Нодус: Протокол бездны

Рин слушала.

Потом стук стал тише. Реже. Удар. Тишина. Удар. Длинная тишина. Ещё удар – слабый, как будто рука устала, или как будто переборка деформировалась и стучать стало не обо что.

И – ничего.

Рин не знала, сколько прошло времени. Минута. Пять. Десять. Тишина на частоте 121.5 – белый шум, и ни одного удара.

Она не выключила канал. Не могла. Если выключит – значит, признает. Пока частота открыта – они могут постучать ещё раз. Ещё один удар. Ещё.

Юн связалась с ней через интерком:

– Рин. «Антей» – двенадцать километров. Корпус деформирован на семнадцать градусов. Герметичность – потеряна. Внутреннее давление – ноль.

Ноль. Внутреннее давление – ноль.

Рин выключила аварийный канал. Щелчок. Тишина другого рода – чистая, цифровая, без белого шума. Тишина, в которой не было ударов и не могло быть.

Она расстегнула ремни. Выплыла из кокпита. Поплыла по коридору «Архимеда» – мимо лаборатории Хасана, откуда не доносилось ни звука, мимо медотсека, откуда тянуло антисептиком и чьим-то стоном, мимо кают-компании, где кто-то из спасённых сидел, обхватив колени, и раскачивался – вперёд-назад, вперёд-назад, как маятник.

Она доплыла до обзорного купола. Села. Нет – зависла, держась за поручень. Смотрела в стекло.

«Антей» был виден невооружённым глазом – тёмная чёрточка на фоне звёзд, вращающаяся, деформированная, мёртвая.

Рин смотрела.

Все смотрели.

На «Архимеде» – Хасан у монитора, Кэл у телескопа, Юн за пультом связи, Мэй Линь между осмотрами спасённых. На «Цитадели» – Вяземская, Чен, весь мостик. На кораблях Helios – те, кто послал «Антей» к нодусу, те, кто утвердил манёвр, те, кто рассчитал траекторию и ошибся на полпроцента. Все три фракции – ISDA, COSS, Helios – смотрели на один экран. На одну точку. На одну смерть.

Потому что «Антей» достиг нодуса.

Рин видела это через стекло обзорного купола – и одновременно на экране, куда Юн вывела изображение с телескопа «Архимеда». Два ракурса: далёкий, где «Антей» был чёрточкой, и близкий, где он был кораблём.

Контакт. Точка, в которой нос «Антея» – или то, что осталось от носа, – коснулся невидимого объекта размером с кулак.

Рентгеновская вспышка. Экран телескопа залило белым – датчики перегрузились, защитные фильтры сработали с задержкой в четверть секунды. Четверть секунды Рин видела: белый свет. Чистый. Абсолютный. Как если бы вселенная моргнула.

Потом – изображение вернулось. Нос «Антея» – потемнел.

Это было первое, что она заметила. Не деформация, не разрушение, не взрыв. Потемнение. Металл обшивки, который был серебристо-серым – стандартный алюминиево-титановый сплав, каким покрывали все корабли – стал чёрным. Не обугленным, не закопчённым, а чёрным. Матовым. Глубоким. Как если бы металл перестал отражать свет.

Рин смотрела, и зона черноты расползалась.

Медленно. Не быстро – не взрыв, не пожар, не ничего из того, к чему готовит опыт. Медленно, как чернила в воде. От точки контакта – наружу, по корпусу, сантиметр за сантиметром. Рин видела: граница между металлом и чернотой была чёткой, как лезвие. По одну сторону – корабль. По другую – что-то, что перестало быть кораблём.

Поверхность в зоне контакта менялась. Не плавилась – Рин знала, как выглядит расплавленный металл в космосе: шарики, капли, яркие от жара. Это было другое. Поверхность расплывалась. Теряла текстуру. Заклёпки, швы, стыки панелей – всё это растворялось, как рисунок на стекле, по которому провели мокрой рукой. Металл не тёк – он уплотнялся. Становился чем-то другим. Чем-то, что было плотнее стали и темнее ночи.

Странная материя. Каталитическая конверсия.

Рин знала термин – Хасан объяснял, в одном из тех монологов, которые она слушала и не слышала, потому что формулы не имели отношения к штурвалу. Сейчас – имели. Сейчас формулы происходили перед её глазами.

Зона черноты ползла по корпусу «Антея» со скоростью, которую Рин прикинула: два сантиметра в минуту. Может, чуть быстрее. Десятиметровый корабль. Два сантиметра в минуту. Шесть часов – и весь корпус.

Шесть часов.

Рин смотрела. Не могла отвернуться. Как не могла отключить аварийный канал, пока стучали. Потому что отвернуться – значит признать. А пока смотришь – ещё есть иллюзия, что можешь что-то сделать. Что можно было что-то сделать. Что лопнувший шов – не лопнувший шов.

Час. Два. Три.

Чернота поглотила нос, перешла на мидель. Грузовой шлюз – тот самый, через который восемь человек прыгали в пустоту – потемнел, расплылся, перестал быть шлюзом. Радиаторы – те, что ещё держались – исчезли, как леденцы в горячей воде. Иллюминаторы – один за другим – стали частью чёрной поверхности: стекло, титан, уплотнитель – всё превращалось в одно и то же. В странную материю. В нодус.

На четвёртом часу Рин увидела контур. Последний иллюминатор сектора два – тот, через который мигал фонарик. Чернота приближалась к нему с двух сторон, как челюсти. Стекло ещё блестело – крошечный овал света в расползающейся тьме. Рин смотрела на этот овал и думала: за ним стучали. За ним кто-то стучал и перестал. За ним – или внутри – были три человека, которые уже не были людьми, потому что давление упало до нуля час назад и тела промёрзли до минус ста в первые минуты. Но рядом с ними – или внутри них – по-прежнему были атомы: углерод, водород, кислород, азот, кальций, железо. Те же атомы, из которых состоят звёзды. Те же атомы, из которых состоит нодус.

Рин смотрела, как чернота сомкнулась над иллюминатором. Овал света – маленький, упрямый, как последний вздох – сжался, мигнул и погас.

На «Архимеде» было тихо. Рин не слышала ни звука – ни голосов, ни шагов, ни даже гула вентиляции. Как будто корабль тоже смотрел и тоже молчал.

Через пять с половиной часов от «Антея» не осталось ничего, что было бы похоже на корабль. На поверхности нодуса – если у шарика размером с кулак была поверхность – виднелся наплыв. Бесформенный, вытянутый, чёрный, как всё остальное. Новый слой странной материи, идеально интегрированный в решётку. Четыре тысячи двести тонн стали, алюминия, меди, стекла, пластика. И три человека.

Масса нодуса увеличилась на 0.003%.

Юн озвучила цифру – тихо, механически, как читают некрологи.

Тишина на всех каналах связи. Ни один из двадцати семи кораблей трёх фракций, висевших на разных орбитах вокруг Нодуса-4, не передал ни слова. Ни комментария. Ни соболезнования. Ни обвинения. Все видели. Все смотрели шесть часов. Этого было достаточно.

Рин встала. Нет – отцепилась от поручня. Поплыла по коридору. Медотсек.

Мэй Линь была там – за занавеской, отделяющей рабочую зону от койки. Рин отодвинула занавеску. Мэй Линь обернулась – и по её лицу Рин поняла, что та тоже смотрела. Красные глаза. Но руки – спокойные. Руки Мэй Линь всегда были спокойнее лица.

– Давай посмотрим, – сказала Мэй Линь. Ритуал. Голос – ровный, как кардиограмма мёртвого. – Руки.

Рин вытянула руки. Она не сразу поняла, зачем, – потом посмотрела. Пальцы были белыми. Не от напряжения – от холода. Термоконтур скафандра в третьем рейсе работал с перебоями – на правой руке перчатка не прогревалась последние двадцать минут полёта. Обморожение. Первая степень – может быть, вторая. Рин не почувствовала. Она не чувствовала ничего уже шесть часов.

Мэй Линь взяла её руки. Тёплые пальцы Мэй Линь – на белых, онемевших пальцах Рин. Осторожно. Профессионально. Но – на секунду дольше, чем нужно. Мэй Линь держала её руки и не отпускала, и в этом «не отпускала» было всё, что не помещалось в слова.

Потом – антисептик, мазь, бинт. Молча. Мэй Линь бинтовала, Рин сидела. Тишина медотсека – белые стены, запах спирта, тихое гудение анализатора. За переборкой – голоса спасённых, приглушённые. Кто-то плакал. Кто-то молчал. Кто-то – тот, который раскачивался в кают-компании – всё ещё раскачивался.

Рин молчала.

Десять минут. Мэй Линь закончила бинтовать. Посмотрела на неё – тем взглядом, в котором был вопрос, который она не задала, потому что знала, что ответа не будет. Мэй Линь не говорила «ты в порядке?». Мэй Линь не говорила «это не твоя вина». Мэй Линь сидела рядом и ждала.

Рин открыла рот. Закрыла. Десять минут тишины – впервые. Впервые в этом романе, впервые за четыре года совместной работы, впервые за всё время, что Мэй Линь знала Рин Ортегу – молчала. Рин, которая не могла замолчать после стресса. Рин, которая несла вслух всё подряд – технические показания, обрывки испанского, бессмысленные фразы. Рин – молчала.

И когда она заговорила, голос был такой, какого Мэй Линь не слышала: ровный, пустой, как белый шум на мёртвой частоте.

– Я слышала, как они стучали.

Пауза. Длинная. Мэй Линь не двигалась.

– А потом оно их съело.

Глава 7: Долг

«Цитадель», окрестности Нодуса-4. День 36

Видеозапись длилась шесть часов, но Вяземская смотрела её в ускоренном режиме – двенадцать минут. Потом – ещё раз, на нормальной скорости, с первой минуты контакта. Потом – третий раз, с момента, когда на корпусе «Антея» появилось первое тёмное пятно.

На третий раз она поймала себя на том, что считает. Не секунды – иллюминаторы. Четыре по левому борту, видимых на записи. Сначала три светились – аварийное освещение, оранжевое, пульсирующее. Потом два. Потом один. На отметке три часа двенадцать минут последний иллюминатор погас, и корпус в том месте уже не был корпусом – он был чем-то другим, матово-чёрным, плотным, как будто металл решил стать камнем.

Вяземская остановила запись. Кадр застыл: обрубок корабля, вмятый в поверхность нодуса, контуры ещё угадываются – рёбра шпангоутов, изгиб носовой секции, – но всё это уже не имело имени. Не корабль. Не обломок. Наплыв. Так это назвали в первом рапорте ISDA, и слово прижилось, потому что лучшего не нашлось.

Она закрыла файл. Экран мигнул, вернулся к стандартной тактической развёртке: три цветных маркера у одной точки, Нодус-4 по центру, орбитальные параметры в столбцах справа. Синий – «Цитадель». Зелёный – «Архимед», ISDA. Красный – два эскортных корабля Helios, «Корвус» и «Сильван».

Три фракции, одна точка. Как крысы в банке.

Она потёрла переносицу. Часы на стене тикали – механические, швейцарские, подарок мужа к десятилетию службы. Муж давно ушёл. Часы остались. Они тикали одинаково при любых обстоятельствах, и в этом было что-то, за что Вяземская их ценила больше, чем за точность.

Интерком щёлкнул.

– Коммодор, Чен. Разрешите?

– Давайте.

Дверь каюты отъехала в сторону, впуская свет коридора – резкий, белый, после полумрака рабочего стола. Лейтенант-коммандер Чен шагнул внутрь, и дверь закрылась за ним с мягким шипением уплотнителей. Он держал планшет в левой руке, правой придерживал магнитную кружку, из которой тянулся пар. Чай. Чен пил чай в любой обстановке – привычка, о которой он никогда не говорил и которую никто не комментировал, потому что у каждого на борту были свои ритуалы, и чужие ритуалы трогать не полагалось.

– Данные по приливной зоне. Обновлённые.

Он протянул планшет. Вяземская взяла, пробежала глазами первую строку. Вторую. Вернулась к первой.

– Три процента.

– Три и две десятых, если точнее. Радиус зоны критических приливных сил – был сто двенадцать километров, стал сто пятнадцать и шесть. Зона операционного ограничения – двести двадцать три на двести тридцать. Всё пересчитано, навигационные карты обновлены. Готово.

Вяземская посмотрела на цифры. Три процента. Казалось бы – ничто. Три процента от ста двенадцати километров – три с половиной километра. Расстояние, которое пешком можно пройти за сорок минут. Расстояние, которое в приливном поле Нодуса-4 означало разницу между безопасным дрейфом и началом деформации корпуса.

– Обломки?

– Нет, – сказал Чен. И сделал паузу, которую Вяземская за четыре года совместной службы научилась отличать от обычного молчания. Это была пауза, в которой Чен выбирал формулировку, и формулировка ему не нравилась. – Обломков нет. Вообще. Мы провели полный радарный обзор в секторе. «Антей» не произвёл фрагментов. Он… – Чен посмотрел в сторону, потом обратно. – Он был усвоен целиком. Масса нодуса увеличилась на ноль-ноль-ноль-три процента. Это немного. Но шрапнель можно отслеживать, коммодор. Шрапнель – это объекты с известными траекториями. Нодус, который стал массивнее, – это изменение гравитационного поля, которое мы узнаем только по последствиям. По навигационным аномалиям. По тому, что кто-то в следующий раз не впишется в поворот, потому что его калькулятор орбит работает с устаревшей массой.

– Обновите массу в общей базе. Разошлите всем.

– Всем – это включая Helios?

Вяземская подняла глаза от планшета. Чен стоял ровно, лицо спокойное, но вопрос не был риторическим. Он спрашивал не о протоколе рассылки. Он спрашивал: мы ещё делимся данными с людьми, чей корабль только что стал частью нодуса?

– Включая Helios, – сказала Вяземская. – Включая ISDA. Включая каждый передатчик, до которого дотянется наш сигнал. Если кто-то ещё погибнет, потому что работал с устаревшими данными, – я хочу, чтобы это была не наша проблема.

– Понял. – Чен отпил из кружки. – Ещё одно. Канал Helios – Земля. Мы перехватили обрывок. Не расшифрован полностью – они сменили частоту кодирования после инцидента. Но заголовок открытый. Они отправили рапорт. Слово «negligence» фигурирует четыре раза в первом абзаце.

– «Халатность».

– Да.

Вяземская отложила планшет. Четыре раза. В первом абзаце. Кто-то в юридическом отделе Helios Dynamics уже строил нарратив: COSS задержал санкцию на спасательную операцию, COSS обеспечивал «периметр» вместо помощи, COSS позволил «Антею» дрейфовать. Девять человек на борту. Шестеро погибших. Трое спасённых – пилотом ISDA, не COSS. Это уже не физика. Это политика. И в политике конверсия «Антея» была не научным феноменом – она была шестью трупами, ответственность за которые предстояло распределить.

– Что с нашим рапортом? – спросила она.

– Отправлен. Задержка связи – тридцать две минуты в одну сторону. Ответ ожидаем через… – Чен посмотрел на часы, – семьдесят минут, если они отреагируют сразу. Дольше – если передадут по инстанциям.

Вяземская кивнула. Семьдесят минут – это вечность и мгновение одновременно. Достаточно, чтобы принять три решения и пожалеть о двух. Недостаточно, чтобы понять, какое из трёх было правильным.

– Свободны, Чен.

Он поставил кружку на магнитную площадку у двери – привычка, которая каждый раз раздражала Вяземскую, потому что площадка была не для кружек, а для аварийных фонарей, но она никогда об этом не говорила. Есть вещи, за которые стоит отчитывать подчинённых, и есть вещи, которые нужно просто видеть и молчать, потому что однажды этот подчинённый закроет за тобой переборку, а ты не успеешь сказать спасибо, и кружка на неправильной площадке станет единственным, что ты о нём помнишь.

Вяземская оборвала эту мысль. Не сейчас. Работа.

Она переключила тактический стол в режим обзора, и каюта заполнилась голубым свечением проекции. Нодус-4 висел по центру – условное обозначение, крошечный чёрный кружок, непропорционально маленький по сравнению с масштабом карты. Вокруг – орбиты: синяя линия «Цитадели», размашистый эллипс на безопасном удалении; зелёная пунктирная «Архимеда», ближе, на рабочей орбите ISDA; красные – два корабля Helios, стационарные, экономящие дельта-V.

Вяземская развернула карту, увеличила сектор между «Цитаделью» и Helios. Дистанция – четыреста двадцать километров. Конусы поражения FEL-лазера «Цитадели» – зелёным полупрозрачным веером. Конусы поражения кинетических орудий «Корвуса» – красным. Перекрытие – узкая полоса в районе шестидесяти-восьмидесяти километров, зона, в которой оба корабля могли достать друг друга одновременно. Пока никто не входил в эту зону. Пока.

Она уменьшила масштаб. Вся картинка: три фракции, сгрудившиеся у точки в пространстве. За пределами карты – Юпитер, огромный, полосатый, бесполезный. Его радиационные пояса создавали помехи для дальней связи, и это было неудобно, и это было единственное, чем Юпитер влиял на ситуацию. Планета-гигант, в четыреста раз массивнее всего, что было на карте, – и при этом абсолютно нерелевантная. Всё, что имело значение, умещалось в шарике диаметром сорок сантиметров, дрейфующем в пустоте с массой, которую Чен только что пересчитал.

Интерком снова щёлкнул.

– Коммодор. Входящий вызов, шифрованный канал, идентификатор – Helios Command. Директор Фенн.

Вяземская посмотрела на часы. Четырнадцать сорок семь. Прошло меньше суток после конверсии «Антея». Фенн не стал ждать. Либо его юристы работали быстрее, чем она предполагала, либо это был не юридический разговор.