Рыжий. Этот мир - мой!

– Но ты же меня спасешь? – парировал я

– Возможно! – задумалась та.

– Тащи картошку, а я займусь мясом.

И понеслось

Все ингредиенты нашлись в холодильнике и погребе, в который Ирке пришлось лазать дважды. Капуста, конечно же прошлогодняя, была прям не фонтан, но срезав верхние гнилые листья мы добрались до съедобной части. Порадовали замороженные грибы. И совсем не порадовало отсутствие твёрдого сыра. Но ничего! Наличие плавленых сырков

«Дружба» нивелировало эту потерю.

Ещё, конечно, жутко бесило отсутствие водопровода и канализации в доме. Поэтому часть процесса проходила во дворе под колонкой. Этот вопрос тоже нужно было решать в ближайшее время. Мы со смехом и шутками, а иногда и с Иркиным визгом (когда я брызнул на неё водой (она кстати отомстила, плеснув в меня прямо из кастрюли с чищенной картошкой, вместе со всем содержимым), быстро нарезали, нашинковали и заготовили всё, что нужно (в основном, конечно я, рано ей пока ножом орудовать) и после обжарки мяса на сковороде, загрузили в три горшка (один оказался лишним) и отправили в духовку. До прихода мамы вроде успеваем.

– Это точно можно будет съесть? Чёт я не видела никогда, чтоб мамка сырки жарила, – скепсис, прозвучавший в Иркином голосе, мог сквасить даже парное молоко.

– А вот и увидим, как будет готово. И мы не жарим, а тушим!

Видимо мой ответ был недостаточно убедительным и, залезая с ногами на старый выцветший диван и убавив звук очередной песни Юры Шатунова она предложила :

– А давай пока не будем говорить, что мы вместе это варили, а?

Ну что сказать?! Маму мы действительно удивили.

Когда она вошла во двор, мы убирали у колонки следы своей деятельности на поле кулинарии. Остатки разделки картошки, моркови, капусты и другой мусор. Всё отправлялось в мусорное ведро, а потом в компост.

– Что это у вас тут?! Сейчас быстренько приготовлю обед, – она вообще не ожидала увидеть меня дома в это время дня. Каникулы, лето.

– Мам, а Дрюшка горшки красивые из стенки достал. И в духовку засунул. И говорит, что вкусно будет. А они же не железные, как кастрюля.

Она аж опешила :

– Зачем? Ну что ты ещё придумал?

И пока не началось светопреставление, я подошёл, взял её за руку

– Айда, сама увидишь.

Немного успокоенная моим уверенным видом, она дала себя завести в сени, где у нас и стояла газовая плита с духовкой. На её глазах, я перекрыл газ, по времени уже должно быть готово, и открыл дверцу духовки.

Когда она увидела чуть подкопченные бока глиняных посудин, мне на мгновение показалось, что заплачет. Глаза стали влажными, дыхание сбитое, на лице обида и только она что-то хотела сказать, я самым наглым образом перебил. Моё жизнерадостное:

– Сейчас попробуем, что получилось! – немного сбило маму с толку и пока она не вспомнила, как красиво эта посудина стояла за стеклянной дверцей в стенке, взяв полотенцем, достал один горшок, поставил на стол и открыл крышку, – С виду вроде получилось. И тебе не придётся обед готовить. И на ужин ещё останется!

Запах из-под крышки ударил сногсшибательный!

– Пахнет очень вкусно, – озадаченно протянула она, чуть наклонилась над парящей посудиной, – и перевела взгляд на меня, – Но горшки то зачем? Есть же кастрюли.

– Ну не получилось бы так ни в кастрюле, ни в казане.

– Ну пойдемте тогда пробовать, что вы тут наготовили! – с явным сомнением протянула она, потихоньку смиряясь с потерей

Жаркое зашло на ура! Даже Ирка, видимо с силу того, что принимала активное участие в готовке, не капризничая съела целую тарелку.

Мама очень хвалила, даже дала себя убедить, что глиняный расписной горшок, это просто посуда (– Мам, ну ты же не ставишь в стенку алюминиевую кастрюлю!) и всё не могла поверить, что мы это приготовили сами. Да ещё как!

Ранее ни я, ни сестра ни в чём подобном замечены не были.

Пришлось придумывать версию, что ещё весной в библиотеке на глаза попалась поваренная книга, вот и запомнил рецепт.

– Что, там вся фантастика закончилась? На кулинарию перешёл? – улыбнулась она.

Какая же она у нас красивая! Особенно, когда улыбается! Улыбка красит любую женщину, но улыбка мамы, это нечто особенное! Ей сейчас только тридцать, она родила меня в семнадцать лет. Ещё почти нет морщинок на лице от деревенской нелегкой жизни и жгучего солнца, нет тех горьких складок у губ, которые залягут в чертовых девяностых, когда годами не платили зарплаты и она не будет знать, на что нас прилично одеть и собрать в школу. Ещё и я прибавил ей лет и седины, когда , служа в армии, добровольно перевёлся в горячую точку.

Ничего этого ещё не случилось, и мама, такая молодая, красивая и жизнерадостная, не смотря на все трудности и проблемы. Она, как и все, уверена, что впереди только хорошее.

От мыслей меня отвлекла сестра с серьёзным видом, вещавшая :

– Да, вкусно получилось. И Дрюшка молодец, прям сильно мне помог готовить!

Так под наш с мамой смех, и закончился обед, и я был отправлен к деду с бабушкой! Они тоже ждали меня, чтоб поздравить. Ирка наотрез отказалась , обосновав тем, что была только вчера и подарок уже получила, и осталась с Русью-312М и единственной пока кассетой, а я , обув сандали, выскочил со двора и помчался на Прудовую улицу.

Бежать было недалеко , минут десять.

Всё наше село расположилось вдоль неширокой реки Большой Узень. Растянулось оно километров на 5 вдоль реки и где-то на две, а где и на три параллельные улицы в сторону. И только Прудовая улица отходила перпендикулярно от центра. Центр Новорепного это небольшая площадь на которой находились двухэтажный ДК, двухэтажная средняя школа, напротив неё двухэтажное же здание конторы (почта, кабинет директора, сельсовет, кабинет участкового, бухгалтерия , сберкасса и касса, в которой выдавали зарплаты, а так же кабинеты парторга, и рабочкома)

Напротив ДК через площадь было также двухэтажное общежитие и отдельно гостиница, а чуть в стороне тоже двухэтажная больница и напротив, через дорогу кинотеатр Маяк.

Так же рядом присутствовало несколько магазинов разного назначения, а в центре площади, как положено, памятник Ленину, указывающего правой рукой на общагу, памятник погибшим в Великой Отечественной односельчанам и доска почёта, на которой периодически висело фото и моей мамы, как передовика производства, среди примерно десятка таких же передовиков. И ещё к центру примыкал парк им Павлика Морозова, а в нём памятник героям Гражданской войны!

Так как Новорепное было достаточно крупным селом, с семитысячным населением, оно делилось на первое и второе отделение совхоза им Поляченко , или не считая центра , два района :соответственно отделениям -Звезда и Тамбасы.

Фух, вроде всё основное перечислил.

Так вот мы жили в районе центра, ближе к речке, а дед с бабушкой на Прудовой, и через центр, если напрямую, между почтой, вдоль школы и мимо футбольного поля, получалось не более десяти минут резвой подростковой рыси. Но добирался я значительно дольше. Хоть молодое, не испорченное никотином, алкоголем и прочими прелестями пятидесятилетней жизни, тело само пыталось сорваться на бег. Задержался я в центре. Сел на крыльцо «Игрушечного» (магазин детских игрушек и рядом ХозМаг) и слегка осоловелым взглядом окинул площадь. Все здания, как новенькие, всежепобеленные, живые! Люди ходят по своим делам, все друг с другом здороваются, останавливаются поговорить. Все размеренно и степенно. Нет, не медленно и печально, а именно размеренно и спокойно. И уверенно.

А еще совсем недавно я наблюдал совершенно другую картину. Заброшенные, обшарпанные здания, с частично побитыми окнами, разбитый старый асфальт, весь потрескавшийся памятник Вождю Мирового Пролетариата, и почти никого на улице. Только ветер гонял по улице старые листья и пустые пакеты. А, если кто-то и встречался, то порой даже не здоровались, не то, что остановиться и поговорить. К 25 году Новорепное превратилось почти в призрак, коих появилось тысячи на просторах России.

В селе осталось не более пятисот человек, да и то практически одни старики, которым либо некуда было уехать, либо они так вросли в эту землю, что вырвать их было уже невозможно.

Просидел на крыльце я минут пятнадцать, гоняя в голове мысли и воспоминания, сравнивая сейчас и тогда. Как же мы могли всё это разрушить? Но ведь не могли наши люди сами уничтожить все, что строили, создавали сами, а до этого их родители и деды! Или могли? Ради чего? Или почему?

Нет, я знал, что нашу страну разрушали обстоятельно и планомерно, подвешивая морковку у носа, и народ к ней тянулся, не смотря куда его ведут.

Так называемые союзники и их агенты влияния у нас. Знал, что уже давно подорвана экономика, и СССР в гигантских долгах.

Знал, что нас всех просто обманули и продали. Нет, сначала просто бросили, а уже потом , тех кто выбрался ещё и продали. Для меня это всё уже произошло. Но сейчас, сидя на ступеньках игрушечного магазина, в центре живого села в восемьдесят восьмом году, глядя на лица людей, светлые, добрые, улыбающиеся или озабоченные, но, чёрт возьми, не равнодушные и не потухшие, я не мог понять, как? Как же можно было всё это просрать! Обменять настоящую, живую жизнь (простите за тавтологию, не могу подобрать других слов), на красивую обёртку от сникерса! На глупую эфемерную надежду, что за нас кто-то что-то решит, чтобы у нас всё было хорошо.

Нас же убедили, что у нас всё плохо, а вот у них там на западе всё просто замечательно. И они нас научат и помогут. И совершенно бескорыстно , по доброте душевной! ЧТО У НАС, БЛ…, ПЛОХО?!

А просто народ наш сейчас, в это время , ну уж очень наивный, доверчивый, непуганый. Без всякого иммунитета к грамотной пропаганде и дезинформации.

Я ещё в той жизни не раз задумывался, а смогли бы нас так наклонить хотя бы лет на двадцать раньше, когда жили ещё те люди, которые бог с ними, даже не воевали, а поднимали страну из руин, после войны, которые ещё помнили Гражданскую, знали, что такое голод.

Когда ещё были настоящие коммунисты, не только здесь, на земле, но и там в верхах. И сдается мне, что нихрена бы тогда не получилось у наших западных друзей и наших же крыс и просто идиотов.

– Андрей, у тебя всё в порядке? Ничего не случилось? – вывел меня из грустных мыслей голос тёти Наташи, продавца из магазина игрушек и её ладонь, опустившаяся на плечо. Я аж вздрогнул от неожиданности.

Ни «Чего ты тут расселся, придурок?» , не «Вали отсюда!» . А участливое: «Ничего не случилось?»

– Всё хорошо. Спасибо! – ответил я кривой улыбкой, ну уж такая получилась, – Задумался немного. Ладно, побегу я!

– Ну беги! – махнула рукой и направилась обратно за свой прилавок

А я действительно сначала неторопливо, а потом все ускоряясь, поддавшись подростковому нетерпению направился дальше, к деду с бабушкой.

Выйдя на Прудовую, я испытал очередное потрясение! В моем времени этих домов уже не было. Они были или частично разобраны на строй материалы, или просто разрушены временем. Старые дома у нас в основном были построены из самана. Это такой блок из глины и соломы. И время их не щадило, когда они оставались пустыми. Дом деда, который он построил своими руками, я разбирал сам. Не полностью. Только крышу и полы. Мне нужны были доски на сарай и баню, когда я женился первый раз и купил дом в Звезде. Деда в то время уже не было в живых, а бабушка жила у мамы с Иркой. Как же я потом об этом жалел! Когда приезжал из Москвы в гости и каждый раз шёл на Прудовую, чтобы покурить, сидя на лавочке у развалин этого дома.

А сейчас я увидел цветущую сельскую картинку . Ярко выкрашенные домики, всё утопает в зелени, у каждого дома высажены по меньшей мере два вяза, гордо вышагивают гуси с потомством, у колонки кто-то набирает воду, соседские мелкие девчонки визжа раскачивают одну из них на качелях, устроенных меж двумя деревьями.

А у дома, к которому я спешил , сидит и курит «Беломор» мой дед с соседом дедом Степаном , дедом моего друга Кольки Белохонского.

Три дома подряд на одной стороне улицы – моих бабушки с дедом, Колькиных бабушки с дедом и нашего ещё одного друга, Пашки Ворохина бабушки. К сожалению, его дед Фёдор, уже года три, как помер. Хороший был дедан, душевный ! И нас не гонял, хоть и, бывало, за что! Три дома подряд, на одной улице, а мы трое одногодок, проводившие большую часть времени на этой улице. Могли ли мы не подружиться? Да конечно же нет. Всякое было в нашей жизни, покидало нас знатно и в девяностые и позже, но дружбу мы протащили сквозь всё дерьмо, что на нас валилось, почти не испачкав.

И я сорвался с места и добежал почти до деда. Но шагов за двадцать сбавил скорость и подошёл уже чинно и почти степенно. Подал, здороваясь по очереди руку, которую старики пожали , и присел рядом, на лавку.

Дед не понял бы, еслиб я с разбегу бросился обниматься! Не принято. Добродушный, но внешне суровый , ещё достаточно крепкий сухощавый мужик в годах. Так можно было бы кратко его описать. Господи, да он же чуть старше меня вчерашнего, с удивлением подумал я!

– Ну, внук, рассказывай, как твои дела! -пророкотал он своим хриплым, но удивительно сильным звучным голосом, и уже в сторону двора, громче: – Бабка, иди сюда. Внучок пришёл.

Бабкой он её называл только в моем или Иркином присутствии, в остальных случаях Шурой, или Александрой Ивановной, если чем-то был недоволен!

И не успел я и рта раскрыть, чтоб что-то ответить деду, как калитка отворилась

и на улицу чуть не выбежала бабушка. Меня тут же подняли на ноги, заобнимали, расцеловали в обе щёки поздравили и вручили подарок. Традиционные шерстяные связанные бабушкой носки и варежки. А дед пожаловал меня синенькой хрустящей пятёркой! «На конфеты». И так мне стало тепло! На улице и так стояла жара, уж точно я не мерз! Тепло стало внутри. Тепло и спокойно. Почему тогда в детстве я не воспринимал эти носки в качестве подарка? Это ведь столько времени и труда в них вложено. И заботы. Почему только потом, много лет спустя, стал ценить. Может быть, потому что больше никто и никогда не вязал мне таких носков ? Как же хорошо. Да и не может быть иначе. Дед с бабушкой живы и здоровы! Мама молодая и красивая! Младшая сестренка, ещё ребенок! Да не может быть ничего плохого!

– О, вон и твои друзья бегут, – кивнул дед в сторону колонки, когда я уже успел и похвастаться новым магнитофоном и выслушать сто тысяч пожеланий, – Беги уж , не след заставлять друзей себя ждать.

И я махнув пацанам рукой, ещё раз поблагодарил деда с бабушкой за подарки и уже отходя, попросил :

мБань (сокращённое от Бабань, как я звал её в детстве), я потом забегу за подарками, ага?

– Да дуй уж к друзьям, – махнула рукой она и уселась на лавочку, глядя мне в след, – Петь, пойдем обедать, готово уже.

– Айда, накапай-ка мне стаканчик по случаю

Что ответила бабушка, я уже не слышал.

Странное это чувство, когда тебе пятьдесят, а твоим друзьям по тринадцать. И ведь, что интересно, я действительно ощущаю их друзьями, равными себе, хотя они дети. У нас несопоставимый личный опыт, наверное, совершенно разные цели, мы теперь абсолютно по-разному думаем. Но я их знаю уже пятьдесят лет.

И, ещё, возможно мне просто хочется сейчас побыть ребёнком. Окунуться в то состояние детского блаженного неведения, которое и гарантирует устойчивость и, даже, монументальность твоего бытия.

Я просто подошёл к ним и протянул руку сначала Пашке:

– Привет!

– Ага, здорово, с днём рождения!

Потом Коляну:

– Здорово, Коль!

– Здорова-здорова, – протянул тот, была у него такая привычка, да и сохранилась до самого зрелого возраста, – Ну, с днюхой тебя! Какие планы?

– Речка! Сначала купаться, а потом уж видно будет!

– На понтон? – было у нас место на Узене место, где раньше располагался понтонный мост, а теперь его обломки. Место было узкое, течение приличное, и поэтому не затягивалось илом и там было поглубже, чем в других местах

– Ну да, туда.

– Чё родоки подарили? – включился в разговор Пашка

– Магнитофон, как и хотел!

– Да ладно! Пошли сначала посмотрим, потом на речку. Я у Светки кассету Си Си Кейч взял послушать.

– Паш, взял послушать, или спёр? – прищурился Колян.

– Я же потом верну. Наверное. Значит взял послушать, – заулыбался Пашка

– Нет, парни, сначала на речку, потом хоть куда, – пресёк я зарождающийся спор.

– Ну тогда погнали! Ща только за кассетой к бабке забегу, – и сорвался в сторону баб Марусиного дома.

Это был прям волшебный день. Мы вдоволь накупались, на речке было полно детей, я встретил немало людей, которые уже и выветрились из памяти, но тут же вспоминались прямо с пакетами информации о них.

Потом вечером сидели у нас дома за праздничным столом. Даже отчим, которого сейчас я совсем не хотел называть папой, как в детстве, поздравил, пожав руку и что-то невнятно пожелав. Потом Пашка, увидев коробку от магнитофона, сказал, что видел похожую на шифонере (я знаю, что пишется «шифоньер», но у нас так произносили) дома и его как ветром сдуло. А уже через час он притащил почти такой же магнитофон, только с названием «Весна». Ему тоже купили его в подарок на день рождения, но обнаружил он его сейчас. И мы слушали сразу два. Нихрена было не понять, зато весело и громко!

Разошлись уже после одиннадцати, но с этим ни у кого из нас проблем не было. Не то время и, не то место, чтобы начинать волноваться, если твоё чадо задерживается где-то на улице. Каникулы же, лето, да и лет нам уже по тринадцать. Почти взрослые.

Да день был чудесный, но вот ложиться спать я немного опасался. Не прямо до дрожи и холодного пота, но всё же.

А ну как , уснув здесь, проснусь ТАМ?!

Вдруг сказка закончится? Всё-таки я не классический попаданец, не хочу немедленно обратно, и, чего уж греха таить, кое-что хочу изменить в своей жизни. Не совершить тех ошибок, что были, сделать то, что по самым разным, порой надуманным причинам, не сделал. Это ведь чудо – получить второй шанс, да ещё и с таким роялем в кустах, как знание многих будущих событий. Это же как можно развернуться, если не привлекать к себе внимание.

Да, царапало душу, что там, в будущем, осталась жена. А если я умер? Я же здесь. Да, она несколько охладела ко мне последние пару лет, но я то её люблю и надеялся как то всё исправить.

С другой стороны, я же смогу найти её здесь, в этом мире. Адрес её проживания я знаю. Даже помню, когда она выйдет замуж в первый раз. Хотя теперь сделаю все, чтобы вышла за меня. Правда это Камчатка, но и у меня ещё куча времени.

А ещё мои сыновья! Они остались там! А здесь могут даже не родиться. Или родиться другими, от другой женщины Мои парни от первого брака. Они же, наверное, будут уже совсем другими. А я люблю тех, которые есть.

Но , если подумать, они уже взрослые, и они есть. Пусть там в другой реальности, но есть. А в том, что это уже другая реальность, или вот-вот ей станет, я почти уверен. Это просто логично. В своё время я взахлёб зачитывался фантастикой. В особенности мне нравились всяческие истории с временны́ми парадоксами и эффектами. И наиболее логичной и объясняющей гипотезой строения времени и пространства мне показалось древо миров по Василию Головачеву (писатель-фантаст).

Смысл, если коротко и без зубодробительной терминологии в том, что вселенная делится на копии себя каждый квант времени , копии делятся на следующие и так далее. И по мере удаления от первоначальной,

«материнской» версии , в квантовых копиях накапливается всё больше различий. Можно называть это и параллельными мирами, но я для себя принял на веру именно модель «Древа времён» !

Хотя не факт, конечно, что это именно так, но, повторюсь, что это, на мой взгляд, самая логичная модель. Хотя, возможно, что деление Вселенной происходит при изменении каких-то ключевых событий, которые влияют на ход общей истории коренного мира. Но сути это не меняет.

То есть я считаю, что тот вариант мира, из которого я переместился, не отменён, и его я уже не изменю, что бы тут не творил, а , возможно, в ходе своей деятельности и участия в определённых событиях, стану причиной создания ещё одной квантовой копии. Ни много ни мало! Да уж, с самомнением у меня совсем не плохо!

Я лежал на кровати в темноте и под храп отчима и стрекот сверчка пытался разложить в голове всё по полкам. По пыльным, заросшим паутиной лени полкам. Свои чувства, свои мысли и предположения, и конечно же планы на будущее. На будущее здесь. Снова тавтология : на будущее в прошлом. М-да!

Что я могу сделать здесь и сейчас для своей семьи и друзей? Или даже для всех жителей своего села.

На самом деле немало. Мысли есть и самые разные. Но возникает вопрос, как максимально эффективно это воплотить в жизнь, чтобы не светиться самому? У меня сложилось полное впечатление, что нельзя себя никому открывать. Об этом говорила не только логика (зачем мне проблемы с власть имущими?), но и вопили все чувства и инстинкты. Своей чуйке я давно научился доверять, не раз она мне спасала шкуру. Вообще пока не выясню, перенёс ли меня сюда кто-то, а если так, то с какой целью, или это случайное попадалово, лучше не высовываться. Никаких прогнозов и предсказаний для большой публики. Да и для небольшой тоже. Либо упрячут в дурку, либо посадят под замок и буду на цепи предсказывать для больших дядь, чтоб они стали очень большими. Не-не! Нет такого желания.

Пока мои цели попроще и помельче…

Но я сопляк, и ничего серьёзного сам замутить не смогу. Мне паспорт и тот только через три года получать. А до совершеннолетия и вовсе пять лет. А за это время столько всего произойдет, что начинать готовиться надо уже вчера. Значит либо кем-то из взрослых манипулировать, теряя время и имея охрененный шанс провала, либо открыться кому-то, кто мне может поверить, не сдать, даже по глупости, и при этом я должен доверять этому человеку абсолютно. И под все эти критерии подходил только Дед!

Во-первых, человек в селе авторитетный, и с просто железной волей. И работа у него с подходящим графиком и на отшибе. Он работает на водокачке день через день. Времени хватает. Да и вообще мужик рассудительный и основательный. И меня, конечно же, просто очень любит.

Восемь лет назад на мотоцикле разбился его единственный сын д. Вова, мамин брат. Долго после этого деда ломало, даже бабушка быстрее это пережила. Возможно, отчасти и поэтому дед сконцентрировал всю свою любовь на мне, я единственный по мужской линии наследник. Хоть и не носитель его фамилии. Осенью ему исполнится пятьдесят семь.

Была такая история в будущем. Я как раз отбывал срок . А дед очень заболел. Надо сказать, что загнать его в больницу, хотя бы на прием, можно было только в наручниках и под конвоем. Врачам он категорически не верил. Лечился сам, народными методами. Но тогда прихватило жестко. Рак – это приговор. Для нас всех это был удар. И горе. Мне до конца срока было ещё полтора года, а врачи давали ему не больше трёх-четырех месяцев.

Куда-то ехать и проходить курс лечения он наотрез отказался. Время было упущено.

– Я пожил. И хорошо пожил. Помирать теперь не жалко. Доживать буду у себя дома. Только внука дождусь.

И дождался. На голой воле. Терпел боль, но ни разу не принял морфин, который по моей просьбе достали пацаны.

– Я не наркоман, перетерплю.

Я освободился досрочно, почти через год. И сразу примчался к нему. Дед был уже тенью самого себя, лишь взгляд ввалившихся глаз остался прежним. Сильным, упрямым, волевым.

Он даже нашел в себе силы встать с постели и минут десять посидел с нами за столом, накрытым по поводу моего возвращения. И когда я его обнял и пытался сказать что-то успокаивающее, услышал

– Внук, никаких соплей! Я пожил. Уходить надо достойно. Тебя дождался, теперь можно. Устал.

И сгорел буквально за несколько дней.

Дед навсегда остался для меня примером несгибаемости.

Вот про таких и написаны строки: «Гвозди бы делать из этих людей»

Вот перед ним можно и открыться. Тоже, конечно, немного ссыкотно, ведь

точно спрогнозировать его реакцию я не могу. Но выбора нет. Все остальные ещё хуже. А мне надо будет как-то легализовать свою будущую деятельность. А значит решено.

Да, вдруг, активный образ жизни и определённая ответственность не только за свою жизнь, а ещё за многих людей, заставят его задуматься о здоровье. Три – четыре пачки Беломора по двадцать пять папирос в каждой за сутки! Да этого хватило бы, чтоб всех слонов в Африке истребить. Ещё и на бегемотов бы осталось.