Индекс Сборки

Чего они хотели? Зачем оставили свой артефакт на Марсе?

Или это не артефакт?

Мысль пришла внезапно, холодная и острая, как скальпель.

Что если это не артефакт – а сообщение?

Вера открыла глаза и уставилась в темноту.

Сообщение. Закодированное не в битах, не в символах, не в радиоволнах – а в самой структуре материи. В количестве шагов, необходимых для её сборки. В Assembly Index, который люди научились измерять лишь сто двадцать лет назад.

Сообщение, которое можно прочитать только тогда, когда развиваешься достаточно, чтобы изобрести Assembly Theory.

Это было красиво. Пугающе красиво. Идеальный фильтр: адресат получит послание только тогда, когда будет готов его понять.

Но тогда возникал вопрос: готовы ли люди?

И ещё один: что говорит сообщение?

Вера села на кровати и обхватила колени руками. Тело ныло от усталости, но разум горел, отказываясь успокаиваться.

Она думала о Стене Кронина, простиравшейся в пустом зале Центра. О синем океане мёртвой материи. О редких красных островах жизни.

И о жёлтых точках в области Элизий, образующих дугу, слишком правильную для природы.

Может быть, это не остатки древней биосферы. Может быть, это что-то совсем другое.

Указатель. Карта. Приглашение.

Или предупреждение.

Часы показывали 04:51. Вера встала, включила свет и начала собираться.

Сон мог подождать. Ответы – нет.

За окном светало. Небо на востоке окрасилось в бледно-розовые тона, предвещая ясный день – редкость для Осло в это время года. Вера стояла у окна, уже одетая в форменный комбинезон с эмблемой миссии «Энцелад-7», и смотрела на город, который покидала.

Сколько раз она уезжала отсюда? На конференции, в полевые экспедиции, в другие лаборатории по всему миру. Но всегда возвращалась. Осло был её якорем – городом, где она родилась, где вырос её отец, где Центр Assembly Studies хранил его наследие.

Теперь она уезжала по-настоящему.

Энцелад. Подлёдный океан. Миллиард километров от дома.

И, возможно, ответы, которые она искала всю жизнь.

Вера коснулась кольца на пальце – машинальный жест, ставший привычкой. Металл был холодным после ночи без движения, но быстро согревался от её кожи.

«Найди ответ».

Она найдёт. Чего бы это ни стоило.

Три цели.

Первая: официальная миссия. Поиск биомаркеров в океане Энцелада. То, ради чего выделены ресурсы, подготовлен экипаж, построена станция.

Вторая: личная. Закрыть гештальт. Продолжить работу отца. Доказать, что его жизнь – и его смерть – имели смысл.

Третья: тайная. Узнать правду. О файле. Об «Образце 0». О GeneSys. О том, что отец знал и не рассказал.

Три цели, три пути, три возможных будущих.

Вера отвернулась от окна и направилась к двери. Чемодан уже стоял в прихожей – собранный накануне, проверенный дважды. Всё необходимое для года вдали от дома. Всё, что осталось от её жизни на Земле.

Она открыла дверь, вышла в коридор и не оглянулась.

Впереди был брифинг. Шаттл. Долгий путь через пустоту.

И ответ – где-то на другом конце этого пути.

Она не знала ещё, что ответ найдёт её первым.

Глава 2: Темпорально чистое

Сигнал будильника вырвал её из тёмного, вязкого сна без сновидений.

05:15.

Вера открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок, не понимая, где находится. Серый бетон, трещина в углу, слабый свет, пробивающийся сквозь жалюзи. Квартира в Центре. Осло. Последнее утро на Земле.

Она села на кровати и потёрла лицо ладонями. Три часа сна – не худший результат для ночи перед отлётом. Бывало и меньше. Голова гудела тупой, привычной болью, но это ничего. Кофе поможет.

Вера встала и прошла в ванную. Зеркало над раковиной отразило то, чего она ожидала: бледное лицо, тёмные круги под глазами, спутанные волосы. Тридцать восемь лет, и выглядит на все сорок пять. Наука старит – старая шутка в их кругах, переставшая быть смешной.

Она включила воду и долго держала руки под холодной струёй, позволяя ощущению прогнать остатки сонливости. Потом умылась, почистила зубы, расчесала волосы и собрала их в привычный хвост. Никакой косметики – Вера давно перестала с ней возиться. Практичность превыше всего, особенно когда впереди год в замкнутом пространстве станции.

Вернувшись в спальню, она натянула форменный комбинезон с эмблемой миссии – стилизованное изображение Энцелада на фоне колец Сатурна. Ткань была мягкой, адаптивной, подстраивающейся под температуру тела. Стандартное снаряжение для космических миссий, но Вера до сих пор не привыкла к ощущению – как будто кожа обрела второй слой.

Коммуникатор на прикроватном столике мигал оранжевым. Входящее сообщение.

Вера взяла устройство и посмотрела на экран. Отправитель: Лиан Линь. Мать.

Она не открыла сообщение.

Вместо этого положила коммуникатор обратно и застыла, глядя на мигающий индикатор. Оранжевый свет пульсировал в полумраке комнаты, как сердцебиение – настойчивое, требовательное.

Они не разговаривали нормально с похорон отца. Пятнадцать лет молчания, прерываемого редкими формальными звонками на дни рождения и праздники. Мать винила Веру в том, что та выбрала карьеру, а не семью. Вера винила мать в том, что та никогда не понимала, почему отец был так одержим работой.

Сейчас не время.

Вера взяла коммуникатор и убрала его в карман, не открывая сообщение. Она прочитает его позже. Или не прочитает вовсе – через несколько часов связь с Землёй станет вопросом не желания, а возможности. Задержка сигнала с Сатурна – больше часа в одну сторону. Диалоги в реальном времени невозможны.

Удобная отговорка.

Чемодан стоял в прихожей – проверенный, закрытый, готовый. Вера окинула квартиру последним взглядом: голографический портрет отца на полке, пустые стены, стерильная чистота нежилого пространства. Она провела здесь пять лет и не оставила почти никакого следа.

Может быть, так и должно быть. Учёные не привязываются к местам – они привязываются к вопросам.

Вера взяла чемодан и вышла, закрыв за собой дверь.

Кафе «Temporalis» располагалось на первом этаже административного корпуса Центра – удобное место для тех, кто работал допоздна и не хотел далеко идти за завтраком. Вера бывала здесь сотни раз, но сегодня, в последнее утро, привычное место казалось незнакомым.

Или это она стала незнакомой ему.

Заведение было типичным для темпорально чистых зон: деревянная мебель с сертификатами подлинности, встроенными в столешницы. Каждый стол, каждый стул несли на себе маленькую голографическую метку – AI объекта, дата изготовления, место происхождения. Дуб из лесов Норвегии, возраст древесины сто двадцать лет, Assembly Index 89. Подлинность гарантирована.

Вера прошла к стойке, за которой работал молодой бариста – парень лет двадцати пяти, со светлыми волосами, собранными в короткий хвост, и значком на лацкане фартука. Белый круг на синем фоне – символ Храма Первичной Материи.

Меню висело на стене за его спиной, разделённое на две колонки.

Слева – «ТЧ»: Темпорально чистые продукты. Кофе из зёрен, выращенных в сертифицированных зонах Эфиопии, без использования ускоренной селекции. Выпечка из муки, смолотой традиционным способом. Молоко от коров, которых никогда не касались генетические модификаторы. Цены – соответствующие.

Справа – «Стандарт»: Синтетические аналоги. Кофе, выращенный в биореакторах за шесть недель вместо шести месяцев. Выпечка из муки с AI 12 вместо 45. Молоко, синтезированное из базовых белков. Дешевле в четыре раза, идентичное по вкусу и составу.

Вера изучила меню, хотя знала его наизусть.

– Эспрессо, стандарт, – сказала она.

Бариста поднял глаза от кассового терминала. Его взгляд скользнул по её комбинезону, по эмблеме миссии, по лицу. Что-то изменилось в его выражении – едва заметное, но Вера научилась распознавать такие вещи. Презрение. Не открытое, не агрессивное – просто холодок в глазах человека, который считал себя лучше.

– Двенадцать кредитов, – сказал он ровным голосом.

Вера приложила коммуникатор к терминалу. Списание подтвердилось мелодичным звуком.

– Минуту.

Она отошла к окну и стала ждать. За стеклом просыпался город – редкие прохожие, автоматические уборщики, скользящие по тротуарам, доставочные дроны, рассекающие утренний воздух. Осло выглядел так же, как всегда: чистым, упорядоченным, немного скучным. Город, который гордился своей стабильностью.

Вера активировала хроматические линзы – просто чтобы посмотреть.

Мир обрёл глубину.

Стеклянные стены кафе отливали холодным синим – современные материалы, AI около 10. Деревянные столы теплели жёлто-оранжевым. Чашки на полках – разнородная мозаика: некоторые почти белые (новые, синтетические), другие с красноватым оттенком (винтаж, антиквариат).

И люди.

Посетителей было немного – пятеро или шестеро, разбросанных по залу. Каждый – собственная палитра цветов. Кожа, волосы, одежда, украшения – всё несло информацию о времени, закодированном в материи. Вера видела мужчину в углу, чья наручные часы горели тёмно-красным (настоящий антиквариат, AI за двести). Женщину у окна, одетую почти полностью в синее (современная синтетика, ничего старше года).

И бариста.

Его значок – белый круг на синем фоне – был почти невидим в хроматическом режиме. AI около 8. Массовое производство, штамповка. Символ веры, напечатанный на фабрике вместе с миллионами других.

Ирония не ускользнула от Веры. Храм Первичной Материи проповедовал отказ от сложности, возврат к простоте – и при этом его адепты носили знаки из самой простой, самой «нечистой» с их точки зрения материи.

– Ваш кофе.

Бариста поставил чашку на стойку. Вера подошла, взяла её и кивнула в знак благодарности.

Он не ответил. Просто отвернулся к следующему клиенту – женщине средних лет, заказавшей что-то из колонки «ТЧ».

Вера отпила кофе. Горячий, горький, с лёгкой кислинкой. Идентичный тому, что стоил в четыре раза дороже. Синтетика научилась имитировать вкус безупречно – осталось только имитировать историю.

Она села за свободный столик у стены, под экраном, транслировавшим новостной канал. Звук был приглушён, но субтитры бежали внизу изображения.

«СКАНДАЛ В ЛУВРЕ: МОНА ЛИЗА ПОКАЗЫВАЕТ ПРИЗНАКИ ТЕМПОРАЛЬНОЙ МОДИФИКАЦИИ»

Вера посмотрела на экран. Камера показывала знаменитую картину за пуленепробиваемым стеклом, окружённую толпой туристов. Потом – крупный план: участок полотна под микроскопом, хроматическая визуализация.

Неоднородность. Часть красок светилась оранжевым – правильным для XVI века. Но другие участки были желтоватыми, почти зелёными. Слишком молодыми.

Субтитры продолжали:

«Эксперты GeneSys начинают расследование. Директор музея отказывается от комментариев. Искусствоведы требуют независимой экспертизы».

Вера отвела взгляд. История была не новой – подделки в искусстве преследовали человечество веками. Но раньше фальсификаторы подделывали стиль, технику, материалы. Теперь научились подделывать время.

GeneSys и их «ускоренная история». Технология, которая позволяла сжимать миллионы лет эволюции в недели. Молекулы, прошедшие через искусственный отбор так быстро, что их Assembly Index соответствовал древним образцам.

Если AI можно имитировать – ничто не подлинно. Каждая реликвия, каждый антиквариат, каждая бутылка старого вина может оказаться подделкой, созданной в реакторе месяц назад.

Следующий заголовок:

«МИССИЯ "ЭНЦЕЛАД-7" СТАРТУЕТ СЕГОДНЯ. ЧЕЛОВЕЧЕСТВО ПРОДОЛЖАЕТ ПОИСК ЖИЗНИ»

Камера переключилась на космопорт Осло. Огромное здание терминала, сверкающее в утреннем свете. Толпа журналистов у входа. И фотография – её фотография.

«Доктор Вера Линь, руководитель научной группы».

Вера быстро отвернулась от экрана. Её лицо было везде в последние недели – интервью, пресс-конференции, обложки научных журналов. «Дочь легендарного Маркуса Линя продолжает дело отца». Заголовки, которые она ненавидела, но терпела. Публичность была частью работы – спонсоры хотели видеть лица, а не только данные.

Она допила кофе одним глотком и встала. Пора было идти.

Путь к космопорту занимал двадцать минут на метро – Вера могла бы вызвать служебный транспорт, но предпочла общественный. Последняя возможность увидеть город глазами обычного человека, а не учёного, спешащего на миссию.

Станция метро располагалась в двух кварталах от Центра. Вера шла по утренним улицам, чувствуя прохладный воздух на лице, слушая звуки просыпающегося города. Шорох шин по мокрому асфальту. Гудение дронов доставки. Обрывки разговоров прохожих.

На входе в метро стояли сканеры – арка из матового металла, через которую проходил каждый пассажир. Антитеррористические меры, введённые после волны взрывов в тридцатых. Но Вера знала, что сканеры проверяли не только на взрывчатку.

AI личных вещей.

Официально это называлось «мониторингом темпоральной безопасности». Система отслеживала аномально высокие значения Assembly Index – потенциальные биологические угрозы, незадекларированные органические материалы. На практике это означало, что государство знало, кто носит синтетику, а кто – настоящий антиквариат.

Вера прошла через арку. Индикатор мигнул зелёным – чисто. Её чемодан, проехавший по отдельной ленте, получил такое же одобрение.

Она спустилась на платформу.

Поезд пришёл через три минуты – бесшумный, обтекаемый, сверкающий новизной. Вера вошла в вагон и нашла свободное место у окна. Пассажиров было немного: утренний час пик ещё не начался.

За окном потянулись тоннели, потом – поверхность. Поезд вынырнул из-под земли на эстакаду, и Осло раскинулся перед ней: стеклянные башни делового центра, зелёные парки на склонах холмов, синяя лента фьорда вдалеке.

Вера смотрела на город и думала о том, как странно устроена жизнь.

Она родилась здесь, выросла, провела большую часть своих тридцати восьми лет. И всё равно чувствовала себя чужой. Осло был домом в географическом смысле – но не в эмоциональном. Её настоящим домом были лаборатории, данные, вопросы без ответов.

И теперь она уезжала.

Не просто в другой город или страну – на другую планету. На спутник Сатурна, в ледяной панцирь которого человечество пыталось заглянуть уже полвека. В океан, который, возможно, хранил ответы на главный вопрос: одиноки ли мы во вселенной?

Или не одиноки, но не знаем об этом.

Файл отца всплыл в памяти – AI 612, «Образец 0», GeneSys. Вера тряхнула головой, отгоняя мысли. Не сейчас. Сначала – брифинг. Потом – отлёт. А потом у неё будет одиннадцать недель транзита, чтобы думать.

Поезд замедлился у очередной станции. Двери открылись, впуская новых пассажиров. Среди них – группа молодых людей с плакатами.

Вера узнала символику: белые круги на синем фоне. Храм Первичной Материи. Но эти были агрессивнее, чем бариста в кафе, – их плакаты кричали лозунгами:

«ОСТАНОВИТЕ ОСКВЕРНЕНИЕ ВРЕМЕНИ!»

«СИНТЕТИКИ – НЕ ЛЮДИ!»

«ВЕРНИТЕ ЧИСТОТУ МАТЕРИИ!»

Они прошли через вагон, раздавая листовки. Один из них – парень с бритой головой и фанатичным блеском в глазах – протянул бумажку Вере.

– Сестра, присоединяйся к нам. Скоро придёт время очищения.

Вера посмотрела на листовку. Дешёвая бумага, AI около 15. Текст призывал к «возврату к первозданной простоте» и «отказу от синтетической скверны».

– Спасибо, – сказала она ровно. – Не интересует.

Парень нахмурился, но не стал настаивать. Группа двинулась дальше по вагону.

На следующей станции они вышли – и тут же столкнулись с другой группой, шедшей навстречу. Красные спирали на чёрном фоне. Церковь Сборки.

Вера наблюдала через окно, как две толпы сошлись на платформе. Слов было не слышно, но жесты говорили достаточно: выкрики, взмахи рук, напряжённые позы. Полицейские дроны уже снижались сверху, готовые вмешаться.

Двери закрылись. Поезд тронулся.

Вера откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

Два культа, родившиеся из одной технологии. Одни считали низкий AI признаком духовной чистоты, другие – высокий AI путём к божественному. Обе крайности, обе опасны, обе – следствие того, что люди узнали о времени больше, чем могли переварить.

Assembly Theory изменила не только науку. Она изменила религию, политику, экономику. Изменила само понятие подлинности.

И породила вопрос, на который никто не мог ответить: что делает нас настоящими – наша история или наша сложность?

Поезд нёсся к космопорту, а Вера думала о кристалле с AI 612, лежащем где-то в хранилищах GeneSys. Об отце, который знал о нём и молчал. О том, что ждёт её на Энцеладе.

И о том, готова ли она к ответам.

Космопорт Осло был одним из шести межпланетных терминалов на Земле – гигантская структура из стекла и композитных материалов, раскинувшаяся на берегу фьорда. Отсюда уходили корабли к Луне, Марсу, поясу астероидов, внешним планетам. Отсюда человечество тянулось к звёздам – медленно, осторожно, но неумолимо.

Вера вышла из поезда на станции «Космопорт – Терминал А» и влилась в поток пассажиров, движущихся к эскалаторам. Её чемодан послушно катился следом, повинуясь сигналам браслета.

Главный зал терминала поражал масштабом – потолок терялся где-то в высоте, поддерживаемый колоннами, похожими на стволы гигантских деревьев. Голографические табло парили в воздухе, отображая рейсы: «Лунная база "Армстронг" – посадка через 45 минут», «Марс-Сити – задержка 2 часа», «Церера – по расписанию».

И отдельно, в углу: «Миссия "Энцелад-7" – служебный терминал В».

Вера свернула в указанном направлении. Служебные терминалы располагались в отдельном крыле – закрытом для обычных пассажиров, охраняемом дополнительными постами безопасности. Здесь не было туристов и командировочных. Только учёные, инженеры, астронавты – те, кто летел не ради путешествия, а ради работы.

У входа в терминал В её встретил охранник – женщина в форме космического агентства, с сканером в руках.

– Доктор Линь?

– Да.

– Документы, пожалуйста.

Вера приложила коммуникатор к сканеру. Устройство пискнуло, подтверждая личность.

– Добро пожаловать. Конференц-зал направо, ваш экипаж уже собирается.

Вера кивнула и прошла внутрь.

Конференц-зал был небольшим – овальный стол на восемь мест, голографический проектор в центре, панорамное окно с видом на лётное поле. За стеклом виднелись силуэты кораблей: грузовые челноки, пассажирские лайнеры, несколько военных судов с эмблемами Объединённых сил.

И шаттл – небольшой, обтекаемый, с надписью «Энцелад-7» на борту. Их транспорт до орбитальной станции, где ждала «Эвридика».

За столом сидели пятеро. Шестое место – её – пустовало.

Вера вошла, и разговоры стихли. Пять пар глаз повернулись к ней.

– Доктор Линь, – произнёс мужчина во главе стола. – Рады, что вы присоединились.

Капитан Джеймс Окафор. Пятьдесят два года, нигериец, ветеран трёх межпланетных экспедиций. Высокий, широкоплечий, с коротко стриженными седеющими волосами и лицом, которое, казалось, никогда не меняло выражения – спокойное, внимательное, непроницаемое.

Вера работала с ним раньше, на орбитальной станции «Тихо». Не друзья, но и не чужие. Профессиональное уважение – самый прочный фундамент для отношений в замкнутом пространстве.

– Капитан, – она кивнула и села на свободное место. – Простите за опоздание.

– Вы не опоздали. – Окафор посмотрел на часы. – 05:58. Две минуты до начала.

Его голос был таким же, как лицо: ровным, лишённым эмоций. Не холодным – просто эффективным. Слова как инструменты, не как украшения.

– Позвольте представить, – продолжил он, указывая на остальных. – Хотя вы, вероятно, изучили досье.

Вера окинула взглядом команду, сопоставляя лица с файлами, которые читала неделями.

Справа от Окафора – мужчина лет тридцати, крупный, с рыжей бородой и широкой улыбкой. Юрий Тарасов, бортинженер, специалист по системам жизнеобеспечения. Русский, двадцать девять лет, первая межпланетная миссия. Его рекомендации были превосходными, но Вера заметила в досье и другое: «склонен к импульсивности, требует контроля».

Юрий улыбнулся ещё шире, когда их глаза встретились.

– Доктор Линь! Наконец-то! Я читал все ваши работы – статью о хроматической визуализации органических структур, монографию об Assembly Index метеоритных образцов… Это честь – работать с вами!

Энтузиазм бил из него, как из пожарного гидранта. Вера почувствовала укол раздражения – и тут же подавила его. Она слишком устала для социальных игр, но это не оправдание.

– Спасибо, – сказала она сдержанно. – Рада знакомству.

Следующей была женщина напротив – невысокая, крепкая, с мягкими чертами лица и удивительно спокойными глазами. Доктор Лин Чен, бортовой врач и биолог, сорок пять лет, китаянка. Её досье было лаконичным, почти скупым: специализация – влияние экстремальных условий на человеческий организм, три предыдущие экспедиции, безупречный послужной список.

Чен не улыбнулась, но её взгляд был тёплым.

– Рада познакомиться, – сказала она, и голос её оказался таким же спокойным, как глаза. – Надеюсь, мне не придётся слишком часто вас лечить.

– Взаимно.

Рядом с Чен – женщина помоложе, лет тридцати пяти, светловолосая, с острым, насмешливым лицом. Доктор Анна Ковальска, геофизик, полька. Специалист по ледяным структурам – именно она будет отвечать за бурение и установку станции.

Анна подняла голову от планшета, в который делала пометки, и окинула Веру оценивающим взглядом.

– Надеюсь, вы не храпите, – сказала она. – Каюты рядом.

– Не замечала за собой.

– Все так говорят. А потом выясняется, что стены слишком тонкие.

Сухой юмор, отметила Вера. Защитный механизм, способ держать дистанцию. Она понимала это лучше, чем хотела признать.

И последний – мужчина в углу, молчавший с момента её прихода. Хироши Танака, специалист по связи и навигации, японец, сорок один год. Худощавый, с непроницаемым лицом и глазами, которые, казалось, смотрели сквозь, а не на собеседника.

Он кивнул, когда их взгляды встретились. Одно движение, никаких слов.

Вера кивнула в ответ.

– Хорошо, – сказал Окафор, когда представление закончилось. – Начнём брифинг. Доктор Линь, если позволите – краткий обзор технических аспектов миссии для тех, кто ещё не в курсе деталей.

Он активировал голографический проектор. В воздухе над столом появилась модель Солнечной системы – упрощённая, схематичная, с выделенным маршрутом от Земли к Сатурну.

– Транзит займёт одиннадцать недель. «Эвридика» оборудована для длительных перелётов – у каждого своя каюта, общие зоны, тренажёры. Скука будет главным врагом.

Юрий хмыкнул. Анна закатила глаза.

– По прибытии в систему Сатурна мы выйдем на орбиту Энцелада и начнём подготовку к спуску, – продолжал Окафор. – Криобур «Прометей» пройдёт через ледяную кору – это займёт от девяти до двенадцати дней, в зависимости от плотности льда. После этого мы развернём станцию «Посейдон-7» в подлёдном океане.

Модель сменилась: теперь над столом висело изображение Энцелада в разрезе. Белая ледяная кора, синий слой океана под ней, скалистое ядро в глубине.

– Станция будет функционировать автономно до восьми месяцев. Наша задача – исследование океана, сбор образцов, поиск биомаркеров. – Окафор посмотрел на Веру. – Доктор Линь руководит научной группой. Все вопросы, касающиеся исследований, через неё.

Вера кивнула.

– Вопросы?

Юрий поднял руку – жест, который выглядел странно в компании взрослых профессионалов.

– Что насчёт технических проблем с модулем B? Я слышал, там были неполадки с центрифугой.

Окафор посмотрел на него без выражения.

– Устранено. Инженерная команда работала всю ночь. Тестовые прогоны в норме.

– Но…

– Устранено, – повторил Окафор тоном, не допускающим возражений.

Юрий замолчал, но по его лицу было видно, что он не удовлетворён.

Анна подняла руку.

– Протоколы связи. Каков план на случай потери контакта с Землёй?

– Стандартный для дальних миссий. – Окафор переключил изображение на схему коммуникационной сети. – Основной канал – лазерная связь через цепочку ретрансляторов. Задержка – от шестидесяти восьми до восьмидесяти четырёх минут в одну сторону. Резервный – радио. В случае полной потери связи – автономные решения на усмотрение капитана.

– То есть на ваше усмотрение.

– Именно.

Анна кивнула, но её глаза сказали: «Я запомню это».

Хироши молчал. Чен тоже – она просто слушала, впитывая информацию, как губка впитывает воду.

Окафор продолжил брифинг. Технические детали: параметры станции, системы жизнеобеспечения, протоколы безопасности. Вера слушала вполуха – большую часть она знала наизусть. Но одна деталь привлекла её внимание.