.

– А на самом деле?

Сайто молчал. Люта гуляла вдоль стены.

– Попытка побега? – предположил Веслов.

– Допустим. Согласитесь, что некоторая вероятность, впрочем, мизерная…

– Кошкин не верил в это.

– Я тоже. Но слишком много в последнее время совпадений. Думаю, Кошкин пригласил вас именно по этой причине – вы допускаете пугающие совпадения, это редкое качество, большинство людей давно его утратили. Вы же встретились на Луне, не так ли?

– Да, на базе, незадолго до старта, – ответил Веслов.

– А вы знаете, что «Ворга» ушла к Бенедикту в тот же день, что и «Проказа Кастора»? – спросил Сайто.

– Да, знаю.

– Я отправил «Воргу», – сказал Сайто.

– Вы?

– Лавр был испуган – и это произвело на Совет впечатление. И на меня. Он не мог объяснить толком, что его напугало. Вернее, не осмелился озвучить, поскольку… думаю, то, чего он боялся, выглядело настолько фантастически, что он…

Сайто смотрел на Веслова.

– Он не мог в этом признаться даже себе. Да и вам он так и не собрался рассказать.

– А вы уверены, что ему было в чем признаваться? – спросил Веслов.

– Думаю, да. Думаю, скоро ситуация прояснится. Техническая группа полностью восстановит данные «Зари», спутник, все, что осталось сняли с орбиты…

Сателлит «Заря» сведен с орбиты и сейчас лежит на десантной палубе терраформера «Шор», прибывшего в систему АА2. «Заря», скорее всего, усовершенствованный спутник геоконтроля, как все такие аппараты, черный, в стороны сенсорные иглы и спирали сканеров, значит, не лежит, подвешен на цепях. Внешний экран разомкнут, сателлит похож на жука с вывернутыми надкрыльями, майского, в два человеческих роста.

Техники проверяют приборные отсеки. Каждый из четырех блоков, каждый из полутора сотен датчиков, тщательно, вручную сверяясь с эталонами, с книгами технического обслуживания. Тестируют компьютеры, раз за разом, десятки раз, вскрывают ячейки памяти, синхронизируют их с м-блоками.

– Комиссия надеется, что проблема в «Заре», – сказал Сайто. – Ошибка детекторов, или интерпретации, или… наивно, наша техника не ошибается… не знаю уж, к счастью или к несчастью.

– Вы надеетесь, что произошедшее – всего лишь страшная цепь совпадений? Так?

– Я думаю, с системами спутника все в порядке. – Сайто подышал в ладони, словно пытаясь их согреть. – Комиссия теряет время. Возможно, тянет время. Цели этого затягивания я не понимаю. Они, как бы это сказать…

– Боятся, – подсказал Веслов.

– Пытаются сформулировать вопрос, – поправил Сайто. – Что, согласитесь, в нашем случае непросто, поскольку вопрос неминуемо определит и ответ. Одним словом, я сомневаюсь, что «Заря» зафиксировала то, о чем рассказывает Хиггис. Это… все-таки невозможно. Хиггис ошибся, и это подтвердится данными саттелита. И тогда показания коммандера Хиггиса и ваши окажутся в тени недоверия. Окончательно.

– А во что верите вы?

Спросил появившийся Рихтер.

Без иронии. Без сомнений. Динамика.

– Сайто, а вам не приходило в голову, что все, что случилось на Бенедикте, – постановка?! – продолжал цензор. – Жестокий спектакль, разыгранный с единственной целью – отвлечь внимание от главного?

Веслов слушал.

– Я не верю в мистификацию, – ответил Сайто. – Кошкин не способен на такое. Не думаю, что кто-то из людей на такое способен…

– Перестаньте, Сайто! – грубо перебил Рихтер. – Я знаю, как вы умеете играть с недомолвками! Здесь вообще много подобных мастеров! Но вы – именно вы – отдаете отчет, что это подло?!

– Что именно? – спросил Сайто.

– Пытаться выдать гибель «Ворги» за некую кару. Те, кто уходят, как же еще…

Некая кара.

Веслов подышал на карандаш и добавил к списку «5».

Глава 2. Бездна в условиях пониженной гравитации

Веслов посмотрел и снова убедился – стены действительно нет, к горизонту уходит затопленная прахом равнина, над ней легкомысленной расписной плошкой Земля, настоящая. Решено, видимо, с помощью инерционной линзы, вряд ли сапфир, никто бы не стал возиться с сапфиром, проще установить по периметру кольцевые дефлекторы. А если сапфир, то сделано безупречно, никакого гало, никакого помутнения, линзу не видно, да, безупречно, впрочем, как отметил Веслов, похоже, что в новом театре Лунной базы безупречно почти все, прах…

На Луне нет праха, прах – это добрая органика, на Луне крупитчатый реголит, цепкая пыль творения, след первых пламенных дней… дней тогда тоже… дней, собственно, и вовсе нет, есть единицы, хаулер должен быть максимально сосредоточен, точен, Веслов немного расстроился. Лунный прах, бесспорно мимо, действительно плохо, раньше он не допускал подобного, четвертый раз за текущий месяц, негодно для мастера, в сущности, крупитчатый тоже сомнение, крупа – продукт разрушения, бывает ли цепкой крупа, абсолютно да, цепкая, Веслов вспомнил.

Двенадцать, первый раз на старой Луне, экскурсия с классом, Море Ясности, Веслов сделал четыре шага от ровера и увяз по щиколотку. И сразу вспомнил про зыбучие банки, угодишь в такую – и потянет, вниз, в ребристую трещину, уходящую в глубь коры, и если растеряться и не вызвать службу спасения, то можно застрять надолго, Веслов потянул ногу и реголит отпустил, нехотя, сыпучая смола. Тогда они прошли вокруг безымянного кратера, два часа странной прогулки, потом долго болели ноги, а походка приобрела истерический характер – шаг начинался с резкого усилия бедра и взмаха рук для удержания равновесия и переноса тела, снова смола, со стороны смешно. Наверное, поэтому персонал Лунной базы не любит гулять.

Хорошо бы погулять, подумал Веслов. Добраться до Моря Ясности, поискать тот кратер, теоретически координаты должны храниться в логах роверов, теоретически реголит держит следы десятилетиями, следы из детства, нет, Луна истоптана, исхожена, пробурена, обжита. Одно время были популярны лунные марафоны, Веслов вспомнил, тысячи любителей атлетики на серо-розовых равнинах, Марафон Армстронга, Марафон Спокойствия, Великий Лунный, проводился почти сорок лет – рекорд двести двадцать четыре дня, кажется, Ловчев, «Без остановки», умелый фастлит, вспомнил Веслов. Ловчев, безусловно, прототип, после того, как марафоны перестали проводиться, герой, одержимый новым рекордом отправляется вокруг Луны самостоятельно. На двести девятнадцатый день, в восемнадцати километрах от рекорда он ломает шейку бедра, но продолжает ползти.

Над Землей вспыхнула и широкой падающей звездой промелькнула золотая искра, финиш, корабль закрыл вектор, загадай желание. Кто-то вернулся домой.

В последний раз Веслов был в Амфитеатре семь лет назад, ставили «Бездну», и тогда все выглядело иначе. Прежний Амфитеатр представлял собой стандартный театральный зал, с партером, с перепадом высоты, нависающими шляпками лож и скошенным козырьком балкона, оркестровой ямой, занавесом с кистями и выпуклыми складками, дурной акустикой и похожей на подсолнух люстрой. Сама «Бездна» клубилась в нарочито классических декорациях, скрежетал жестяной гром, сверкала электрическая молния, герои низвергались в люки ада и взмывали на тросах в положенные эмпиреи, от факелов несло синтетическим китовым жиром, зрители спали в коварных плюшевых креслах, сам Веслов тоже не без удовольствия уснул, Веслов любил «Бездну».

Веслов любил «Бездну», не в последнюю очередь за три часа, полтора из которых можно было с легкой совестью проспать, лучше всего спалось в сцене сопряжения.

Но все изменилось. Театр перенесли, вписали в небольшой овальный кратер, фактически построили заново. Высокая стена кратера ограничивала зал слева и создавала необходимую тень, фронтальная и правая стены снесены, в результате чего перед зрителем простирался вид на дикую лунную пустошь, склон кратера был вычищен от реголита, в массиве вырезаны ярусы и сиденья, сцена.

Веслову нравилось. Луна похожа на Древнюю Грецию, Веслов не сомневался, если разлить над Луной подходящее небо, то Греция, строитель Амфитеатра это тоже, безусловно, видел, колонны, арки, камни, лунные камни неотличимы от греческих, было. Раньше космос был вокруг, греки жили в нем, потом опомнившийся Зевс провел различие.

Зал заполнен на треть, Веслов, едва вошел, отметил – прекрасная заполняемость для системных трупп, не каждый земной театр собирает треть, а здесь. Хотя, скорее всего, причиной транзит, ждут векторов, местные вряд ли настолько аматеры, смотреть «Бездну» в сорок девятый раз… кто может посмотреть «Бездну» сорок девять раз?

Желтых жилетов АЛТ немного, человек двадцать, рассыпаны, а не кучкой. Хотя самих любителей, может, и больше, в последние годы в АЛТ бушует дискуссия – надевать ли на постановки жилет или посещать не привлекая?

Сто четвертая, вспомнил Веслов, проследовал к месту, сто четвертая «Бездна».

Узкий – на ширину размаха рук – коридор из шершавого базальта, Веслов уже не сомневался – сооружению был придан облик Дельфийского комплекса.

Просаженная лестница укрепила впечатление – Амфитеатр создавали люди понимающие и не признающие компромиссов хоть в мелочах, и это Веслов ценил в искусстве. Он побывал во всех великих театрах Земли, во всех театрах второй руки и в большинстве любительских и давно научился определять вес спектакля до его начала, и, едва ступив на тертые лунные камни, Веслов понял, что поднялся не зря.

Место было снабжено трогательным полосатым ремнем с полированной застежкой, но пристегиваться Веслов не стал, решил сидеть смирно, подсунув, на всякий случай, носки туфель под особые медные скобы, каждая скоба крепилась к камню четырьмя позеленевшими костылями. Эта зелень понравилась Веслову своей нарочитой подлинностью, он с трудом удержался, чтобы не снять туфли, не стянуть носки, не потрогать бархатистую зелень свободными пальцами, ощутить маслянистый кислый холод. Но удержался и, в ожидании начала постановки, стал в который раз раздумывать – предусмотрены ли округлые углубления в камнях, так было задумано для расположения подушек, которые зрители носили с собой на постановки, или углубления образовались постепенно, за тысячи лет камень был выбран задами свидетелей Мельпомены и принял форму, приветствовавшую зрителя. Наверняка на этот вопрос есть ответ, наверняка кто-то задался этим вопросом и решил его, на Земле мало неотвеченного.

В черноте над Землей таяла золотая дуга.

Хорошо. Веслов поерзал в углублении, прикрыл глаза и стал слушать, поскольку всякий театр испытывал прежде всего на слух.

Камень. Камень имеет явные и многие преимущества: например, не рождает лишних и необязательных звуков – зрители рассаживались по залу в тишине, ни скрипа пружин, ни хлопков откидных кресел, ни стука каблуков, только голоса. Звонкие и глухие, они отражались от ярусов, двоились, утраивались, но не делались громче. Ветер, здесь был ветер, хотя Веслов, как ни старался, не слышал ветродуя, вероятно, воздух начинал течь за счет разницы между камнями, колоннами и поверхностью линзы. Ветер, у каждого театра был свой голос, голос театра Лунной базы нравился Веслову, ветер теплый и пах хвоей и морем.

Ветер сочетался с базальтом.

Сойер, вспомнил Веселов, будучи студентом, состоял в свободной Дельфийской труппе, кажется, два года, они ставили «Антигону» используя настоящую пещеру, и много лет спустя, взглянув на «Девушку в синем тюрбане», Сойер замер перед ней на четыре часа и открыл синхронную физику, как Ян Дельфтский – новое небо, удар.

«Бездна» во всех вариантах начиналась одинаково, ни один постановщик не решился отойти от изначального замысла, удар. Зал дрогнул. Веслов ощутил толчок, почувствовал, как отрывается от камня, успел всунуть ноги поглубже в предусмотрительные скобы, подумал, что пренебрегать ремнем, возможно, не стоило.

Девушка из АЛТ, сидящая снизу и чуть вправо с испуганным вздохом приподнялась над сиденьем, соседний парень успел поймать ее за плечо и прижать к камню, девушка и парень рассмеялись.

«Бездна» открылась.

И это было хорошо.

«Бездна», узнаваемая сценография Мартина, минималистические декорации, фанатичный Орлов, потерянный Энслин, Веслов видел сотню постановок, однако Амфитеатр Лунной базы смог.

«Бездну» давали при естественной лунной гравитации.

AG-генераторы отключены, что придавало постановке…

Пожалуй, гравитация даже меньше лунной, девушка АЛТ едва не взлетела.

«Протяженность».

На теплом лунном базальте. Мысли, оттенки, впечатления, Веслов достал блокнот и едва его не упустил, похоже, реостаты генераторов переложили на реверс-режим, тяготение было гораздо слабее фактического. Веслов записал в блокнот «протяженность» и тут же добавил «гулкую», задумался, вычеркивать не стал, движения актеров в зоне низкой гравитации были неестественны, одинаковы, начинались словно сильно заранее, продолжались дольше положенного, повторялись, как эхо. Это придавало постановке странное качество, отмеченное Весловым с первых минут…

«Смысловая неоднородность».

Герои отставали от реплик, актеры – от персонажей, течение спектакля то растягивалось, то сжималось, начинало ходить по кругу, Веслов опаздывал, привычные сцены менялись, «дискретность, как агапэ».

Постепенно количество искажений, отставаний, разрывов складывалось в качество, «вязкость», записал Веслов.

Герои замедлялись, отвечали на реплики с запозданием, общались с пустотой, смеялись в пустоту, натыкались на колонны, запутывались в невидимых сетях, смотрели вверх. Короткое время Веслов не мог понять – это было просчетом неопытного постановщика, попытавшегося связать «Бездну» с пониженной гравитацией, или что-то случилось с самой «Бездной», уставшей бесчисленными постановками, но постепенно Веслов начал догадываться.

Герои говорили, но что-то происходило с речью, она качалась от бормотанья к неразличимому шепоту, движения губ убегали от звука, звуки слипались друг с другом, и вот звук исчез вовсе. Герои говорили тишиной и в тишину.

И вот.

Постановки, которые он посещал прежде, и новая «Бездна» лунного Амфитеатра сплавились в его голове, Веслов увидел. Режиссер говорил со зрителем не напрямую, а отталкиваясь от предыдущих, причем от нескольких сразу, они сливались в симфонию, мерцали, «недостаточность эмпатии реципиента», записал Веслов, подумав, исправил на «опережающая вязкость действия», «зыбучая безысходность провала».

Это была, определенно, лучшая «Бездна», Веслов подумал, что эта постановка могла потягаться с постановкой самого Мартина, самой первой, катастрофической и прекрасной, однако перед началом второго акта в зал вошла – Веслов мгновенно узнал квадратный затылок, синюю юбку с обилием ленточек, вязаную оранжевую торбу на боку – Люта, и громкий голос.

Люта, загадай желание.

Веслов уронил карандаш.

Не плачь, Игебод.

Веслову показалось, что карандаш громыхнул, но Люта не обернулась, Веслов достал сменный, Люта, конечно, услышала. Веслов не сомневался, что звук падения карандаша услышан. Впрочем, скорее всего, Люта наметила его заранее, задолго до спектакля, может, еще до шаттла, на Земле.

Второй акт.

Станция «Дельфт» готовилась к великому броску. Над сценой переливался прозрачный до невидимости пузырь, поблескивавший на свете бордовым; в конце первого акта пузырь собрался из теней, из тяжелого воздуха, все же лунное гало, пузырь повис над миром и не растаял, жил, крадучись, опускался на плечи актеров, садился на сцену, протягивался поперек, разделяя, распадался на искры, жгучие, тающие.

Постановка, находки, мысль, образы Орлова и Энслина, ожидание последней сцены, прекрасной, великой, «гуттаперчивая искренность», записал Веслов и тут же обвел пульсирующей, как электрический разряд, каймой, рассудив, что гуттаперчивая искренность, пожалуй, слишком, лучше «дискретная моторика формы».

Что тоже плохо.

Веслов и грусть, Веслов понял – сегодня с ним неудача, спектакль оказался хорош, а все, что приходило со стороны Веслова, было плохо, хуже чем плохо: средне, не годилось, не соответствовало, не держало масштаб, нелепый хаул.

Люта разговаривала с лохматым юношей.

Веслов захотел незаметно удалиться, хотя очень любил финал «Бездны», бежал бы, если бы не сомневался в бесполезности этого шага. Веслов был уверен, что Люта действительно давно заметила его присутствие, и, стоит сделать движение к выходу, Люта непременно обернется с ехидной улыбкой, и…

Веслов не любил Люту. Еще в школе ему казалось, что Люту обжалили пчелы, лицо у Люты было припухшее, а глаза следили из щелочек, и не поймешь.

«Органическая невозможность волшебства», волшебство расслоилось, в пену.

«Эстетическая катаракта», волшебство испарилось, плоть его, лишенная жизни и влаги, истлела, «сердечная недостаточность», «эмпатическое обезвоживание», «эстетические протрузии».

«Протрузии», хихикнув, вычеркнул, «ортогональное бессилие» вычеркнул, фиаско.

Настрой сбился, мультипликация окончательно прервалась, сознание, искаженное присутствием Люты, продуцировало калек и уродцев.

«Спонтанный делирий». Скверное, Веслов упустил настроение. Плохо.

Остаток спектакля был испорчен, Веслов смотрел в затылок Люты. Каким-то непостижимым образом этот затылок соответствовал происходящему на сцене, «ложноположительный инсайт», и это было безобразнее всего, катастрофа.

Коммандер Орлов писал письмо, последняя сцена. Орлов всегда пишет письмо, никто не знает кому: сыну, оставшемуся на Земле, товарищам, синхронным физикам, Мировому Совету, землянам. Тихо. Снег, над сценой и залом начинают медленно падать звезды, таять в снег.

bannerbanner