Нодус: Протокол бездны

– Одновременно, – повторила она.

– Одновременно. С точностью до минуты. Расстояние между крайними нодусами – больше миллиарда километров. Свет проходит это за… – Хасан посчитал, – за час с лишним. Но сдвиг произошёл одномоментно.

– Это невозможно.

– Это невозможно при передаче сигнала через пространство – да. Но если они связаны внутренне – через структуру самой странной материи – тогда… послушай, я не знаю, как это работает. Квантовая запутанность в макромасштабе? Я не знаю. Но данные – вот. Семь независимых источников. Семь одинаковых результатов.

Рин молчала. Смотрела на экран. Потом – на Хасана. Потом – снова на экран.

– Хасан.

– Да?

– Они шевелятся.

Простое слово. Детское, почти. Не «изменили орбитальные параметры» – «шевелятся». И это слово – в тишине лаборатории, в три часа ночи, в синем свете экранов – прозвучало так, как не прозвучало бы ни одно научное определение. Потому что «шевелятся» – это живое. «Шевелятся» – это то, что делают существа. Не объекты.

Хасан кивнул. Медленно.

– Да, Рин. Они шевелятся. Все семь. Вместе. Это не семь объектов. Это сеть. И мы… – Он запнулся. Посмотрел на стену с заметками – тридцать семь листов, покрывающих металл от пола до потолка, и на каждом – фрагмент картины, которая складывалась в нечто такое, от чего немели пальцы и пересыхало во рту. – Мы её разбудили. Или она проснулась сама, а мы оказались рядом. Я не могу различить эти два варианта, Рин. И, может быть, не смогу никогда.

Тишина. Вентиляция. Гудение экранов. И – где-то за стенами «Архимеда», в ста двадцати километрах по левому борту – невидимый, неощутимый, невозможный объект размером с кулак и массой с Эверест. Не спящий больше. Живой.

Глава 3: Приказ

Флагман COSS «Цитадель», транзит к Нодусу-4. День 7–10.

Часы тикали.

Механические, наручные, с белым циферблатом и тонкими стрелками – подарок отца на выпуск из Академии, тридцать один год назад. Отец был часовщиком. Не профессия – страсть: инженер-электронщик, который в свободное время разбирал и собирал механизмы, придуманные в восемнадцатом веке, и находил в этом то, чего не давала электроника. Предсказуемость. Каждая шестерёнка – на своём месте. Каждый щелчок – по расписанию. Мир, в котором все причины видимы, а все следствия неизбежны.

Наталья Вяземская носила эти часы тридцать один год. Через четыре войны, два ранения, повышение до коммодора и шестнадцать лет космической службы. Часы ни разу не остановились. Батарейка не нужна – пружина, маятник, анкерный механизм. Технология, пережившая эпоху электричества, эпоху атома и эпоху дальнего космоса. Тик-так. Тик-так. Каждую секунду – одинаково. Каждую секунду – точно.

Сейчас часы показывали 06:14 корабельного времени, и через сорок шесть минут Вяземская должна была объяснить ста семидесяти двум членам экипажа «Цитадели», зачем они летят к объекту, который нельзя уничтожить, нельзя контролировать и, возможно, нельзя понять.

Она сидела в каюте – маленькой, но отдельной, привилегия звания – и перечитывала приказ. Экран планшета, стандартный формат COSS: шапка с грифом «Ограниченный доступ», номер, дата, подпись адмирала Торреса. Текст:

«Эскортная группа под командованием коммодора Н.Д. Вяземской направляется к объекту, обозначенному как «Нодус-4» (орбита Юпитера, координаты прилагаются). Задача: установление периметра безопасности, контроль доступа к объекту, обеспечение безопасности научных операций ISDA в зоне ответственности COSS. Правила применения силы: стандартные, раздел 7-Б. Оборонительный огонь разрешён. Наступательные действия – по отдельному приказу.»

Стандартный формат. Стандартные слова. «Периметр безопасности» – на языке штабов это означало: никто не подходит без нашего разрешения. «Контроль доступа» – на том же языке: мы решаем, кто летает к нодусу и когда. «Обеспечение безопасности научных операций ISDA» – а вот это было интересно. Не «содействие». Не «поддержка». «Обеспечение безопасности». Формулировка, которая позволяла трактовать ISDA и как союзника, и как объект охраны, и – при определённом прочтении – как потенциальную угрозу, от которой нужно «обеспечить безопасность» нодуса.

Вяземская читала приказы тридцать один год. Она умела слышать то, что не было написано.

Она положила планшет на стол. Стол был привинчен к полу – в жилом кольце «Цитадели» была гравитация, 0.3g от вращения, достаточная, чтобы предметы лежали на поверхностях, а люди ходили, а не плавали. Не земная гравитация – тяжесть была странная, тянущая вбок, с едва уловимым кориолисовым ощущением при каждом шаге, от которого новички зеленели, а ветераны перестали замечать. Вяземская перестала замечать шестнадцать лет назад.

Она встала. Магнитные ботинки были не нужны в кольце – гравитация держала, – но привычка: подошвы щёлкнули по металлическому полу, и звук отозвался в узком коридоре за дверью. Вяземская расправила китель. Застегнула верхнюю пуговицу. Проверила часы – 06:17. Сорок три минуты.

Она посмотрела на себя в зеркало над раковиной. Лицо – строгое, с резкими скулами и глубокими линиями от носа к углам рта, которые появились не от возраста, а от привычки сжимать челюсти. Волосы – коротко стриженные, седые на висках, тёмно-русые на макушке. Глаза – серые, с тем выражением, которое подчинённые за глаза называли «туман перед грозой»: ничего конкретного, ничего угрожающего, но ты знал, что за этим спокойствием – расчёт, и расчёт не в твою пользу.

Вяземская не любила зеркала. Зеркала показывали человека, а она предпочитала быть функцией: коммодор, командующая эскортной группой, точка принятия решений. Человек принимал решения хуже – человек сомневался, жалел, боялся. Функция – выполняла.

Сегодня функция сомневалась. Впервые за очень долгое время.

Боевой информационный центр «Цитадели» – CIC – располагался в центральной оси корабля, в зоне нулевой гравитации. Цилиндрическое помещение диаметром восемь метров, стены – экраны, пол и потолок – условность. В центре – тактический стол: голографический проектор, висящий в невесомости, окружённый креплениями для операторов. Синий аварийный свет – штатный режим, не аварийный; синий экономил энергию и не портил ночное зрение.

Вяземская вплыла через осевой люк, придержавшись за поручень. Тело переключилось из 0.3g кольца в невесомость – привычный переход, организм давно перестал протестовать. Она зацепилась ботинками за магнитную полосу у тактического стола и осмотрела CIC.

Экипаж собирался. Офицеры занимали места – молча, деловито, без суеты. Магнитные ботинки щёлкали по направляющим, как метроном. Лейтенант-коммандер Юрий Чен уже был на месте – стоял у правого сектора тактического стола, спина прямая, руки за спиной, лицо – бесстрастное. Чен всегда приходил первым и уходил последним. Чен верил в систему, как верят в гравитацию: не обсуждая, не сомневаясь, принимая как данность.

Рядом – старший помощник капитан-лейтенант Ковач, рыжий, широкоплечий, с лицом человека, который хронически не высыпается и научился с этим жить. Начальник инженерной службы – капитан-лейтенант Ибрагимова, худая, быстрая, с привычкой крутить карандаш между пальцами. Командир десантного взвода лейтенант Пак – молодой, двадцать шесть, с глазами, которые слишком внимательно смотрели на всё вокруг, как будто мир мог в любой момент потребовать от него стрелять.

Двадцать два офицера. Ста семидесяти двум – включая рядовых – брифинг транслировался по внутренней связи.

Вяземская включила тактический стол. Голограмма развернулась в воздухе: Солнечная система, масштаб – от Солнца до орбиты Сатурна. Семь красных точек – нодусы. Синий маркер – «Цитадель». Зелёный – «Архимед» ISDA, уже на подходе к Нодусу-4. И – три жёлтых маркера, о которых она ещё не говорила.

– Доброе утро, – сказала Вяземская. Голос – ровный, негромкий, такой, при котором люди подаются вперёд, чтобы расслышать. Она не повышала голос. Никогда. Повышенный голос означал потерю контроля, а потеря контроля означала потерю корабля. – Начнём.

Она коснулась голограммы. Увеличила сектор Юпитера. Красная точка Нодуса-4 засияла ярче.

– Наша цель – объект, обозначенный как Нодус-4. Орбита Юпитера. Масса – порядка десять в семнадцатой килограммов. Размер – шестьдесят сантиметров. Приливная зона, смертельная для техники и персонала, – радиус порядка пятидесяти метров. Зона значительного воздействия – до пятидесяти километров.

Она делала паузы между предложениями. Не для эффекта – для того чтобы каждая фраза успела осесть. Она говорила так, как стреляют одиночными: каждый выстрел – прицельный.

– Три дня назад все семь нодусов одновременно изменили орбиту. На одну и ту же величину. Одномоментно. Мы не знаем, почему. Мы не знаем, повторится ли. Мы знаем, что эти объекты – не пассивны.

Тишина в CIC. Вяземская видела, как лейтенант Пак сглотнул – адамово яблоко дёрнулось вверх-вниз. Ибрагимова перестала крутить карандаш. Ковач не изменился – рыжий, невозмутимый, как валун.

– Наша задача, – продолжила Вяземская. – Периметр безопасности вокруг Нодуса-4. Контроль доступа. Любой корабль, приближающийся к объекту, проходит через нас. ISDA имеет мандат на научные операции – считывание, облёт, зондирование. Мы обеспечиваем безопасность этих операций.

Она увидела движение у правого сектора стола. Чен. Коротким жестом – ладонь вверх, пальцы вместе – он обозначил вопрос. По уставу. По протоколу. Чен всегда – по протоколу.

– Чен.

– Коммодор. ISDA уже на подходе к Нодусу-4. Исследовательское судно «Архимед», экипаж – тринадцать человек. У них – пилот, способная на сближение с нодусом, и научное оборудование. Если наша задача – контроль доступа… – Он не договорил. Не потому что не мог – потому что вопрос был очевиден, и произносить его целиком означало сказать вслух то, что все в CIC уже думали.

Вяземская посмотрела на Чена. Прямой взгляд – серые глаза в серые глаза. Чен не отвёл. Чен никогда не отводил.

– Если учёные ISDA уже там – мы их выгоняем? – закончил он.

Двадцать два офицера смотрели на Вяземскую. Сто пятьдесят человек слушали по интеркому. Вопрос висел в воздухе, как невесомый предмет – не падал, не исчезал, просто был.

– Мы устанавливаем периметр, – сказала Вяземская. – Кто внутри периметра и на каких условиях – определяется на месте. По обстановке.

Это был уклончивый ответ. Она знала. Чен знал. Все в CIC знали. «По обстановке» – формулировка, которая означала «я ещё не решила» или «я не хочу говорить это вслух». Впервые за тридцать один год службы Вяземская ответила на вопрос подчинённого уклончиво. И это ощущалось как первая трещина в фундаменте – невидимая, но слышимая.

Чен кивнул. Коротко. Без выражения. Вернул руку за спину. Принял ответ – как принимал всё: по протоколу.

Вяземская переключила голограмму. Три жёлтых маркера.

– Вторая проблема. Helios Dynamics.

Маркеры развернулись в силуэты кораблей. Три единицы – данные разведки, перехваченные двенадцать часов назад через ретрансляторную сеть COSS.

– Три корабля. Первый – «Прометей», научно-исследовательское судно. На борту – оборудование для считывания нодусов. Модифицированный NPI-6, улучшенная модель. Helios финансировала разработку – их версия мощнее стандартной.

Она видела, как Ибрагимова нахмурилась. Инженер. Ибрагимову не пугали нодусы – Ибрагимову пугала чужая технология, которая может быть лучше её.

– Второй и третий – эскортные суда. Класс «Сентинел». Вооружение: FEL-лазеры, кинетические перехватчики. Не военные корабли в строгом смысле – частный флот Helios. Но вооружены лучше, чем корветы двадцатилетней давности.

– Направление? – спросил Ковач.

– Нодус-4. Тот же, что и мы. Расчётное время прибытия – на пять дней раньше нас.

Тишина стала другой. Не настороженная – расчётливая. Офицеры считали. Если Helios прибудет раньше – они займут выгодную орбиту. Контроль позиции = контроль доступа. Когда «Цитадель» прибудет, корпоративные корабли уже будут на месте, и сдвинуть их – не тактическая задача, а политическая. А политика в космосе – это задержка связи с Землёй и решения, которые принимаются на месте людьми с оружием.

– Правила применения, – сказал Чен. Не вопрос. Констатация запроса.

– Стандартные, раздел 7-Б. Оборонительный огонь разрешён. Наступательные – по отдельному приказу.

– Коммодор. – Это Ковач. Рыжий, невозмутимый. – У нас есть определение «оборонительного» в контексте объекта, который мы не можем ни перемещать, ни защитить? Если Helios начнёт считывание нодуса без нашего разрешения – это агрессия? Или научная операция?

Хороший вопрос. Вяземская оценила. Ковач задавал вопросы редко, но метко.

– Считывание нодуса несанкционированной стороной расценивается как нарушение периметра. Реакция – предупреждение, затем мягкий перехват. Огонь – крайняя мера и только по отдельному приказу. Ясно?

– Ясно, – сказал Ковач.

– Чен, статус вооружений.

Чен активировал свой сектор тактического стола. Цифры – сухие, точные, как он сам.

– FEL-лазер – штатно. Перезарядка конденсаторов – сорок две секунды. Кинетические перехватчики – двадцать четыре единицы. Маневровые заряды – штатно. Системы наведения – калибровка вчера, отклонение – ноль-ноль-три. Готово.

Готово. Слово, которым Чен заканчивал каждый доклад. Вяземская слышала его тысячу раз. Чёткое, окончательное, как щелчок замка. У Чена мир делился на «готово» и «не готово», и пространство между ними было заполнено работой, а не размышлениями.

– Вопросы, – сказала Вяземская. Не «есть вопросы?» – просто «вопросы». Разрешение, не приглашение.

Тишина. Офицеры молчали. Не потому что вопросов не было – потому что вопросы, которые у них были, не имели ответов, и все в CIC это понимали. Что такое нодус? Зачем мы летим? Что будет, когда прилетим? – на эти вопросы не мог ответить ни коммодор, ни адмирал, ни Совет Безопасности, ни – возможно – никто.

– Брифинг окончен, – сказала Вяземская. – Чен, Ковач – задержитесь.

Офицеры расцепляли магнитные ботинки, уплывали к осевому люку. CIC пустел. Вяземская стояла у тактического стола и смотрела на голограмму: красная точка Нодуса-4, синий маркер «Цитадели», жёлтые силуэты Helios. Три цвета, сходящиеся к одной точке.

Когда дверь закрылась за последним офицером, Вяземская выключила трансляцию по интеркому. Щёлкнул тумблер – физический, как и часы: на «Цитадели» критические системы имели ручное дублирование, потому что электроника отказывала, а тумблеры – нет.

Ковач плавал у левого сектора стола, зацепившись одной ногой за скобу. Чен стоял – на магнитных ботинках, ровно, как будто гравитация была, а невесомость – недоразумение.

– Ковач, – сказала Вяземская. – Статус готовности экипажа.

– Моральный дух – штатный. Семнадцать процентов личного состава не проходили космический бой даже в симуляции – молодые, последний набор. Остальные – ветераны инцидента у Паллады. Проблемных нет. Вопросы – есть: экипаж хочет знать, будем ли стрелять.

– Ответ: надеемся, что нет. Свободен.

Ковач кивнул. Отцепился от скобы. Уплыл. Дверь закрылась.

Вяземская и Чен – вдвоём.

Голограмма тактического стола тихо гудела. Семь красных точек. Маркеры кораблей. Орбиты планет – тонкие линии, бесконечные петли. Юпитер – оранжевое пятно, непропорционально маленькое на масштабе карты, но всё равно доминирующее: полосы, вихри, Большое Красное Пятно – шторм, который длился дольше, чем существовала человеческая цивилизация. Безразличный. Как нодусы.

– Чен.

– Коммодор.

– Ваш вопрос на брифинге.

Чен не шелохнулся. Стоял – руки за спиной, спина прямая, лицо – кусок камня с глазами.

– Я задал вопрос по существу.

– Вы задали вопрос, на который я не ответила.

Пауза. Чен чуть наклонил голову – единственный жест, который он позволял себе в присутствии старшего по званию. Знак внимания, не согласия.

– Я не верю, что нодусы можно контролировать, – сказала Вяземская. Тихо. Тише, чем на брифинге. Чен слушал. – Объект массой десять в семнадцатой, который меняет орбиту по собственному усмотрению, который нельзя уничтожить, нельзя переместить, который поглощает материю при контакте. Мы не контролируем это. Мы стоим рядом с этим и делаем вид, что ситуация под контролем.

Чен молчал.

– Но приказ – есть, – продолжила Вяземская. – И мы его выполняем. Не потому что он имеет смысл. А потому что если мы перестанем выполнять приказы – у нас останется сто семьдесят два человека, каждый со своим мнением, в жестяной банке посреди вакуума. Структура – единственное, что работает, когда физика перестаёт подчиняться.

Чен кивнул.

– Приказ – это единственное, что работает, когда всё остальное ломается, – сказал он. И Вяземская услышала в этих словах не цитату из устава, а символ веры. Чен верил в приказы, как верующий верит в молитву: не потому что они гарантируют результат, а потому что без них – ничего.

Она посмотрела на Чена. Тридцать лет разницы в возрасте – и одна профессия. Чен пойдёт за приказом до конца. До самого конца. Вяземская не знала, завидует она этому или боится.

– Я не уверена в приказе, Чен, – сказала она. Ещё тише. – Впервые. И я говорю это вам, потому что если это станет проблемой – вы должны знать.

Чен посмотрел на неё. Серые глаза в серые глаза – как утром, на брифинге, только теперь без двадцати наблюдателей. Вяземская увидела в его взгляде то, что никто другой не увидел бы: трещину. Не в его вере – в его понимании её. Чен знал, что коммодор сомневается. И это было так же неестественно, как нодус, меняющий орбиту: вещь, которая не должна происходить.

– Коммодор, – сказал Чен. – Приказ – стандартный. Периметр. Контроль. Присутствие. Это мы умеем. Остальное – не наше.

Вяземская чуть улыбнулась. Уголком рта – не улыбка, а её тень.

– Остальное может стать нашим быстрее, чем вы думаете.

– Тогда – разберёмся, – сказал Чен. – Готово.

Готово. Щелчок замка. Разговор окончен. Чен отстегнул магнитные ботинки, оттолкнулся от пола и уплыл – плавно, экономно, без лишних движений. Дверь закрылась.

Вяземская осталась одна в CIC.

Голограмма тактического стола вращалась. Семь красных точек. Маркеры кораблей – синий, зелёный, жёлтые, – ползущие по орбитам, как фигуры на доске. Медленная, неумолимая геометрия космических перелётов: у каждого корабля – свой вектор, своя скорость, свой запас топлива, и изменить курс на полпути – не поворот руля, а дни торможения и разгона, и каждый день стоит ксенона, которого не восполнить.

Она смотрела на три жёлтых маркера Helios. Три корабля. Модифицированный NPI-6. Эскорт с вооружением. Корпорация, которая вложила миллиарды в космическую инфраструктуру и теперь видела в нодусах не угрозу, а инвестицию. Helios Dynamics – частная компания, не подчинённая ни COSS, ни ISDA, ни ООН в строгом смысле. У них – свои юристы, свои интересы, своя трактовка международного космического права. И свой NPI-6, мощнее стандартного.

Кто ими командует? Вяземская знала имя – Маркус Фенн, директор по стратегическим операциям. Досье: корпоративный стратег, не военный. Умный, по донесениям разведки. Не импульсивный. Не фанатик. Просто человек, выполняющий свою работу – как Вяземская выполняла свою.

Разница: работа Вяземской определялась приказом. Работа Фенна – прибылью. На первый взгляд. Вяземская не доверяла первым взглядам. За тридцать лет она научилась, что мотивации людей – как орбиты: видимая часть – эллипс, но под поверхностью – возмущения от десятка невидимых тел, каждое из которых тянет в свою сторону.

Она выключила голограмму. CIC погрузился в синий полумрак аварийного освещения. Тихо. Только гудение вентиляции и – далёкий, едва ощутимый – басовый гул вращения жилого кольца. Звук, который слышишь, только когда всё остальное замолкает. Пульс корабля. Сердцебиение «Цитадели».

Вяземская посмотрела на часы. 07:32. До прибытия к Нодусу-4 – двенадцать дней. Двенадцать дней в замкнутом пространстве с людьми, которые ждут от неё решений, и с приказом, который она собиралась выполнить, несмотря на трещину. Потому что трещина – её. А приказ – общий.

Тик-так.

День восьмой. Вяземская – в офицерской кают-компании, единственном помещении «Цитадели», где потолок был выше двух метров и стоял стол, за которым можно было сидеть вшестером. 0.3g кольца. Кофе в обычной чашке – привилегия, недоступная в осевой зоне. Кофе был скверный – синтетический, с горьким привкусом, который не перебивал ни сахар, ни сухие сливки. Но он был горячий, и чашка грела ладони, и этого было достаточно.

Перед ней – планшет с перехваченными данными. Разведывательный отдел COSS работал непрерывно: ретрансляционная сеть перехватывала коммерческие и гражданские сообщения, дешифровала стандартные протоколы, выделяла релевантное. Helios использовала военное шифрование – купленное, не штатное, хуже оригинала – и разведка вскрыла его за восемнадцать часов.

Вяземская читала.

Три корабля Helios. «Прометей» – научное судно, на борту: модифицированный NPI-6 (мощность пучка в 2.4 раза выше стандартного, эффективная дистанция зондирования – до 80 метров вместо 50), лаборатория анализа данных, экипаж 22 человека, включая четырёх специалистов по кварковой материи. «Эгида-1» и «Эгида-2» – эскорт, каждый: FEL-лазер (аналог «Цитадели», чуть слабее), восемь кинетических перехватчиков, экипаж 15 человек. Общая численность флотилии – 52 человека. Общая стоимость – Вяземская прикинула и хмыкнула – больше, чем годовой бюджет половины стран-членов COSS.

Helios не экономила. Helios вкладывала.

Отдельная строка в перехвате: директива Фенна капитанам кораблей. Текст – лаконичный, деловой:

«Приоритет – получение данных с Нодуса-4. Взаимодействие с ISDA и COSS – по обстоятельствам. Избегать конфликта. Не уступать позиций. При угрозе – документировать и отступать. Повторяю: документировать. Юридическая фиксация важнее тактического преимущества.»

Вяземская перечитала. «Документировать и отступать». Фенн не собирался воевать. Фенн собирался судиться. Каждый инцидент – видеозапись, протокол, свидетельские показания. Не кинетические перехватчики – адвокаты. Оружие, которое бьёт медленнее, но дальше.

Она отпила кофе. Горький. Горячий.

Чен вошёл – лязг магнитных подошв по полу, точный шаг, ровный, как удары метронома. Сел напротив. Планшет – на стол.

– Обновление, коммодор. Спектральный анализ Нодуса-4 – передан группой ISDA «Архимед». Нодус-4 – масса стабильна, орбита – без изменений после синхронного сдвига три дня назад. Приливная зона: подтверждена, радиус смертельного воздействия – тридцать метров для электроники, пятнадцать – для человека.

– Helios?

– «Прометей» – на подходе. Расчётное прибытие – через четыре дня. Раньше нас на восемь дней.

– Восемь.

– Восемь.

Восемь дней. Восемь дней, в течение которых Helios будет единственной силой у Нодуса-4 – не считая «Архимеда» ISDA, у которого нет оружия и тринадцать человек экипажа. Восемь дней, за которые Фенн может провести считывание, получить данные и закрепить позицию. К моменту прибытия «Цитадели» – Helios будет на месте, с данными, с орбитой, с юридической документацией.

– Можем ускориться? – спросила Вяземская, зная ответ.

– Ионные на максимуме – выигрываем полтора дня. Химические на торможении – ещё день. Итого: минус два с половиной дня. Прибываем через пять с половиной дней после Helios. Расход ксенона – на двенадцать процентов выше штатного.

– Двенадцать процентов.

– Двенадцать. Это сокращает автономность на орбите Нодуса-4 на три недели.

Три недели автономности – в обмен на два с половиной дня преимущества. Вяземская считала. Ксенон – невосполнимый ресурс. Дозаправка – только на Церере, а Церера – месяцы перелёта. Каждый килограмм ксенона, потраченный на ускорение сейчас, – это километр дельта-V, которого не будет потом. Когда потребуется маневрировать. Когда потребуется уходить. Когда потребуется – она не договорила мысль, потому что мысль уходила в территорию, где приказы заканчивались и начинались решения.

– Ускоряемся, – сказала Вяземская. – Двенадцать процентов. Принимаю.

Чен кивнул. Записал.

– Ещё кое-что, – сказала Вяземская. – Личный состав. Оружейный отсек – проверка полная, не выборочная. Десант – тренировки по абордажу в невесомости, ежедневно. И… – Она помедлила. – Чен.

– Коммодор.

– Если ISDA и Helios начнут стрелять друг в друга до нашего прибытия – мы не вмешиваемся. Связь с обеими сторонами – открытая, постоянная, но не вмешиваемся. Приказ – периметр, не миротворчество.

Чен посмотрел на неё. Секунду. Вяземская прочитала в его взгляде вопрос, который он не задал: а если они стреляют не друг в друга? А если кто-то стреляет по нодусу? По объекту, который нельзя уничтожить, но который поглощает материю при контакте?