Узловые

– Дамир.

Он обернулся. Его лицо – знакомое до последней морщинки, до родинки над левой бровью – было усталым. Не злым, не обиженным. Просто усталым, как у человека, который ехал десять часов и не спал ни минуты.

– Лейла. – Он поставил чемодан на пол. – Ты не отвечала на звонки.

– Я была занята.

– Три дня.

Она не ответила. Что тут скажешь? Три дня она провела с Вебером и Юном, планируя эксперимент, проверяя расчёты, споря о параметрах. Телефон лежал в номере – выключенный, забытый, ненужный.

– Мира плакала, – сказал Дамир. Не с упрёком – просто констатируя факт. – Думала, что с тобой что-то случилось. Я сказал ей, что ты в порядке. Что просто работаешь.

– Так и есть.

– Да? – Он сделал шаг к ней. – И как долго это будет продолжаться? Неделю? Месяц? Год?

– Я не знаю.

– Ты никогда не знаешь. – Дамир вздохнул. – Двадцать лет, Лейла. Двадцать лет я слышу «не знаю» и «скоро» и «ещё немного». И каждый раз верю.

Она молчала. За его спиной – стеклянные двери, осенний свет, прохожие на улице. Обычный мир, который продолжал существовать, пока они стояли здесь, между чемоданом и рецепцией.

– Пойдём, – сказала она наконец. – Поговорим наверху.

Номер был маленьким – кровать, стол, окно с видом на парковку. Лейла села на край кровати. Дамир остался стоять, прислонившись к стене.

– Расскажи мне, – сказал он. – Что здесь происходит. Почему ты не можешь уехать.

Она смотрела на него – на это лицо, которое любила двадцать лет, на эти руки, которые держали её в бессонные ночи, на эти глаза, которые видели её такой, какой она была. Не учёным. Не гением. Просто женщиной с проблемами, которая иногда забывала есть.

Как объяснить?

– Мы нашли кое-что, – начала она. – В данных коллайдера. Структуру. Паттерн. Что-то, чего там быть не должно.

– Ты находила паттерны и раньше. – Голос Дамира был мягким, без осуждения. – Пять лет назад. Помнишь, чем это закончилось?

Она помнила. Статья о сигнатурах дискретности. Насмешки коллег. Отстранение от проекта. Месяцы депрессии, когда она не могла встать с кровати.

– Это другое.

– Ты говорила то же самое тогда.

– Нет. – Лейла покачала головой. – Тогда я была одна. Тогда никто не видел того, что видела я. А теперь… – Она замялась. – Теперь есть другие. Вебер. Юн. Они тоже видят.

– Или они видят то, что ты им показала.

Слова ударили – не больно, но точно. Дамир всегда умел это – находить уязвимое место, не желая ранить.

– Может быть, – признала она. – Может быть, я снова ошибаюсь. Может быть, это апофения, как говорят врачи. Но я должна проверить.

– Почему?

– Потому что если я права…

– А если нет? – Дамир отошёл от стены. Сел рядом с ней на кровать. – Лейла, послушай меня. Я не учёный. Я инженер. Я строю электростанции, а не теории. Но я знаю одно: ты разрушаешь себя.

– Я в порядке.

– Нет. – Он взял её руку. Его ладонь была тёплой, шершавой от работы. – Посмотри на себя. Ты похудела на пять килограммов за две недели. У тебя круги под глазами. Ты не спишь, не ешь, не отвечаешь на звонки. Это не «в порядке». Это… – Он замолчал.

– Что?

– Это как тогда, – сказал он тихо. – После статьи. Когда ты лежала в кровати и смотрела в стену. Когда я боялся оставить тебя одну.

Лейла вспомнила. Те месяцы были тёмными – не чёрными, а именно тёмными, как комната с задёрнутыми шторами. Она существовала, но не жила. Дышала, но не чувствовала воздуха.

– Это другое, – повторила она.

– Это всегда другое. – Дамир сжал её руку. – Но результат один. Ты исчезаешь. Растворяешься в своих паттернах. А мы с Мирой остаёмся одни.

Она познакомилась с ним двадцать три года назад, в Алматы, на конференции по энергетике.

Лейла была там случайно – подруга позвала, сказала, что будет скучно, что нужна компания. Она согласилась, потому что не умела отказывать. Сидела в заднем ряду, слушала доклады о турбинах и трансформаторах, рисовала уравнения на полях программки.

Он подошёл в перерыве. Высокий, с широкой улыбкой, с чашкой кофе в каждой руке.

– Вам, кажется, скучно, – сказал он. – Может, это поможет?

Она взяла чашку. Их пальцы соприкоснулись – мимолётно, почти незаметно.

– Спасибо.

– Дамир. – Он протянул руку. – Дамир Нурманов. Инженер.

– Лейла Ахметова. Физик.

– Физик? – Он поднял бровь. – Что физик делает на конференции по энергетике?

– Скучает.

Он рассмеялся. Смех был громким, заразительным – несколько человек обернулись.

– Тогда позвольте развлечь вас, – сказал он. – Я знаю отличное место недалеко отсюда. Плов, лагман, зелёный чай. Гораздо интереснее турбин.

Она должна была отказаться. У неё была работа, диссертация, эксперименты. Не было времени на обеды с незнакомыми инженерами.

– Хорошо, – сказала она.

И это «хорошо» изменило всё.

Они поженились через год. Скромная свадьба – родители, друзья, маленький ресторан в центре Алматы. Лейла была в белом платье, которое выбрала мать. Дамир – в костюме, который был ему чуть велик.

– Ты уверена? – спросил он перед церемонией. Они стояли в коридоре, и его руки дрожали – он пытался это скрыть, но она заметила.

– В чём?

– Во мне. – Он посмотрел ей в глаза. – Я не учёный, Лейла. Я не понимаю твоих уравнений. Не знаю, что такое квантовая гравитация. Я просто… инженер.

– И?

– И тебе может стать скучно. – Он отвёл взгляд. – Со мной. С нашей жизнью. Ты будешь думать о звёздах, а я – о проводах.

Лейла взяла его за руку. Сжала пальцы.

– Дамир, – сказала она, – я не хочу человека, который понимает мои уравнения. Я хочу человека, который понимает меня. А ты – единственный, кто пытается.

Он улыбнулся. Та самая улыбка – широкая, открытая, как степь под солнцем.

– Тогда пойдём, – сказал он. – Нас ждут.

И они пошли, и сказали «да», и всё было правильно – в тот момент, в тот день, в ту жизнь.

Мира родилась через три года. Маленькая, сморщенная, с чёрными глазами и криком, который заполнял всю палату.

Лейла держала её на руках и ничего не чувствовала.

Не радость. Не любовь. Не ту мгновенную связь, о которой говорили другие матери. Только усталость и странное онемение, как будто что-то внутри отключилось.

– Это нормально, – сказала акушерка. – Гормоны. Стресс. Дайте себе время.

Лейла кивнула и не поверила.

Время шло, а связь не появлялась. Она кормила дочь, меняла пелёнки, вставала по ночам на крик – делала всё, что должна была делать. Но чувства оставались за стеклянной стеной. Она видела их, но не могла прикоснуться.

Дамир заметил первым.

– Ты в порядке? – спросил он однажды ночью. Мира спала в кроватке, и в комнате было тихо – та особая тишина, которая бывает только когда ребёнок наконец уснул.

– Да.

– Нет. – Он сел рядом с ней. – Ты не в порядке. Ты смотришь на неё так, как смотришь на данные. Анализируешь. Но не… – Он замялся. – Не любишь?

– Я люблю её, – сказала Лейла. Слова звучали механически, как заученная формула.

– Знаю, что любишь. – Дамир взял её за руку. – Но ты не чувствуешь этого. Верно?

Она не ответила. Не могла.

– Мы найдём помощь, – сказал он. – Врачей, психологов. Что угодно. Ты не одна, Лейла. Мы справимся.

И они справились – как-то. Терапия, лекарства, долгие разговоры ночами. Связь появилась – медленно, постепенно, как рассвет. Не та мгновенная молния, о которой писали в книгах, но что-то настоящее. Что-то, что росло.

Но стеклянная стена осталась. Тоньше, прозрачнее, почти невидимая. Но осталась.

Мира росла, и Лейла пыталась быть хорошей матерью.

Она читала книги о воспитании, соблюдала режим, водила дочь на развивающие занятия. Делала всё правильно – по крайней мере, так казалось со стороны.

Но были моменты.

Мира показывала рисунок – яркий, детский, с кривым солнцем и синей травой.

– Смотри, мама! Это ты!

И Лейла смотрела, и видела линии, пропорции, цветовые соотношения. Анализировала, как анализировала всё. И говорила:

– Красиво, милая.

Но Мира чувствовала что-то. Дети всегда чувствуют.

– Тебе не нравится, – говорила она. Не спрашивала – утверждала.

– Нравится.

– Нет. – Большие глаза, полные чего-то, что Лейла не могла назвать. – Ты смотришь, но не видишь.

И Лейла не знала, что ответить.

Работа забирала всё.

Лейла защитила диссертацию, получила должность, начала публиковать статьи. Её имя появлялось в журналах, на конференциях, в списках грантов. Она была успешна – по всем объективным меркам.

Но успех требовал времени. Бесконечного времени.

Она уходила рано и возвращалась поздно. Брала работу домой – ноутбук на кухонном столе, распечатки на диване, уравнения на полях детских книжек. Была рядом – физически – но не присутствовала.

Дамир справлялся. Он всегда справлялся. Готовил завтраки, отводил Миру в школу, помогал с уроками, укладывал спать. Делал то, что должна была делать она.

– Мне жаль, – говорила Лейла, когда замечала. – Я знаю, что это нечестно.

– Это наша жизнь, – отвечал он. – Я выбрал её.

Но иногда она ловила его взгляд – в момент, когда он думал, что она не смотрит. И в этом взгляде было что-то, что она не могла – или не хотела – назвать.

Статья о сигнатурах дискретности стала точкой перелома.

Лейла работала над ней год. Анализировала данные LHC, искала закономерности, которые другие не замечали. Верила – нет, знала, – что нашла что-то важное.

Коллеги не согласились.

«Апофения», – написал один рецензент. «Классический случай парейдолии в научных данных».

«Автор видит паттерны там, где их нет», – написал другой. «Рекомендуется консультация с психиатром».

Статью опубликовали – в маленьком журнале, без особого резонанса. Но слухи распространились. Лейла Ахметова, которая видит призраков в данных. Лейла Ахметова, которой нельзя доверять.

Её отстранили от проекта. Не уволили – формально всё было корректно – но отодвинули. Дали работу, которая никому не была нужна. Сослали в академическое чистилище.

И тогда она сломалась.

Не сразу. Не в один день. Медленно, как трещина расползается по стеклу. Сначала – бессонница. Потом – невозможность встать с кровати. Потом – пустота, которая заполняла всё.

Дамир был рядом. Он брал отпуска, объяснял Мире, что мама болеет, держал семью на плаву. Не жаловался. Не упрекал. Просто был.

– Ты выберешься, – говорил он. – Ты сильная. Сильнее, чем думаешь.

И она выбралась – через месяцы терапии, через таблетки и разговоры, через медленное, болезненное возвращение. Вернулась к работе, к жизни, к семье.

Но что-то изменилось. Что-то, что нельзя было вернуть назад.

Теперь, в маленьком номере женевской гостиницы, всё повторялось.

Дамир сидел рядом с ней на кровати, и его рука держала её руку, и за окном темнело, и она понимала: он прав. Она снова исчезает. Растворяется в паттернах.

– Я не могу уехать, – сказала она. – Не сейчас.

– Почему?

Как объяснить? Как рассказать о структуре в данных, о следе несуществующего, о карте, которая была языком? Как сказать: «Я нашла что-то, что может изменить всё» – и не прозвучать сумасшедшей?

– Потому что это важно, – сказала она. – Важнее всего, что я делала раньше.

– Важнее семьи?

Вопрос висел в воздухе – тяжёлый, неизбежный. Она слышала его раньше. Много раз. И каждый раз не знала, что ответить.

– Это не «или-или», – сказала она. – Я могу любить вас и делать свою работу.

– Можешь. – Дамир кивнул. – Но делаешь ли?

Она молчала.

– Лейла, – продолжил он, – я не прошу тебя выбирать между мной и наукой. Я знаю, что проиграю. Я проигрывал двадцать лет. Но я прошу тебя… – Он сглотнул. – Я прошу тебя увидеть нас. Не данные, не паттерны, не структуры. Нас. Меня и Миру. Людей, которые тебя любят.

Она смотрела на него – на морщины вокруг глаз, на седину в волосах, на руку, которая держала её руку. Этот человек был с ней двадцать лет. Терпел её одержимость, её депрессии, её отсутствие. Любил её такой, какой она была – со всеми трещинами и острыми краями.

– Я вижу тебя, – сказала она. – Я всегда тебя вижу.

– Нет. – Он покачал головой. – Ты видишь паттерн. «Муж». «Семья». «Нормальная жизнь». Но ты не видишь меня. Человека. Дамира. Того, кто просыпается в пять утра, потому что не может спать, когда тебя нет рядом.

Что-то дрогнуло внутри неё. Маленькая трещина в стеклянной стене.

– Дамир…

– Нет, подожди. – Он встал. Подошёл к окну. Его силуэт чернел на фоне вечернего неба. – Я должен сказать тебе кое-что. То, чего никогда не говорил.

Она ждала.

– Когда мы познакомились, – начал он, – я влюбился в твои глаза. Не в цвет, не в форму – в то, как ты смотрела. На всё. На людей, на предметы, на мир. Как будто видела что-то, чего другие не замечают. Что-то… – Он поискал слово. – Что-то важное.

– И?

– И я думал: если я буду рядом с ней, я тоже увижу. – Он обернулся. – Глупо, да? Инженер, который надеялся научиться видеть как физик.

– Это не глупо.

– Глупо. – Он улыбнулся – криво, без веселья. – Потому что я так и не научился. Двадцать лет – и я всё ещё вижу только провода и турбины. А ты… ты видишь структуру Вселенной. Или думаешь, что видишь.

– Дамир, я…

– Я не закончил. – Он сделал шаг к ней. – Я любил тебя за твой взгляд. Но теперь… теперь я боюсь его. Потому что ты смотришь сквозь нас. Сквозь меня, сквозь Миру, сквозь всё, что реально. В поисках чего-то, чего может не существовать.

Слова висели в воздухе. Лейла чувствовала их вес – тяжёлый, почти физический.

– Ты думаешь, я сумасшедшая, – сказала она.

– Нет. – Он покачал головой. – Я думаю, ты – гений. Но гении… – Он замолчал.

– Что?

– Гении часто одиноки. – Его голос был тихим. – Потому что видят то, чего другие не видят. И не могут объяснить. И уходят всё дальше, в свои миры, пока не исчезают совсем.

Лейла встала. Подошла к нему. Положила руку на его плечо – жест, который когда-то был естественным, а теперь требовал усилия.

– Я не исчезну, – сказала она.

– Обещаешь?

Она хотела сказать «да». Хотела дать ему то, что он хотел услышать. Но ложь застряла в горле.

– Я постараюсь, – сказала она вместо этого.

Дамир закрыл глаза. На секунду он выглядел старым – старше своих сорока четырёх лет.

– Это лучшее, что ты можешь дать? – спросил он.

– Да.

Он открыл глаза. Посмотрел на неё – долго, пристально, как будто пытался запомнить.

– Тогда я остаюсь, – сказал он.

– Что?

– Я остаюсь здесь. С тобой. – Он взял её за руки. – Не потому что верю в твои паттерны. Не потому что понимаю твою работу. А потому что не могу оставить тебя одну. Не снова.

Он поселился в соседнем номере. Лейла предлагала жить вместе, но он отказался.

– Тебе нужно пространство, – сказал он. – Для работы. Для мыслей. Я буду рядом, но не на пути.

Она не спорила. Знала, что он прав.

Дни потекли странно – размеченные работой и краткими встречами. Утром она спускалась в серверную с Вебером. Днём – обсуждала с Юном детали эксперимента. Вечером – ужинала с Дамиром в маленьком кафе около гостиницы.

Он не спрашивал о работе. Не требовал объяснений. Просто был рядом – молчаливый, надёжный, как каменный причал в штормовом море.

– Как Мира? – спрашивала она каждый вечер.

– Скучает. – Он пожимал плечами. – Но понимает. Она уже взрослая.

– Ей семнадцать.

– Достаточно взрослая, чтобы понимать, что мама – сумасшедший учёный.

Он говорил это с улыбкой, но Лейла слышала что-то под словами. Горечь? Смирение? Она не могла определить.

– Дамир…

– Всё в порядке. – Он накрыл её руку своей. – Правда. Мира знает, что ты её любишь. Просто… по-своему.

По-своему, – подумала Лейла. Такое мягкое слово для такой жёсткой правды.

Однажды вечером он спросил:

– Расскажи мне. О том, что вы нашли. Просто – как для инженера.

Они сидели в номере, на кровати, как много лет назад – когда были молодыми и ещё верили, что всё возможно.

– Это сложно, – сказала она.

– Попробуй.

Лейла помолчала. Как объяснить петлевую квантовую гравитацию человеку, который проектирует электростанции?

– Представь… – начала она. – Представь, что пространство – это ткань. Не пустота, а именно ткань. Сотканная из очень маленьких нитей.

– Насколько маленьких?

– Меньше атома в столько же раз, во сколько атом меньше Солнца. Или ещё меньше.

Дамир присвистнул.

– И вот эта ткань, – продолжила она, – она не просто существует. Она… работает. Как компьютер. Вычисляет что-то. Постоянно, везде, в каждой точке.

– Вычисляет что?

– Саму себя. Свою структуру. Свои правила. – Лейла подбирала слова. – Это как… как река, которая одновременно вода и русло. Которая сама решает, куда течь.

– И вы нашли эту… ткань?

– Мы нашли след. – Она вспомнила слова Юна. – Как отпечаток ноги на песке. Что-то оставило его – в данных коллайдера. Структуру, которой там быть не должно.

– Что оставило?

– Не знаю. – Она покачала головой. – Может быть, сама ткань. Может быть, что-то в ней. Паттерны, которые… живут на этом уровне.

Дамир молчал. Она видела, как он пытается осмыслить – и не может. Это было нормально. Она сама не была уверена, что понимает.

– И что вы собираетесь делать? – спросил он наконец.

– Эксперимент. – Лейла сделала глубокий вдох. – Мы нашли… карту. Или инструкцию. Что-то, что показывает, как говорить с этой тканью. Как создать изменение в ней.

– Изменение?

– Да. – Она замялась. – Не знаю, какое. Может быть, просто рябь на воде. Может быть… что-то большее.

Дамир смотрел на неё. В его глазах было что-то, чего она не видела раньше. Не страх – что-то глубже.

– И ты не знаешь, что произойдёт?

– Нет.

– Но всё равно хочешь попробовать?

– Да.

Он встал. Подошёл к окну. Его спина была напряжённой, как перед ударом.

– Лейла, – сказал он, не оборачиваясь, – ты понимаешь, как это звучит?

– Понимаю.

– Ты собираешься провести эксперимент, последствия которого неизвестны. Играть с чем-то, что вы не понимаете. И ты говоришь мне это так, как будто речь идёт о… о починке тостера.

– Это не починка тостера.

– Я знаю! – Он обернулся. Его голос был громче, чем обычно. – Я знаю, что это не тостер. В том и проблема. Ты говоришь о вещах, которые… которые могут изменить всё. Или уничтожить всё. И ты так спокойна.

– Я не спокойна.

– Нет? – Он сделал шаг к ней. – Тогда почему твои руки не дрожат? Почему твой голос ровный? Почему ты выглядишь так, как будто обсуждаешь погоду?

Лейла посмотрела на свои руки. Они были неподвижны – как всегда.

– Потому что я… – Она замолчала.

– Потому что ты хочешь этого, – закончил Дамир. – Не боишься – хочешь. Узнать, что там. Открыть дверь. Заглянуть за занавес. Неважно, что за ним.

Она не ответила. Потому что он был прав.

– Вот чего я боюсь, – сказал он тихо. – Не твоих паттернов. Не твоих структур. Тебя. Того, что ты готова сделать ради знания.

Ночью она не спала.

Лежала в темноте, глядя в потолок, и думала о словах Дамира. Ты готова сделать ради знания. Что она готова сделать? На что согласна?

Она вспомнила Миру – маленькую, с кривым солнцем на рисунке. «Ты смотришь, но не видишь». Семнадцать лет назад. А сейчас – та же девочка, только выше и с телефоном вместо карандаша. Та же обида в глазах? Или уже нет – уже смирение, уже привычка?

Я люблю её, – подумала Лейла. – Я люблю их обоих. Но люблю ли я их достаточно?

Вопрос без ответа. Её любимый вид вопросов.

Она встала. Подошла к окну. Ночной город лежал внизу – огни, тени, паттерны.

Везде паттерны, – подумала она. – В данных, в звёздах, в человеческих отношениях. Всё – структура. Всё – информация.

Но что это значит – любить? Есть ли паттерн для любви?

Она не знала. Никогда не знала.

На следующий день Вебер сообщил: эксперимент готов.

– Мы можем запустить его через три дня, – сказал он. – Все параметры настроены. Детекторы откалиброваны. Осталось только…

– Что?

– Решиться.

Лейла стояла в его кабинете – среди графиков, мониторов, следов бессонных ночей. Юн был здесь же – молчаливый, с тенями под глазами.

– Я решилась, – сказала она.

– Уверены? – Юн посмотрел на неё. – Мы до сих пор не знаем, что произойдёт. Карта может вести в никуда. Или куда-то, откуда нет возврата.

– Знаю.

– И всё равно?

– И всё равно.

Вебер и Юн переглянулись. Что-то прошло между ними – молчаливый разговор, который Лейла не могла прочитать.

– Хорошо, – сказал Вебер наконец. – Тогда через три дня. Будьте готовы.

Она рассказала Дамиру тем вечером.

– Три дня, – повторил он. Его лицо было бледным. – И ты не знаешь, что будет.

– Нет.

– Но всё равно пойдёшь.

– Да.

Он молчал. За окном темнело, и тени в комнате удлинялись.

– Я хочу быть там, – сказал он вдруг.

– Что?

– На эксперименте. – Он посмотрел ей в глаза. – Хочу видеть. Понять, что для тебя так важно.

– Это может быть опасно.

– Всё может быть опасно. – Он пожал плечами. – Я каждый день работаю с высоким напряжением. Риск – часть жизни.

– Это другое.

– Нет. – Он взял её за руку. – Это то же самое. Ты делаешь то, во что веришь. Я хочу быть рядом, когда ты это делаешь.

Лейла смотрела на него – на этого человека, который двадцать лет был её якорем. Который не понимал её работу, но любил её. Который боялся за неё, но не мешал.

– Почему? – спросила она.

– Потому что ты – моя жена. – Он сжал её пальцы. – И если ты собираешься открыть дверь в неизвестность, я хочу держать тебя за руку.

Что-то дрогнуло в ней – там, за стеклянной стеной. Что-то тёплое и острое одновременно.

– Хорошо, – сказала она. – Ты будешь там.

Три дня прошли быстро.

Лейла работала – проверяла расчёты, уточняла параметры, спорила с Вебером о деталях. Юн приходил каждый вечер, приносил новые мысли о «грамматике», рисовал схемы на салфетках.

Дамир был рядом – молчаливый, внимательный. Не мешал. Просто присутствовал.

Однажды он спросил:

– Ты боишься?

Они сидели в кафе, и за окном шёл дождь, и мир казался серым и размытым.

– Нет, – сказала она.

– Совсем?

– Совсем.

Он смотрел на неё – долго, внимательно.

– Это странно, – сказал он. – Я бы боялся. Любой нормальный человек боялся бы.

– Может, я ненормальная.

– Может. – Он улыбнулся. – Но я всё равно тебя люблю.

Лейла не ответила. Но что-то внутри неё – там, за стеной – дрогнуло снова.

Накануне эксперимента она позвонила Мире.

– Мам? – Голос дочери был удивлённым. – Ты звонишь?

– Да. – Лейла сидела на кровати в тёмном номере. – Хотела услышать твой голос.

Пауза. Она слышала дыхание дочери – знакомый звук, который когда-то был совсем другим. Когда-то Мира была маленькой и дышала часто, как птичка. Теперь – медленнее, ровнее. Взрослее.

– Как ты? – спросила Лейла.

– Нормально. Готовлюсь к экзаменам. – Ещё пауза. – Папа сказал, что вы там… что-то важное делаете.

– Да.

– Что именно?

Как объяснить? Как рассказать семнадцатилетней девочке о структуре пространства-времени, о следах несуществующего, о дверях, за которыми может быть всё или ничего?

– Исследование, – сказала Лейла. – Сложное. Но важное.

– Ты всегда так говоришь.

– Знаю.

Молчание. Лейла слышала, как Мира вздыхает – тот самый вздох, который она узнала бы из тысячи. Вздох человека, который привык ждать.

– Мам, – сказала Мира наконец, – можно спросить?

– Конечно.

– Ты… ты когда-нибудь жалела? Что выбрала науку?

Вопрос ударил – неожиданно, больно. Лейла не была готова.

– Я не выбирала между наукой и вами, – сказала она.

– Нет? – Голос Миры был мягким, без обвинения. – Мне иногда кажется, что выбирала. Каждый день. Каждый раз, когда уходила в лабораторию вместо того, чтобы остаться дома. Каждый раз, когда смотрела в монитор вместо того, чтобы смотреть на меня.

– Мира…

– Я не виню тебя, – перебила дочь. – Правда. Я просто… хочу понять. Что там такого? В твоих данных, в твоих паттернах. Что там такого, чего нет здесь?

Лейла молчала. Слова не шли – застревали где-то между сердцем и горлом.

– Мира, – сказала она наконец, – я люблю тебя. Ты это знаешь?

– Знаю. – Голос дочери дрогнул. – Просто иногда… иногда хочется, чтобы ты показывала это. Не словами. Присутствием.