Шесть месяцев

Но было поздно. Судно стояло у стенки, готовое к отходу, но без нужной отметки. Из-за задержки с документами наш выход отложили на двенадцать часов.

Капитан, встретив меня в тесном проходе, хмуро посмотрел и сказал:

— Вот тебе и новая должность, с почином, штурман, с почином.

Я промолчал, не стал оправдываться. Виноват. Ожидал списания с судна, но, к счастью, не случилось.

Выход в море

Домой я уже не вернулся. Капитан запретил сход на берег33[33]. Отход мы взяли и ждали властей. Дождь прекратился, но с моря тянуло холодом, задувало сильно. Судно стояло у стенки, освещённое и готовое к отходу. Сквозь полутьму угадывались силуэты матросов, которые всё ещё суетились на траловой палубе34[34].

В каюте был полный порядок. Сергей постарался. На столе — кружка с недопитым чаем, часы на переборке отсчитывали последние минуты до отхода. Судно тихо гудело, как живое. Где-то внизу, в машинном отделении, главный двигатель ожидал своей минуты, чтобы застучать и не останавливаться долгих шесть месяцев.

Я сел на койку, снял обувь, закурил сигарету и долго смотрел в одну точку. Мыслей никаких не было, просто усталость и горечь табака в горле.

Огни судов, стоящих на якорях на рейде, огни порта и фарватера, а также входной маяк создавали ночную романтическую атмосферу. Тогда, в мои двадцать один, мне казалось: вот он — путь к приключениям и познанию мира.

В двадцать часов я заступил на морскую вахту. Ближе к полуночи на мостик зашёл старпом, усталый, в мокром бушлате; от него пахло спиртным. Он вытащил из кармана пачку «Космоса»35[35], закурил и выдавил:

— Самонайт, Дон этого тебе не простит — готовься к весёлой жизни на полгода.

Я не понял, кто такой Дон и что такое «самонайт». Позже меня просветили: Дон, или Дон Жуан, — капитан, у него в каждом рейсе новая боевая подруга; а «самонайт» — сокращённо «сам понимаешь», кличка старпома.

— Ну что, всё наладилось? — спросил он, усмехнувшись.

Ответить мне было нечего, и я молча закурил.

Свинцовые тучи накрыли акваторию порта, порывы ветра достигали десяти метров в секунду. Волны били в борт, и траулер ёрзал вдоль причала, перетирая концы. Мы с вахтенным матросом завели пару дополнительных шпрингов36[36] и два продольных — с носа и кормы — в ожидании ухудшения погоды.

Отходная комиссия37[37] была назначена на полночь, но задерживалась, и весь экипаж был на взводе, никто не спал. И где-то в глубине, за всей этой суетой, я вдруг почувствовал то самое предвкушение — сладостную тревогу, мелкую дрожь перед стартом, которая всегда появлялась в душе перед выходом в море.

Это было ожидание чего-то необычного — того, чего я ещё не знал и не успел оценить, но что вот-вот должно было произойти.

Я стоял на мостике, курил и вглядывался в темноту ночи, где сверкали огнями суда, стоящие у причала. Капли дождя на стекле, как мелкие бриллианты, отражались в этом свете, а ветер пел свою осеннюю песню в судовых стрелах и ваерах портовых кранов.

Вспомнил, что не попрощался с женой по-человечески, и сильно пожалел, что не смог ей сказать, как люблю, как хотелось целовать её руки, вдыхать аромат тела и запах волос.

Звонок на мостик заглушил мои мысли. Вахта у трапа сообщила, что на борт поднимается комиссия. Все, кроме вахтенных, разошлись по каютам. Граница была закрыта, начался рутинный обход каждого члена экипажа с проверкой паспорта и удостоверения личности. Таможенники шныряли по каютам, пытаясь найти контрабанду, но, кроме двух бутылок водки, которые разрешалось вывезти, у меня ничего не было.

Они закончили свою работу в три утра. Вскоре подошли буксиры, а лоцман38[38] поднялся по парадному трапу. Я по расписанию был на мосту. Всё было готово к отходу. По команде лоцмана буксиры закрепились на баке и корме. Один за другим полетели швартовы, и вот наш траулер после двух месяцев у стенки снова был свободен.

На причале никого — только одинокая женщина. Она крикнула вахтенному у трапа:

— Васю, Васю, позовите!

Но часовой сержант у трапа махнул на неё рукой, и она заспешила к ближайшей двери портового холодильника. В любом случае Вася — моторист39[39] — не мог выскочить, он сидел в машине.

Корпус судна медленно начал отходить от стенки. Затем прозвучала команда: «Малый вперёд»40[40], и я, как во сне, передвинул рукоятку ВРШ.

Переход на промысел

Утро началось не с будильника, а с гула в голове. Хотя экипаж почти не спал всю ночь, камбуз работал в обычном режиме. Запах свежеиспечённого хлеба вентиляция разносила по всему траулеру.

В каюте было темно, только полоска света пробивалась сквозь иллюминатор. Я встал, натянул свитер и постоял минуту, чтобы вспомнить, где я. После ухода лоцмана мне удалось немного поспать — и вот, пора на вахту.

Я спустился к завтраку в кают-компанию. В коридоре пахло дизелем и кашей. Буфетчица Жанна, в кокошнике и белом переднике, красивая, статная, около тридцати лет, с большой грудью и копной русых волос, смеялась, разговаривая с коком41[41]. Тот, маленький лысый молдаванин, бросал взгляд то на неё, то на котёл с кашей; лицо его было круглым, сытым и хитрым. Он смотрел на неё с обожанием…

Я прошёл мимо и поднялся на палубу мостика, шагнул в дверь в десять минут девятого. Капитан, старпом и новый четвёртый дружно повернулись в мою сторону.

— Ещё раз опоздаешь на вахту — получишь выговор с занесением, — буркнул Дон в ответ на моё «доброе утро».

Я промолчал. Судно держало курс на Борнхольм42[42], а затем — в Атлантику через Дрогден и Скагеррак. Двенадцать узлов43[43] — не густо по современным меркам, но для нашего «Бармалея» — так мы по-свойски называли БМРТ этого типа, — да ещё после дока44[44], хорошая скорость.

Капитан стоял на мостике, опершись на локатор, с сигаретой в зубах. Лицо неподвижное, глаза прищуренные, молчал. Время от времени бросал взгляд на удаляющийся берег, где виднелись белые облака над горизонтом и полоска земли.

— Позови радиста45[45], — сказал он мне.

Тот явился без опозданий. Капитан покатал окурок во рту и протянул:

— Как связь?

И, не дождавшись ответа, сказал:

— Пошли им в следующий сеанс: лоцмана сдали в 05:00, идём на промысел ЦВА46[46], приход пятнадцатого декабря. Записал?

— Да, Пранас Пятрович, — слегка прогнулся радист и исчез в дверях.

Низкое осеннее солнце иногда проглядывало сквозь серые тучи, пытаясь осчастливить всех нас. Траулер бодро рассекал невысокую встречную волну. Берег за кормой таял, превращаясь в полоску, а потом — в дымку. Капитан снова прикурил от зажигалки.

— Ну вот, третий, теперь пошло твоё море… — и ушёл к себе через навигационную рубку.

Я ничего не ответил. Только смотрел вперёд — туда, где за горизонтом начинались работа, одиночество и то самое странное чувство, ради которого мы, моряки, снова и снова возвращаемся в море.

Глава 2

Дрогден

Резкий звонок телефона прервал мой сон. Машинально взглянул на часы — 6:30 утра. Прокуренный голос Самонайта прохрипел:

— Шилом, на мостик. Капитан зовёт.

Я вскочил, кое-как запрыгнул в штаны, оперевшись на переборку, натянул майку и, не умывшись, метнулся к двери каюты.

Когда заскочил на мостик, не сразу понял, что происходит. Дон с красным лицом и мокрыми подмышками пытался что-то выкрикнуть по УКВ47[47], а старпом, ухватившись за стойку локатора, ржал в усы, которые у него росли, как у легендарного рубаки Будённого48[48].

Повернув ко мне испуганное лицо, Дон сунул мне трубку и сказал:

— Поговори сам, не пойму, что они там лопочут.

Лоцманская станция Дрогден просила уточнить время подхода и приготовить лоцманский трап49[49] с подветренной стороны — два метра от воды.

Я всё понял и перевёл капитану, хотя английский в мореходке50[50] учил кое-как: экзамен сдал — и ладно.

Дон облегчённо вздохнул, и краска спала с его лица. Думаю, то была краска не только волнения, но и стыда — за себя в первую очередь. Да и за мостик: как выяснилось позже, только я один мог что-то понять и договориться. Но это — впереди.

К левому борту подошёл аккуратный, словно игрушечный, быстроходный катер. Лоцман уверенно поднялся на шлюпочную палубу, где я встретил его в окружении матросов и пары зевак с фотоаппаратами.

Высокий, статный мужчина лет сорока весело поздоровался, и мы прошли в носовую рубку51[51].

Поздоровавшись с капитаном и положив рюкзак на столик маневренного планшета52[52], он подал первую команду. Пока мы подходили к первой паре буёв, подоспело время завтрака.

Капитан позвонил на камбуз и с несвойственной ему любезностью промурлыкал в трубку:

— Жанночка, нам на мостик, как обычно…

Минут через десять открылась дверь, и на мостик вплыла Жанночка, аккуратная, вся накудрявленная, в белом кружевном переднике и белом кокошнике. Она несла поднос с бутылкой водки и бутербродами с сервелатом53[53] и чёрной икрой.

Водка в семь утра — хорошее предложение для завтрака. Но такова была традиция, ничего не попишешь.

Лоцман на секунду впал в ступор. Да, наша Жанночка умела удивлять моряков. А мы умели встречать людей — особенно иностранцев. Они казались почти полубогами: в хорошей одежде и обуви, с непростыми, порой серьёзными лицами.

Будто знали какую-то тайну и хранили её под семью печатями — тайну, недоступную нам, простым. Может, просто презирали нас — страну, судно, красный флаг на мачте и наше раболепное идолопоклонство перед всем иностранным, включая «синие штаны». Но о них — позже.

Капитан заискивающе предложил лоцману выпить и стал разливать по рюмкам. Тот отказывался, всё время повторяя:

— Coffee, only coffee.

Буфетчица налила кофе и подала чашку. Дон поднял рюмку и сказал:

— Переводи тост. Отказываться нельзя. За дружбу наших народов!

Он махнул рюмку. Лоцман улыбнулся и сказал:

— Okay, — и тоже выпил.

С явным удовольствием ухватил бутерброд с икрой и начал жевать.

— O-o-o… good! — воскликнул он и взял второй — тоже с икрой. Колбаса его явно не прельщала.

Пекарь у нас была превосходная — женщина с Украины. Имени её я не запомнил, но такого хлеба не ел больше нигде. Белый, морской, испечённый прямо на борту БМРТ54[54] — это было действительно вкусно. И на этот раз я видел, с каким удовольствием лоцман поглощал куски белого хлеба с маслом, с хрустящей корочкой и чёрной икрой — ещё одно подтверждение высокого класса нашего пекаря.

У меня от всего этого кошмара свело в животе: завтрака-то не было, а присоединиться было нельзя — всё для иностранного гостя. Выпив воды и закурив, я понял, что выживу до обеда.

Несмотря на занятость навигацией и переводом команд, я старался как можно чаще смотреть в бинокль. Старинная гавань Копенгагена и город проплывали совсем близко — можно было рассмотреть всё в деталях.

Тогда ещё не было ни ветряных мельниц в море, ни тоннеля-моста между Копенгагеном и Мальмё, ни тем более моста через Большой Бельт55[55].

Тогда мы были молодыми и верили в светлое будущее…

Как же всем нам хотелось посмотреть мир, увидеть, как живут люди, посетить новые страны, узреть что-то необычное. Но это было запрещено.

До этого я никогда не был за границей, не считая Сьерра-Леоне. Там мы работали на СРТМК56[56] во время моей девятимесячной практики в мореходке и заходили во Фритаун57[57] на сдачу груза. На берег увольнялись по трое, и один из троих обязательно был старшим — обычно офицер.

Смотреть в городе было особенно нечего. Ходили по магазинчикам недалеко от порта. Денег у меня не было, а купить что-нибудь хотелось. Как-то на траловой палубе старший матрос рассказал, как продал свою электробритву в парикмахерской во Фритауне — правда, за полцены.

Когда я вернулся после смены в каюту, посмотрел на свою бритву «Бердск»58[58] и решил продать. До сих пор жалею. Хорошая была, надёжная, работала безотказно. Впрочем, потом я отрастил бороду.

Купил тогда на вырученные деньги две пластиковые майки с картинками на груди и пояс. Одну майку подарил среднему брату, пояс — жене моего дядьки.

На обратном пути за нами увязался какой-то здоровенный негр. Отворачивая лацкан пиджака, он показывал значок и что-то говорил, но мы его не понимали. Старший хотел его послать, но передумал и дал начатую пачку сигарет «Родопи»59[59] — тем и успокоил нашего сопровождающего.

— Russ good! — радостно скалился он, сверкая белоснежными зубами.

Датского лоцмана мы сдали весело. На всякий случай застраховали его поясом, и два здоровенных матроса траловой команды бережно опустили на палубу катера.

На прощание — от доброты душевной или просто потому, что был пьян — он подарил мне ручку с золотой надписью «Denmark Pilot» и чарт-лист60[60] — маленькую складную карту от подходов к Дрогдену до выхода из Каттегата.

А ещё сказал:

— Учи английский, если хочешь успехов в профессии.

Я это запомнил навсегда. С тех пор у меня всегда были с собой учебник и словарь. Помогло, однако.

Северное море — Атлантика

Прошли проливы и выскочили в Северное море — благодатный край для любителей рыбалки на удочку. Когда-то наши отцы начинали там на СРТ61[61] лов сетями — тяжёлый это был труд. Осень, зима, весна — шторма, видимость ограничена, соль, бочки… Но рыбалка была отменной. Иногда порядки сетей тонули оттого, что были забиты сельдью, а иногда их просто теряли.

Когда я был курсантом на практике на СРТМК-7130 «Алгениб», о рыбалке в Северном море мне много рассказывал матрос Иван Ткачук — много лет он провёл на сельдяном лове. Невзрачный мужичонка, невысокий, седой, с выцветшими глазами, но весёлыми, с шутливым характером. Может, потому и выжил. Отлично играл на гармошке и пел.

Помню, как курсантом на ночной смене я слушал его рассказы и засыпал на портале62[62], где были уложены тралы, пока шум траловой лебёдки и ваерных роликов63[63] не будил меня к очередной выборке.

Лет через десять я случайно столкнулся с Иваном. Увидел его в окне маневрового тепловоза — он был машинистом. Это стало для меня открытием. Ему уже было глубоко за пятьдесят, в море он больше не ходил, а катал вагоны по нашему порту. Вот такие дела. Он помахал мне и постучал левой рукой по плечу, глядя на мои эполеты старпома, а правой показал большой палец вверх. Мол, одобряю, молодец. И тепловоз укатил его дальше по рельсам.

Больше я Ваню не видел. В памяти остался его прокуренный, но красивый голос и украинская песня — о черемшине и о садочке, где девчина ждёт парня.

В этот раз Северное море тоже не порадовало погодой. Крутая короткая волна дубасила в левый борт, словно отбойным молотком. Однако траловая команда продолжала работать на палубе. Время не ждёт, и это понимали все. Они строили орудия лова — тралы.

Командовал ими старший тралмастер64[64] Марат Юлдашев — мой приятель с первого рейса в Тихий океан. Тогда мы познакомились в вагоне поезда, оказавшись в одном купе, а позже на судне сошлись ближе, играя в шахматы.

Нас было четверо — клуб любителей бани, крепкого чая и шахмат: электрон-инженер65[65], рефмеханик, Марат и я — самый молодой. Я был четвёртым помощником, заканчивал вахту в 20:00, и почти сразу мы собирались в чьей-нибудь каюте: пили чай, играли в шахматы и обсуждали всех и всё.

Жизнь прекрасна. Вспоминаю те вечера — и нет ничего лучше, когда на борту или дома есть надёжные плечи и руки товарищей.

А ещё была баня раз в неделю. И, конечно, всегда находилось что выпить и чем закусить. В основном сахарная самогонка, но по большим праздникам — день рождения или Новый год — кто-то доставал припрятанную бутылку водочки.

А иногда капитан, если он не был ярым поборником трезвости или, наоборот, большим любителем, делился спиртным, полученным в презент от шипчандлера66[66] «Совиспань»67[67] при приёмке скоропорта68[68]. Тогда это был настоящий праздник.

Сейчас понимаю — пойло было дешёвое. Но тогда…

Если вы спросите меня, что было самым вкусным на борту траулера, я отвечу — струганина69[69] и «жучки»70[70].

Для струганины кто-нибудь выпрашивал на камбузе головку лука. Лук был величайшей ценностью, и не каждый мог его получить. Самая вкусная струганина — из пеламиды71[71]. Но в Тихом океане мы ловили ставриду — здоровенную, как лошадь. Три штуки в противень для заморозки еле помещались.

Спускались в рыбцех72[72], брали такую «лошадь», замороженную до состояния камня, и строгали острым ножом в миску. Добавляли лук, чёрный перец и ароматное подсолнечное масло из 250-литровой бочки. Оно пахло так, что не передать — словно море подсолнухов до горизонта, голубое небо и жгучее солнце. Где это всё теперь?

Перемешали — и готова струганина. Холодная водочка, холодная рыба, белый-белый хлеб.

А «жучок» — это уже другая история. Идеально подходит канадский окунь с банки Флемиш-Кап73[73] — там я тоже половил немало. Рыбалка интереснейшая.

Берёшь свежайшего окуня прямо из трала, разрезаешь спину, через прорез очищаешь от внутренностей, солишь, перчишь, добавляешь лук и лавровый лист. Заворачиваешь в пергаментную бумагу и кладёшь на выхлопной коллектор главного двигателя. Температура там — что надо. Через 15–20 минут переворачиваешь, ещё полчаса — и готово.

Когда разворачиваешь и начинаешь есть — лучше ничего нет. Все эти японские роллы и суши в подмётки не годятся нашей рыбацкой струганине или «жучку».

Северное море проскочили неплохо. Ла-Манш и его узкую часть Па-де-Кале прошли без приключений, хотя погода была плохая, а видимость местами меньше мили.

Бискайский залив испытал нас серьёзно. Двое суток работали носом на волну, еле выгребая. Вспоминая БМРТ, скажу пару слов о николаевских судостроителях74[74] — хорошие суда они строили. В любых условиях плавания траулер показывал себя отлично. Я был на нём и в Тихом океане, на «ревущих сороковых», и в Северной Атлантике. Простой, без комфорта, но рабочая лошадка — и этим всё сказано.

Когда спустились южнее, ближе к Мадейре — погода наладилась, люди повеселели. Траловая команда трудилась, рыбцех настраивал оборудование, крутились транспортерные ленты, проверялись холодильные камеры. Жизнь била ключом.

По вечерам молодёжь занималась спортом на верхнем мостике. Несколько энтузиастов соорудили из шкивов и блоков что-то вроде тренажёра и качались каждый день. После ужина крутили кино — одно из главных развлечений на борту. По выходе из порта всегда были свежие фильмы, а не те, что уже смотрел по три раза.

Однажды утром на моей вахте гидроакустик75[75] настраивал эхолот. Всё шло обычно — наконец поймал дно. Но картинка была странной: по картам — свыше трёх тысяч метров, а дно поднималось и поднималось. Когда глубина сократилась до 200 метров, я позвонил капитану, не меняя курса.

Дон заскочил на мостик через штурманскую рубку — в синих спортивных штанах с вытянутыми коленями и небесно-голубой майке. Молча уставился в экран самописца. Глубина продолжала уменьшаться. Капитан молчал, только шевелил губами.

Когда прошли отметку 100 метров, Дон позвонил в машину:

— Будем снижать скорость.

На 50 метрах эхолот стабилизировался. Ровный полтинник — как стол. И так — двадцать минут малого хода.

Капитан схватил микрофон:

— Траловая палуба!

Ответил старший тралмастер.

— Готовы испытать трал?

Секундная пауза.

— Готовы!

— Хорошо, ставим, — буркнул Дон и повернулся ко мне: — Запиши координаты входа и выхода.

Позже радист сказал, что капитан передал координаты в базу — а те якобы отправили дальше…

На тридцатой минуте пошёл резкий свал76[76] — почти отвесная стена. Я записал расчётную позицию. Точного места не было: последняя обсервация77[77] — по солнцу вчера, а ночью второй помощник пытался определиться по звёздам, но облака мешали.

Через двадцать минут развернулись на ветер и перешли в кормовую рубку — на постановку трала. Дон радовался как ребёнок, когда кухтыли78[78] полетели по слипу и запрыгали среди волн. Народ с интересом наблюдал за первой, незапланированной постановкой.

После закрепления досок развернулись на курс траления и перебежали в носовую рубку. Так был устроен траулер — на постановку и выборку бегали снаружи. Своеобразная зарядка.

Вытравили ваера на горизонт и пошли со скоростью 3,5 узла в обратном направлении относительно нашего курса на карте. Особых показаний не было, заходов тоже. Местами что-то «моросило» в трал, но надежда на рыбу таяла с каждой минутой.

На мостике собрался весь бомонд: стармех79[79], акустик, Верёвкин (кличка старшего тралмастера) и, конечно, замполит. Все вглядывались в приборы и курили до одури.

— Всё, — сказал Дон после часа траления. — Баста. Вира80[80] трал.

Я сбросил скорость. Лебёдка начала подбирать ваера. Её шум был слышен на мостике, пока лебёдчик отсчитывал обратные метры на барабанах.

После нескольких перехватов вышел мешок81[81]. Пустой. Пара рыбёшек да медуза — не хватило даже на то, чтобы прогнать цех.

Зато мы опробовали донный трал, траловую палубу и слаженность команды. Всё прошло на удивление гладко.

Начальство осталось довольно.

Лас-Пальмас, Испания

На следующее утро радист зашёл на мостик с загадочным лицом. Закурил, помолчал и наконец выдавил:

— Идём в Пальмас за скоропортом для промысла!

И вдруг заорал:

— Ура-а-а!

Я ещё не был в Лас-Пальмасе на Канарах, но много слышал о нём от бывалых моряков.

В моём первом курсантском рейсе, когда мы рыбачили в водах Сьерра-Леоне, недалеко от Фритауна, нам не разрешили заход в Лас-Пальмас — по непонятным причинам.

Новость разнеслась по судну мгновенно. Народ весь день обсуждал и строил планы: поход к маклаку82[82] Мише Зундеру, визит в «Совиспань».

Говорили, что Миша из Одессы и нажил состояние на советских рыбаках. Может, правда, а может — очередная рыбацкая байка.

Остров Гран-Канария открылся во всём великолепии. Он высоко поднимался из воды и венчался потухшим вулканом.

К десяти утра подошли к лоцманской станции, взяли лоцмана, а через час уже стояли у причала порта. На этот раз мои услуги переводчика не понадобились — испанец подавал команды по-русски. Видимо, там смирились с тем, что многие рыбаки английского тогда не знали.

После обеда организовали массовое увольнение в город — всем, кроме вахтенных. Раздали «тархетки»83[83] — бумажки-пропуска вместо паспортов. Мне выдали 1 200 песет84[84] — по тем временам приличные деньги.

Автобус подвёз нас к «Совиспани». Я заметил, что наши женщины вышли с провожатыми: буфетчица подала руку начальнику радиостанции85[85]; официантка Ольга взяла под локоть молодого радиста Гришу.

В магазине я ошалел от изобилия товаров. Новые запахи — всё то, что для простого советского человека существовало только за границей или в «Берёзке»86[86].

Моя группа быстро пробежалась по залу и потянула меня на базар — «к маклакам», обещая цены ниже. Но я не хотел уходить из этого сказочного места. Ещё полчаса бродил между стеллажами, мечтая скупить всё.

В итоге купил свои первые джинсы Wrangler — или, как говорил Дон, «синие штаны». На мне они сидели идеально. Не хотелось выходить из примерочной. Такие же, только вельветовые, взял жене — размер совпадал, примерил на себе.

Ещё — две упаковки лезвий «Шик» (одна — тестю, он брился опасной бритвой) и два баллона пены.

Карман опустел. Но пакет с покупками приятно тянул руку. Много ли нужно счастья молодому советскому штурману?

До окончания увольнения оставалось три часа. Решили сходить на пляж, и через двадцать минут синий океан уже плескался у наших ног.

Я шагнул в воду — волны подхватили меня. Перевернулся на спину и лежал, глядя в небо. Белые облака плыли высоко. Солнце уже не жгло, прохлада воды освежала. И мне показалось, что я снова маленький мальчик.

Когда-то мы ездили с тёткой и её мужем Александром на Чёрное море — в посёлок Анаклия87[87]. Тётя Лариса посадила меня на шею, и мы пробирались через заросли шиповника к дикому пляжу. В траве Александр заметил медянку и хворостиной, как шашкой, срубил ей голову. Туловище змеи долго извивалось на траве, а мне было страшно.