Наблюдатель распада

Она моргнула.

Отражение моргнуло.

Синхронно? Она не могла сказать. Моргание слишком быстрое, чтобы отследить. Но что-то было не так. Что-то в том, как отражение смотрело на неё – теми же серо-голубыми глазами, с тем же выражением настороженности – казалось неправильным.

Елена медленно подняла левую руку.

Отражение подняло левую руку.

Одновременно. Абсолютно синхронно. Никакой задержки.

Она опустила руку.

Отражение опустило руку.

Синхронно.

Несколько секунд Елена стояла неподвижно, глядя на своё лицо в зеркале. Серебристые волосы, коротко стриженные для удобства работы в невесомости. Морщины у глаз – глубже, чем год назад. Губы, сжатые в тонкую линию. Пятьдесят два года, отпечатанные на коже, в осанке, в усталости взгляда.

Всё как обычно. Всё на своих местах.

Недосып, – сказала она себе. – Стресс. Зрительная кора играет шутки после пробуждения.

Рациональное объяснение выстроилось мгновенно, как рефлекс. Елена Вострикова не верила в сверхъестественное. Она верила в физику, в нейробиологию, в статистику. Если что-то казалось странным – значит, либо органы чувств давали сбой, либо мозг неправильно интерпретировал сигналы. Никакой мистики. Никаких чудес. Только механизмы, которые можно понять и объяснить.

Она открыла кран.

Вода – рециркулированная, очищенная, прошедшая через семь ступеней фильтрации – полилась тонкой струёй. На станции воду экономили; даже старший персонал получал фиксированную квоту на гигиенические нужды. Елена подставила ладони, набрала воды, плеснула в лицо.

Холодная. Резкая. Реальная.

Она подняла голову, вытирая глаза.

Отражение в зеркале делало то же самое.

Абсолютно синхронно.

Коридор от жилого блока до конференц-зала занимал восемьдесят семь шагов. Елена знала это точно: считала в первые недели на станции, когда новизна ещё не сменилась рутиной. Восемьдесят семь шагов по изогнутому коридору, следующему за окружностью тора. Стены – серый металл, прерываемый дверьми кают и технических помещений. Пол – рифлёный, чтобы ноги не скользили при пониженной гравитации. Потолок – низкий, два метра двадцать, с утопленными светильниками через каждые три метра.

Станция «Тихо-7» была спроектирована для эффективности, не для красоты. Двадцать лет эксплуатации оставили свои следы: потёртости на стенах, царапины на полу, едва заметные вмятины там, где оборудование слишком резко ударялось о переборки. Станция выглядела усталой, и Елена понимала это чувство.

Она шла, и коридор тянулся перед ней – однообразный, предсказуемый.

На полпути её догнала Кира.

– Доброе утро! – Голос молодой женщины звенел энтузиазмом, совершенно неуместным в шесть утра по бортовому времени. – Как спалось?

Елена покосилась на неё. Кира Новак, двадцать восемь лет, младший научный сотрудник проекта «Горизонт Событий». Тёмные волосы, собранные в небрежный хвост. Глаза – карие, живые, постоянно бегающие, как будто мир вокруг был слишком интересным, чтобы смотреть в одну точку. На лице – улыбка, которая казалась её естественным состоянием.

Елена иногда завидовала этой улыбке. Иногда – раздражалась от неё.

– Нормально, – ответила она. – Как всегда.

– Я почти не спала, – призналась Кира, легко подстраиваясь под шаг Елены. – Думала о калибровке детекторов. Знаете, если мы немного сдвинем порог чувствительности на третьем канале, можно будет отфильтровать фоновый шум от…

– Кира.

– Да?

– Планёрка через пятнадцать минут. Давай обсудим там.

Кира кивнула, ничуть не обиженная. Она привыкла к манере Елены – резкой, экономной на слова. Большинство людей на станции привыкли. Елена Вострикова не была злой или грубой; она просто не тратила энергию на светские беседы. Слова были инструментом, а инструменты следовало использовать по назначению.

– Конечно, – сказала Кира. – Просто хотела сказать – я рада, что вы руководите проектом. Другие руководители, с которыми я работала… они не слушали. А вы слушаете.

Елена не ответила. Комплименты смущали её – не потому, что она не верила в их искренность, а потому, что не знала, что с ними делать. Принять – значит проявить тщеславие. Отвергнуть – обидеть человека. Проще промолчать.

Они прошли ещё несколько метров в тишине.

– Знаете, – вдруг сказала Кира, – я сегодня утром думала о парадоксе наблюдателя. О том, что измерение влияет на результат. И мне пришло в голову – что если мы сами, измеряя флуктуации вакуума, создаём те аномалии, которые ищем?

Елена остановилась.

Это была её мысль. Именно эта формулировка – «создаём те аномалии, которые ищем» – крутилась в её голове последние три дня. Она не произносила её вслух. Не записывала в журнал. Просто думала – в душе, перед сном, во время однообразных этапов эксперимента.

– Откуда это? – спросила она.

Кира моргнула, сбитая с толку резкостью вопроса.

– Что – откуда?

– Эта идея. О создании аномалий через наблюдение.

– Я… не знаю. Просто пришла в голову. – Кира пожала плечами. – Наверное, начиталась Уилера перед сном. Почему?

Елена смотрела на неё, пытаясь найти в лице молодой женщины что-то – намёк на подвох, на шутку, на осознанное вторжение в чужие мысли. Но видела только искреннее недоумение.

– Ничего, – сказала она наконец. – Просто совпадение.

Они продолжили путь.

Ещё тридцать два шага до конференц-зала. Елена считала их автоматически, не задумываясь. Рутина. Структура. Якорь в предсказуемости.

Совпадение, – повторила она про себя. – Идеи носятся в воздухе. Кира – умный человек; неудивительно, что она думает о тех же вещах, что и я.

Но что-то в этом объяснении не складывалось. Что-то царапало, как заноза под кожей – не больно, но постоянно напоминая о своём присутствии.

Конференц-зал станции «Тихо-7» был рассчитан на двадцать человек, но для ежедневных планёрок проекта «Горизонт Событий» хватало угла с небольшим столом и четырьмя креслами. Елена предпочитала камерность: меньше людей – меньше отвлекающих факторов.

Когда она вошла, Вэй уже сидел на своём обычном месте – у стены, лицом к двери. Привычка, выработанная годами работы в замкнутых пространствах: всегда видеть вход, всегда знать, кто приходит и уходит.

– Доброе утро, – сказала Елена.

Вэй кивнул, не отрываясь от планшета. Потом поднял голову, и Елена заметила, что он смотрит на экран, который ещё не включился.

– Минутку, – сказал он. – Жду загрузки данных.

Елена посмотрела на экран. Чёрная поверхность, никаких признаков активности. Индикатор питания не горел.

– Экран выключен, – сказала она.

Вэй моргнул. Перевёл взгляд на экран. Нахмурился.

– Странно, – пробормотал он. – Мне показалось…

Он протянул руку, коснулся сенсорной панели. Экран ожил, засветился мягким голубым светом, начал загружать интерфейс.

– Наверное, ещё не проснулся, – сказал Вэй с кривой усмешкой. – Кофе на станции – преступление против человечества.

Елена не ответила. Она смотрела на Вэя – сорокалетнего инженера с усталым лицом и вечной щетиной – и пыталась понять, что только что видела. Он смотрел на выключенный экран так, словно видел на нём данные. Не притворялся, не шутил. Действительно смотрел.

Недосып, – снова сказала она себе. – У всех недосып. Станция работает на износ. Ничего удивительного, что люди видят то, чего нет.

Дверь открылась, и вошла доктор Чэнь.

Лиан Чэнь была старшей по возрасту в команде проекта: шестьдесят пять лет, из которых сорок – в медицине и нейробиологии. Она пришла на станцию как руководитель медицинского блока, но её интерес к проблеме Boltzmann Brains сделал её незаменимым консультантом проекта. Кто лучше нейробиолога мог понять, как мозг создаёт иллюзию реальности?

– Доброе утро, – сказала Чэнь, опускаясь в кресло напротив Елены.

Её голос был спокойным, почти бесцветным. Она никогда не повышала тон, никогда не проявляла раздражения или нетерпения. Елена иногда задавалась вопросом, что скрывается за этой невозмутимостью – буддийская мудрость или просто многолетняя практика подавления эмоций. Сама она так и не научилась.

– Вы выглядите усталой, – сказала Чэнь, глядя на Елену. – Плохо спали?

– Нормально.

– Ваши зрачки расширены больше обычного. Под глазами – тени. Мышцы лица напряжены. – Чэнь говорила без осуждения, просто констатируя факты. – Я могу назначить вам лёгкое снотворное, если хотите.

– Не нужно.

Чэнь кивнула, принимая отказ. Она никогда не настаивала. Предлагала – и отступала, оставляя решение за собеседником. Елена ценила это качество. Слишком многие врачи путали заботу с контролем.

Кира заняла последнее свободное кресло, и планёрка началась.

Рутина проекта «Горизонт Событий» была отлажена до автоматизма. Елена открыла совещание кратким обзором статуса: системы функционировали нормально, эксперименты шли по графику, никаких отклонений от протокола. Потом слово перешло к Вэю – техническая сторона, состояние оборудования, плановое обслуживание. Затем Кира – анализ данных за последние сутки, предварительные выводы, гипотезы для проверки. Наконец Чэнь – здоровье экипажа, медицинские наблюдения, рекомендации.

Всё как обычно. Всё предсказуемо.

Елена слушала, делала пометки, задавала уточняющие вопросы. Её разум работал на двух уровнях одновременно: внешний слой обрабатывал информацию о проекте, внутренний – продолжал возвращаться к утренним странностям.

Запаздывающее отражение.

Кира, произносящая её мысли.

Вэй, смотрящий на невключённый экран.

Три отдельных инцидента, три возможных объяснения. Недосып. Совпадение. Усталость. Каждый сам по себе – тривиальность, не достойная внимания. Вместе – паттерн?

Нет. Елена тряхнула головой, отгоняя мысль. Паттерны видит тот, кто их ищет. Это базовая ошибка мышления: апофения, склонность находить смысл в случайности. Она как учёный обязана была это знать.

– …и если сдвинуть порог на третьем канале, – говорила Кира, – мы сможем отфильтровать до семидесяти процентов фонового шума. Это даст нам гораздо более чистые данные для анализа.

– Это изменит чувствительность, – возразил Вэй. – Мы можем пропустить слабые сигналы.

– Сигналы, которые тонут в шуме, всё равно бесполезны. Лучше видеть меньше, но яснее.

– А если то, что мы ищем, – именно в шуме?

Елена подняла руку, прерывая спор.

– Кира, подготовь две конфигурации: текущую и с изменённым порогом. Запустим параллельные тесты и сравним результаты. Вэй, твоя задача – убедиться, что оба варианта получают идентичные входные данные.

Они кивнули. Спор был исчерпан – не потому, что кто-то победил, а потому, что появился путь проверить обе гипотезы экспериментально. Так работала наука. Так работала Елена.

– Ещё вопросы? – спросила она.

Чэнь подняла руку. Не жест – скорее мягкое движение, привлекающее внимание.

– У меня наблюдение, – сказала она. – Не срочное, но, возможно, релевантное.

– Слушаю.

– За последнюю неделю я заметила рост жалоб на нарушения сна среди экипажа. Ничего серьёзного – трудности с засыпанием, странные сновидения, ощущение усталости после пробуждения. Но процент выше обычного.

– Насколько выше?

– Обычно около двадцати процентов экипажа сообщают о проблемах со сном в любой данный момент. Сейчас – тридцать пять.

Елена нахмурилась. Это был значительный рост.

– Причины?

– Не очевидны. Я проверила все стандартные факторы: уровень углекислого газа в норме, освещение не менялось, режим работы стабилен. – Чэнь помолчала. – Возможно, накопленный стресс. Проект длится третий год. Люди устают.

– Мы все устаём, – пробормотал Вэй.

– Именно. – Чэнь кивнула. – Я не предлагаю паниковать. Просто – данные, которые стоит учитывать.

Елена записала в блокнот: «Сон – рост жалоб – 35%». Ниже добавила: «Следить».

– Спасибо, – сказала она. – Если ситуация изменится – сообщи немедленно.

Планёрка закончилась в 07:42, на три минуты раньше обычного. Кира убежала к своим детекторам, бормоча что-то о новых настройках. Вэй неторопливо поднялся, потянулся – хрустнули суставы – и побрёл к выходу. Чэнь задержалась, глядя на Елену с выражением, которое та не могла прочесть.

– Ты тоже плохо спишь, – сказала Чэнь. Не вопрос – утверждение.

– Я всегда плохо сплю.

– С тех пор, как он умер.

Елена сжала челюсти. Она не любила, когда кто-то упоминал Маркуса. Не потому, что хотела забыть – забыть было невозможно – но потому, что каждое упоминание вскрывало рану, которая так и не зажила.

– Это не относится к проекту, – сказала она.

– Всё относится ко всему. – Чэнь встала. – Ты знаешь, где меня найти, если захочешь поговорить.

Она ушла, не дожидаясь ответа. Дверь закрылась за ней с тихим шипением.

Елена осталась одна.

Конференц-зал внезапно показался слишком большим, слишком пустым. Два десятка кресел, расставленных ровными рядами. Экран на стене, погасший после презентации. Стол для планёрок, отполированный тысячами прикосновений. Всё знакомое, всё обычное – но что-то изменилось.

Что?

Елена не могла ответить. Ощущение было смутным, как тень на периферии зрения: стоило повернуть голову – и оно исчезало. Комната была комнатой. Стол – столом. Кресла – креслами. Никакой тайны, никакого подвоха.

И всё же.

Она встала, подошла к окну.

«Тихо-7» не имела иллюминаторов в обычном смысле: станция вращалась слишком быстро, чтобы открытые окна были безопасны. Вместо них – экраны, транслирующие изображение с внешних камер. Сейчас на экране медленно плыла лунная поверхность: серые равнины, кратеры, длинные тени от невысокого Солнца. Терминатор – граница света и тьмы – полз по поверхности, отмечая вращение станции вокруг Луны.

Елена смотрела на это знакомое зрелище и думала о том, что видит.

Не Луну. Изображение Луны, переданное камерой, обработанное компьютером, отображённое на экране. Несколько уровней посредничества между ней и реальностью. Она никогда не видела Луну напрямую – только через стекло, через экран, через линзы телескопа. Вся её карьера была построена на работе с посредниками: данные, графики, уравнения. Абстракции, представляющие реальность, но не являющиеся ею.

Как я могу быть уверена, что реальность существует?

Мысль была старой, привычной – профессиональная деформация физика-теоретика. Елена задавала этот вопрос с двадцати лет, когда впервые прочитала о проблеме Boltzmann Brains. Тогда он казался интеллектуальной игрой, философским упражнением. Теперь – после тридцати лет исследований, после потери Маркуса, после бессонных ночей в пустой каюте – вопрос приобрёл другой оттенок.

Что если я – не та, кем себя считаю?

Елена отвернулась от экрана.

Работа. Ей нужна работа. Структура, заполняющая время, не оставляющая места для бесполезных размышлений. Эксперименты не проведут себя сами.

Лаборатория проекта «Горизонт Событий» занимала три отсека в центральной оси станции, где гравитация была близка к нулю. Невесомость создавала идеальные условия для сверхточных измерений: никаких вибраций от шагов, никаких колебаний оборудования под собственным весом. Детекторы висели в воздухе, удерживаемые магнитными полями, и регистрировали флуктуации вакуума с точностью, недостижимой на Земле.

Елена проплыла через шлюз, зафиксировалась у главного терминала. Невесомость не доставляла ей дискомфорта – она провела в космосе достаточно лет, чтобы чувствовать себя здесь как дома. Тело автоматически принимало нужные позы: согнутые колени, руки, цепляющиеся за поручни, голова ориентирована «вверх» относительно условного потолка.

На экране терминала светились данные последнего эксперимента. Колонки цифр, графики, статистические распределения. Елена начала анализ – привычную последовательность действий, отточенную за годы практики.

Сначала – общий обзор. Все параметры в норме? Да. Никаких сбоев оборудования? Нет. Данные полные? Да.

Затем – детальный анализ. Выделить сигнал из шума. Сравнить с предсказаниями теории. Отметить отклонения. Классифицировать: систематическая ошибка, случайный выброс, или нечто интересное?

Обычно этот процесс успокаивал Елену. Цифры не лгали, не играли в игры, не запаздывали в зеркалах. Цифры были тем, чем были.

Но сегодня – что-то мешало.

Она не могла сосредоточиться. Взгляд скользил по экрану, но информация не закреплялась в памяти. Она перечитывала одну строку три раза и всё равно не понимала, что в ней написано.

Недосып, – сказала она себе в третий раз за утро. Объяснение начинало звучать фальшиво.

Дверь за её спиной открылась.

– Елена Дмитриевна?

Кира. Конечно, Кира – кто ещё мог влететь в лабораторию без стука, забыв про протокол, с выражением нетерпеливого энтузиазма на лице?

– Что?

– Я настроила детекторы для параллельного теста. Можно запускать? – Кира подплыла ближе, схватилась за поручень рядом с Еленой. – Хочу сравнить данные как можно быстрее.

– Ты проверила все калибровки?

– Три раза. Всё идентично, кроме порога на третьем канале.

Елена кивнула.

– Запускай.

Кира улыбнулась – широко, искренне – и метнулась к своему терминалу. Её движения в невесомости были изящными, почти танцевальными. Молодость. Гибкость. Отсутствие груза, который накапливается с годами.

Елена смотрела, как Кира вводит команды, и думала о себе в её возрасте. Двадцать восемь лет. Она тогда была такой же? Такой же уверенной, такой же энергичной, такой же убеждённой в том, что мир можно понять, если достаточно упорно задавать ему вопросы?

Наверное. Она не помнила точно. Прошлое расплывалось, теряло резкость – нормальный процесс для стареющей памяти. Или не нормальный?

Откуда мне знать, что нормально, а что нет?

– Готово! – объявила Кира. – Эксперимент запущен. Результаты будут через… – она сверилась с экраном, – через четыре часа двенадцать минут.

– Хорошо. Я жду отчёта.

Кира кивнула и вернулась к своему терминалу, погружаясь в поток данных.

Елена осталась наедине со своими мыслями.

Четыре часа двенадцать минут. Достаточно времени, чтобы… что? Проанализировать утренние странности? Найти рациональные объяснения тому, что объяснений не требовало? Или – позволить себе допустить, что что-то действительно не так?

Нет. Она не могла себе этого позволить. Она – руководитель проекта. На ней – ответственность за людей, за оборудование, за результаты. Если она начнёт сомневаться в собственном восприятии – кто будет принимать решения? Кто будет вести команду?

Елена закрыла глаза.

Темнота. Фосфены. Белый шум крови в ушах.

И – откуда-то издалека – ощущение, что за ней наблюдают.

Не параноидальное, не пугающее. Просто… присутствие. Как будто кто-то стоит за спиной, терпеливо ожидая, пока она обернётся.

Елена обернулась.

Никого. Только Кира у своего терминала, сосредоточенная на данных. Только оборудование, висящее в невесомости. Только стены лаборатории – серый металл, прерываемый экранами и панелями управления.

Ничего необычного.

Я схожу с ума, – подумала она. И сразу же: – Нет. Я просто устала.

Но грань между этими двумя утверждениями казалась всё тоньше.

Обед в столовой станции. Пластиковые контейнеры с регидратированной едой, которая пыталась – и не слишком успешно – имитировать настоящие блюда. Елена ковырялась в чём-то, что называлось «рагу из говядины», но напоминало влажный картон с запахом специй.

Маркус умел готовить.

Мысль пришла непрошенно, как всегда, когда дело касалось еды. Он превращал эти жалкие пайки во что-то почти съедобное. Добавлял травы из гидропонного отсека, смешивал несочетаемое, экспериментировал с температурой и временем. «Цивилизация – это когда кто-то думает о том, как накормить другого», – говорил он, и Елена закатывала глаза, но ела, и было вкусно.

Теперь еда была просто топливом.

– Можно?

Чэнь. Елена кивнула, и пожилая женщина села напротив, устроив свой поднос с идеальной симметрией – контейнер с едой слева, напиток справа, приборы параллельно.

Несколько минут они ели в молчании. Елена ценила, что Чэнь не пыталась заполнить тишину разговором. Молчание между ними было комфортным, не требующим оправданий.

Потом Чэнь заговорила:

– Я хотела рассказать тебе кое-что. О нарушениях сна.

Елена подняла взгляд.

– Я думала, ты всё сказала на планёрке.

– Не всё. – Чэнь отложила вилку. – Некоторые жалобы… специфичны. Люди описывают одинаковые симптомы.

– Какие?

– Ощущение, что время течёт неравномерно. Моменты, когда секунда длится слишком долго или слишком быстро. – Чэнь помолчала. – И дежавю. Много дежавю.

Елена почувствовала, как холодеет кожа на руках.

– Дежавю – обычный феномен, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Сбой в гиппокампальной системе. Ничего необычного.

– Конечно. – Чэнь кивнула. – Но обычно люди испытывают дежавю раз в несколько недель. Мои пациенты сообщают о нескольких эпизодах в день.

– Это… много.

– Да.

Они снова замолчали. Елена смотрела на своё рагу, утратившее всякую привлекательность.

– Почему ты рассказываешь это мне? – спросила она наконец. – Не команде, не на планёрке?

Чэнь посмотрела ей в глаза.

– Потому что ты – одна из пациенток.

Елена открыла рот, чтобы возразить.

– Я не жаловалась на дежавю.

– Нет. Но ты жаловалась на трудности с засыпанием три недели назад. И на ощущение нереальности после пробуждения – месяц назад. И на то, что иногда не узнаёшь своё отражение – это было два месяца назад, если я правильно помню.

Елена молчала.

Чэнь была права. Все эти жалобы – мелкие, незначительные на первый взгляд – были записаны в медицинском журнале. Елена сама их диктовала, не придавая значения. Изолированные симптомы, объяснимые усталостью и горем. Но вместе…

– Что ты пытаешься сказать? – спросила она.

– Ничего конкретного. – Чэнь снова взялась за вилку. – Просто… данные, которые стоит учитывать.

Это была её любимая фраза. «Данные, которые стоит учитывать». Ни выводов, ни диагнозов – только информация, предоставленная для самостоятельного анализа. Чэнь уважала интеллект собеседника; она не пыталась интерпретировать за него.

Елена оценила это. И возненавидела.

Интерпретация была её работой. Анализировать, находить паттерны, делать выводы. Но как анализировать собственное восприятие? Как найти ошибку в инструменте, который ты используешь для поиска ошибок?

Это и есть проблема, – подумала она. – Проблема, над которой работает весь проект. Если наблюдатель – иллюзия, то все наблюдения – тоже.

Обед закончился в молчании.

День продолжался по накатанной колее.

Елена проверяла данные. Проводила совещания. Отвечала на запросы с Земли – бюрократическая рутина, отнимающая драгоценное время, но неизбежная. Подписывала отчёты. Координировала работу смен.

Всё как обычно.

Но под поверхностью обычного – странности.

В четырнадцать тридцать Вэй пожаловался на головную боль. Обычное дело, ничего серьёзного. Но когда Елена спросила, где именно болит, он показал на правый висок. Елена почувствовала тупое давление в правом виске – словно отголосок чужой боли.

В шестнадцать ноль-ноль Кира рассмеялась над шуткой, которую Вэй ещё не произнёс. Он только открыл рот – и она уже смеялась. Потом Вэй сказал что-то (Елена не расслышала, что именно), и Кира рассмеялась снова, как будто впервые.

В семнадцать сорок пять Елена шла по коридору и увидела впереди себя женщину с серебристыми волосами. Женщина повернула за угол. Елена ускорила шаг, завернула за тот же угол – и коридор был пуст. Никаких дверей, никаких поворотов, никуда она не могла бы деться за эти несколько секунд.

Каждый инцидент – объяснимый. Эмпатическая проекция. Случайное совпадение. Игра воображения.

Вместе – паттерн?

Нет, – сказала себе Елена. – Я ищу паттерны там, где их нет. Апофения. Классическая ошибка.

Но голос сомнения становился громче.

Вечер. Каюта.

Елена сидела за столом, перед ней – личный журнал. Бумажный, не электронный: привычка, сохранившаяся с юности. Маркус дразнил её за это – «анахроническая романтика», говорил он – но она продолжала. Писать от руки было медленнее, но что-то в этом процессе помогало думать. Движение пера по бумаге, формирование букв, физический след мысли.

Она начала писать.

«День 623. Эксперимент продолжается по графику. Результаты параллельного теста будут завтра. Кира настроена оптимистично; Вэй скептичен как обычно».

Рука двигалась автоматически, выводя привычные фразы.

«Странности: утром показалось, что отражение в зеркале запаздывает. Списываю на недосып. Кира высказала идею, которую я думала, но не озвучивала. Совпадение. Вэй смотрел на выключенный экран. Чэнь сообщает о росте жалоб на сон и дежавю».