Врата «Мгновения». Часть третья

Через какое-то время после этого случая у заслуженного пенсионера и инвалида войны Чеха начались по-настоящему невероятные приключения, которые развлекали всех, особенно Марка, как любителя этого социалистического «театра».

Врачиха познакомилась с влиятельным человеком в своей профессиональной области – пожилым профессором медицины – и решила уйти от Чеха. Она разругалась с ним, и начались суды по разводу и разделу имущества. Квартиру мужа отсудить ей не удалось, и она начала борьбу за его личный автомобиль. В СССР иметь машину, да еще марки «Москвич», в то время считалось роскошью.

Марку довелось стать свидетелем незабываемой сцены: врачиха и заслуженный пенсионер Чех вернулись с судебного заседания, на котором суд в очередной раз отказал бывшей жене в иске, и она, выйдя из машины, начала кричать, схватила ветерана за половые органы и стала тащить его из автомобиля. «Старый пердун! Выметайся из моего „москвича“!» – кричала она в истерике. Чех безуспешно отбивался своей тростью, и врачиха, все же вытащив его из машины, ушла с победоносным видом, удовлетворенная местью; видимо, к своему профессору. Чех, сидя на земле, жалобно кричал, махая тростью: «Помогите! Милиция!»

Так закончилась любовная история заслуженного пенсионера и инвалида войны Чеха. Чего стоили комедии Мольера или Бомарше в сравнении с этим реальным театром – одним из лучших представлений большого двора, которое когда-либо наблюдал Марк?

В его доме жило множество необычных и причудливых персонажей – из каждого можно было бы слепить незабываемый образ для человеческой комедии, а иногда и трагедии.

Над заслуженным пенсионером Чехом жили две экстравагантные дамы аристократического вида, сестры-близнецы. Может, когда они родились, их и нельзя было различить, но жизнь наложила свои отпечатки, и теперь они выглядели по-разному. Обе были интеллигентными и образованными, и одна из них была замужем. Ее муж, по фамилии Яро, был тихим и худым, ходил, как тень, с тоненькой тросточкой, ни с кем не общался, и соседи говорили, что он туберкулезник. Но его жена, одна из сестер, была бойкой, упитанной, кровь с молоком; она часто ругала дворовых детей за их «плебейское» поведение – шумливость и хамство, свойственные, как она утверждала, простонародью.

Теплыми вечерами они втроем ужинали на веранде. Но шум во дворе, где дети часами орали, словно их режут, играя в какие-то военные игры, превращал их приятный летний вечер в кромешный ад. Терпение агрессивной сестренки лопалось, и Яриха – так дразнили ее дети – начинала кричать и ругать их прямо со своей веранды, требуя дать покой и немного отдохнуть от «беспощадного» шума. Реакция детей обычно была неадекватной и, можно сказать, хулиганской. Одним вечером в перепалке с детьми «госпожа» Яро (к слову сказать, в стране коммунистов обращение «госпожа», обозначающее замужнюю женщину с высоким социальным статусом, было заменено на обращение «товарищ», «гражданка» или просто «женщина» – грубовато, но половая принадлежность определялась) прокричала:

– Дайте отдохнуть! Ну что это такое? Сколько можно так истошно орать?!

А дети дружно стали дразнить ее в соответствии со своими понятиями, как принято в народе – с творческим подходом к «великому» русскому мату.

– Яриха-пидариха! Яриха-пидариха! – кричали они в рифму и «поэтично».

И Марк присоединился к этим сорванцам, с которыми носился по двору весь этот вечер.

Госпожа Яро, встретив во дворе отца Марка, рассказала ему о поведении его сына и решила ограничиться жалобой только ему, а не другим родителям, полагая, что это единственное, что имеет смысл. Этот смысл она объяснила Марку, когда отец привел его к ней извиняться.

– Ты пойми, Марк, – говорила она, – мне жаль тебя и твое будущее. Ты из интеллигентной семьи. Что ты нашел в этих хулиганах и босяках? Твоя дорога лежит в другом мире, и ты поймешь это позже.

Марк, конечно, извинился, даже немного задумался над словами госпожи Яро, но вскоре вновь с головой окунулся в бешеные игры и развлечения. Однако такие оскорбления по отношению к взрослым он уже не позволял себе и постепенно стал понимать, почему подобное поведение находится под запретом именно для него.

Интересный и загадочный факт: пожилые сестры-близнецы проживали и в других квартирах этого четырехэтажного дома. Например, на самом верхнем этаже в торцевой квартире жили сестры-близнецы по фамилии Тальских – две пенсионерки, бывшие врачи. Они предпочитали уединение и не общались с соседями, считая себя представителями более высокого социального слоя.

Впрочем, осуждать их за это не имело смысла. Ведь в этой стране все смешались в общую массу социалистического равенства и братства, создавался новый в истории человеческий генофонд будущего общества. Однако сестры Тальских не хотели участвовать в этом и смешиваться с простонародьем – рабочего и крестьянского происхождения. Они общались только с бабушкой Марка Аллой Александровной (так ее, названную при рождении армянским именем Арпик, звали все соседи). Она помогала дочери растить внука, заботилась о близких, не обходя вниманием и соседей, независимо от их происхождения. Да… такая была у нее натура.

Сестры Тальских уважали бабушку Марка, как и многие жители большого двора. Но иногда жаловались ей на ее сына Якова. Он уже был ведущим преподавателем политехнического института и читал лекции в передачах республиканского телевидения, только недавно появившегося в городе, – и в то же время продолжал возиться со своими голубями и кидать камни на крышу квартиры сестер Тальских, чтобы его голуби не ленились и не отсиживались там, а летали в небе. Бабушка Алла говорила сыну: «Яша-джан, ты уже солидный, взрослый человек, ну оставь свое детство в прошлом». Но он не мог расстаться с голубями. Когда они кружили в небе, ему казалось, что это его душа там летает; так он отдыхал вечерами после трудового дня.

У сестер Тальских не было детей, обе никогда не были замужем. Пришло время, и одна из них умерла. После этого Марк часто видел у себя дома другую сестру: она заходила пообщаться с его бабушкой Аллой. «Теперь я совершенно одинока, моя половина умерла», – говорила сестра Тальских, ее звали Мария Федоровна. Бабушка Алла часами успокаивала ее, хотя у нее самой было множество забот.

Как-то Марк услышал щелчок в двери, как будто что-то бросили в почтовый ящик. Бабушка спросила его:

– Нам принесли почту?

– Не знаю, – ответил Марк безразлично, как обычно погруженный в собственные мысли.

Бабушка подошла к двери и увидела записку на полу. Она подняла ее и начала читать:

– «Алла Александровна, вы единственный человек, с кем я общалась в последнее время. Простите, что доставляю вам заботы своей смертью, но я больше не могу жить. Я одинока… Не вижу смысла…»

Бабушка Алла бросилась в соседнюю квартиру. Ведь записка только что упала на пол из почтового ящика – значит, еще не поздно было остановить самоубийство. Дверь была приоткрыта, видимо, предусмотрительно, чтобы легче было обнаружить тело сестры Тальских, которая уже стояла на столе с петлей на шее. Бабушка схватила ее за ноги.

– Не делайте этого, Мария Федоровна, – уговаривала она. – Надо жить, человек ко всему привыкает.

Тальских не успела покончить с собой. Бабушка забрала ее к себе и долго приводила в чувство. Сестра Тальских плакала и причитала:

– Я не знала, Алла Александровна, что вы здесь и услышите, как я брошу записку.

– Вот и хорошо, – успокаивала ее Алла Александровна. – Значит, вам суждено жить.

В это трудно поверить, но этажом ниже квартиры Тальских жили тоже две сестры, и тоже пожилые. Одна из них когда-то была замужем, но у нее не было детей, и ее муж давно умер. Марк слышал, как бабушка Алла однажды рассказывала своей дочери Анжелике, его маме:

– Этих сестер сослали сюда как потомков какой-то аристократической династии, их фамилия Гриневич. Муж одной из них был врачом, очень интеллигентным и красивым мужчиной. Он относился к своей жене с большим теплом и любовью. Но говорят, что у него была любовница. Их отношения с Гриневич были чисто платоническими, они не были близки физически, как муж и жена. Ей, видимо, не понравилась первая брачная ночь; говорят, что она испытала к этому отвращение и не позволяла ему больше сближаться с ней как с женщиной. Но они жили очень хорошо вместе, как самые близкие люди, душа в душу. Она знала о его любовнице и относилась к этому с пониманием. Он, в свою очередь, тоже деликатно относился к ее чувствам и требованиям, и это было всем понятно – они ведь из аристократии.

– Да, аристократы – изнеженный народ, – вмешался в разговор отец Марка Иосиф, который был в той же комнате. – В простонародье проще: муж побил жену, и все встало на свои места; и жена скажет: «Раз бьет, значит, любит».

– А разве бывает так, мама? – спросила Анжелика. – Как у Гриневич?

– Видимо, бывает… но редко, – задумчиво ответила бабушка Алла. – А впрочем, у нас с твоим отцом Паруйром уже давно платонические отношения. Только по другой причине – дурак он, любит русские юбки.

– Да я знаю, все это знают, – махнула рукой Анжелика.

– Я заметил, он у вас любит кататься в трамвае по городу, и не один, – подсмеивался Иосиф. Он, как всегда, лежал на диване и читал газеты. Как лектор-историк, он должен был прочитать невероятное количество газетных статей, чтобы быть в курсе последних директив Коммунистической партии Советского Союза.

Когда Марк гостил у своего любимого дяди Люсика, он, конечно, спросил его о платонических отношениях, ведь в представлении Марка дядя знал все на свете, и Люсику пришлось отвечать.

– Это слово связано с философом Платоном, который говорил о любви, основанной на духовных чувствах и разуме, а не на физическом влечении, – объяснил он. – Такие отношения могут быть важны, потому что они создают близость без лишних сложностей.

Люсик улыбаясь смотрел на Марка, а тот задумался.

– Понимаю, – сказал Люсик, – даже взрослым людям в этом непросто разобраться, а тебе и сравнивать не с чем. Но когда-нибудь и тебе, Марочка, придется решать эту задачку, которую задал нам Всевышний. Главное в этих вопросах – оставаться самим собой. И помни: нет ничего сложнее и разнообразнее отношений между мужчиной и женщиной, где смешиваются духовное и физическое – именно то, от чего рождается потомство.

Улыбка не сходила с лица Люсика, пока он раскрывал ребенку некие тайны бытия.

– Самый известный пример платонических отношений, – продолжал он, – это любовь итальянского поэта Данте Алигьери, автора «Божественной комедии», и Беатрис Портинари.

Люсик любил углубляться в интересные исторические факты и много рассказывать, особенно таким благодарным слушателям, как любопытный Марк, который, как слепой кутенок, «ко всему принюхивался и прислушивался».

– А вот какие строки известный поэт Александр Блок посвятил своей будущей супруге Любови Менделеевой, дочери знаменитого химика:

Стана ее не коснулся рукою,

Губок ее поцелуем не сжег…

Все в ней сияло такой чистотою,

Взор же был темен и дивно глубок…

Марк слушал, вылупив глаза, видимо что-то понимая; а Люсик смело продолжал открывать ему интимные человеческие тайны:

– В первую брачную ночь Блок сообщил молодой супруге, что считает физическую любовь недостойной их высоких чувств и близости между ними не будет. Не может же он, в самом деле, сближаться с ней так, как сближался с какой-нибудь падшей женщиной. Юная супруга была в ужасе. Она решила, что Александр ее разлюбил. Но Блок заверил девушку, что, наоборот, слишком любит ее, но она для него почти святая, воплощение Вечной Женственности. И предаваться плотским радостям с ней – кощунственно.

– А чтобы сблизиться с женщиной, с ней обязательно надо лечь в постель? – спросил Марк, который был немного осведомлен об интимных подробностях от дворовых ребят.

– Не обязательно, – заметил Люсик. – Впрочем, узнаешь когда-нибудь, сейчас это не так важно.

– А что важно? – спросил Марк.

Люсик, медленно и тяжело дыша, поднял свое тучное тело и достал с полки какую-то книгу.

– Это Ветхий Завет, – сказал он и стал читать: – «Змей был хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь Бог. И сказал змей жене: подлинно ли сказал Бог: „не ешьте ни от какого дерева в раю“?

И сказала жена змею: плоды с деревьев мы можем есть, только плодов дерева, которое среди рая, сказал Бог, не ешьте их и не прикасайтесь к ним, чтобы вам не умереть.

И сказал змей жене: нет, не умрете, но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло.

И увидела жена, что дерево хорошо для пищи, и что оно приятно для глаз и вожделенно, потому что дает знание; и взяла плодов его и ела; и дала также мужу своему, и он ел.

И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги, и сшили смоковные листья, и сделали себе опоясания.

И услышали голос Господа Бога, ходящего в раю во время прохлады дня; и скрылся Адам и жена его от лица Господа Бога между деревьями рая.

И воззвал Господь Бог к Адаму и сказал ему: Адам, где ты?

Он сказал: голос Твой я услышал в раю и убоялся, потому что я наг, и скрылся.

И сказал Господь Бог: кто сказал тебе, что ты наг? не ел ли ты от дерева, с которого Я запретил тебе есть?

Адам сказал: жена, которую Ты мне дал, она дала мне от дерева, и я ел.

И сказал Господь Бог жене: что ты это сделала? Жена сказала: змей обольстил меня, и я ела.

И сказал Господь Бог змею: за то, что ты сделал это, проклят ты пред всеми скотами и пред всеми зверями полевыми… <…>

Адаму же сказал: за то, что ты послушал голоса жены твоей и ел от дерева, о котором Я заповедал тебе, сказав: „не ешь от него“, проклята земля за тебя; со скорбью будешь питаться от нее во все дни жизни твоей…

И нарек Адам имя жене своей: Ева, ибо она стала матерью всех живущих.

И сказал Господь Бог: вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло; и теперь как бы не простер он руки своей и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно.

И выслал его Господь Бог из сада Едемского, чтобы возделывать землю, из которой он взят. И изгнал Адама и поставил на востоке у сада Едемского херувима и пламенный меч, обращающийся, чтобы охранять путь к дереву жизни».

Люсик закрыл книгу и испытующе взглянул на Марка, ожидая его реакции.

– А я все понял, – сказал Марк.

– И что же ты понял? – спросил Люсик с хитрецой.

– Бог наказал Адама и Еву за любопытство, за то, что они поели плодов с заповедного дерева и поняли, что они нравятся друг другу голыми, без одежды. И он выгнал их, чтобы они не поели еще и плоды дерева жизни и не стали такими же богами, как Он.

– Ты совершенно прав, Марочка, – сказал весело Люсик, – Бог ревнивец и не хотел ни с кем делиться своей властью; как, впрочем, бывает часто и у нас, у людей.

– А я тоже, как поэт Блок, не хотел бы видеть мою девочку без одежды, Блока я понимаю. Хотя… если честно, – замялся Марк, – иногда мне нравятся красивые женские ножки, но если они в носочках.

– А без них? – от души рассмеялся Люсик.

– А без них не очень. Мне не нравятся их голые пальчики на ногах и их голые пятки.

– Чудесно! Чудесно! – восхищался Люсик. – Но хочу заметить, Марочка, что платоническую любовь мы испытываем не только в детстве, но и в старости. Отношение к женщине преобразуется в течение жизни – сублимация, как называл это великий психоаналитик Фрейд.

Кто такой Фрейд, Марк не стал спрашивать; впрочем, когда-то он уже слышал от Люсика и о нем. Ему все было понятно и без Фрейда. В этот день он полностью удовлетворил свое любопытство, вкусив плоды добра и зла от древа знаний своего любимого дяди.

3

В четырехэтажном доме с большим общим двором жили не только потомки высокородных сословий, но и представители низших слоев общества. В том же торце, где находилась квартира сестер Гриневич, жила сорокалетняя женщина по имени Клавка – так ее звали соседи. Ее квартира находилась в подвальном помещении, но была похожа не на комнаты в «подвале маленького домика в садике», где «трижды романтический Мастер», булгаковский герой, сочинял роман о Понтии Пилате; скорее, ее квартира напоминала саму Клавку или, вернее, кладовку, из которой были сооружены комнаты. И романы Клавка не писала, а работала где-то уборщицей и подрабатывала проституцией. Но это, конечно, нелегально – в советском обществе следовали моральному кодексу строителя коммунизма.

Клавка – настоящая пролетарка, вела себя уверенно, с достоинством; высокая, длинноногая крепкая баба, в которой нуждались такие же крепкие мужики. Она терпеть не могла шумливых детей и часто часами сплетничала с кем-нибудь во дворе, широко расставив ноги посреди площадки, где дети гоняли мяч.

Однажды мячик случайно полетел в ее сторону и попал ей чуть ниже пояса. Схватив его, она стала кричать, что ей попали в голову.

– Ха! Ха! У нее голова между ног, – засмеялся Сашка Балагуров, от которого мяч полетел к ней.

– А-а! Негодяй! У меня между ног воняет? – закричала Клавка, не расслышав его реплику. – А ты у меня там был?

Виталик Воеводин, боксер и один из самых бравых ребят, бросился спасать мячик и выбил его из рук Клавки. Но проворная, сильная баба успела поймать парня за шиворот и ударила кулаком по голове. Герой Виталик со слезами на глазах схватился за камень, но Клавка, прошедшая через грубость брутальных мужиков, периодически лежавшая под ними, не испугалась.

– Ну и что ты мне сделаешь? – поперла она на него, руки в боки, как танк.

Виталька был морально сломлен в этой схватке с бабой, прошедшей огонь и воду; его дядя разбирался с ней долго, беседуя о нравственности.

Сашка и другие дети были в восторге от этой перебранки, а для наблюдательного и любопытного Марка такие сцены были незабываемыми. Возможно, и «аристократки» Гриневич с ужасом наблюдали за этой сценой и слышали эти «светские беседы» со своей веранды.

Прямо над Клавкой, на первом этаже, жил другой экзотический персонаж по фамилии Ивко. Его фамилия украинского происхождения и образована от названия дерева ивы. Такое прозвище могло быть дано человеку гибкому, мягкому и задумчивому. Ивко был действительно задумчивым; образ плакучей ивы вполне подходил бы и ему, но он был далеко не гибким и тем более не мягким человеком.

Много лет назад Ивко женился на женщине с ребенком. Она любила его, а ее сын Валера был добрым и хорошим парнем.

Началась война, и Ивко ушел на фронт; он прошел весь путь до Берлина. Три дня в захваченном городе, когда советские солдаты бесчинствовали, грабя немецких жителей, Ивко знакомился с местными достопримечательностями и бытом и не участвовал в погромах, вызванных озверением от войны, смертей и психическими срывами советских бойцов. Он вел себя скромно, сдержанно; забрал у кого-то из местных жителей только швейцарские часы, которые, кажется, тот сам ему и подарил. Хотя после капитуляции Германии появлялись сообщения о массовых групповых изнасилованиях немецких женщин солдатами передовых частей Красной армии; а знаменитые кремлевские писатели, талантливые литераторы и сталинские холуи, писали, что «Час мести пробил!». Но Ивко в этом не участвовал, а даже делился своими продовольственными пайками с голодающими немецкими ребятишками.

После Победы он еще около года находился в Германии, а вернувшись домой к счастливой и любящей жене, устроился на работу.

В один прекрасный день празднования окончания войны – а такие вечеринки были частыми – кто-то в компании за столом сказал:

– Ну, закусываем, ребята, хватит пить.

– А что у нас есть на столе? – рассмеялся охмелевший Ивко. – В Германии свиньи питаются лучше, я своими глазами видел.

Никто тогда не понимал, почему в стране победителей опять наступил голод, но Ивко на следующий же день арестовали и приговорили к десяти годам лагерей.

Он вернулся через десять лет, отбыв в лагере полный срок день в день, злой и морально сломленный. Жизнь казалась ему теперь – да и люди тоже – чем-то бессмысленным. Он возненавидел всех, включая жену и ее сына.

Однажды ночью Марк, лежа на веранде, услышал крики с первого этажа, а затем Валерка, уже взрослый сын жены Ивко, хлопнув дверью подъезда, выбежал и исчез в темноте. Говорили, что Ивко поднял руку на жену, которая ждала его всю войну и все десять лет лагерей, и Валерий заступился за мать.

Вскоре Ивко остался один в трехкомнатной квартире. У него не было родных и друзей. Все ночи напролет он слушал по радио «Голос Америки», и с его веранды этот «Голос» разносился по всему двору и по всему району, где в это время слышны были лишь далекие гудки поездов или голоса ночных сверчков.

Лежа на своей веранде верхнего этажа, ночами Марк тоже слышал исходящий из квартиры Ивко «Голос Америки», плывущий как эхо над макушками деревьев. Заинтересовавшись этой радиостанцией, он попросил у дяди Якова, родного брата своей матери, маленький транзисторный радиоприемник «Спидола» и приноровился ловить «Голос» на коротких волнах. В этом азиатском регионе в ночное время поймать американскую радиостанцию было несложно, тогда как в столичных районах советского государства это было затруднительно, ведь станцию глушили спецслужбы: американцы, хотя и помогали СССР во время войны, снова считались врагами.

Это было время портативного транзистора и радиоприемника «Спидола», изобретенного латышами, а также время, когда в Ташкенте начали появляться телевизоры. Дядя Яков был одним из первых в городе обладателей телевизора и сам читал лекции по начертательной геометрии в учебной телевизионной программе. Однако его поведение продолжало удивлять соседку, Марию Федоровну Тальских, которая возмущалась его инфантильным, по ее мнению, увлечением голубями и бросанием камней на ее крышу, чтобы прогнать их в небеса.

Дядя Яков действительно любил животных, особенно голубей, и в то же время он был талантливым человеком и ведущим преподавателем института; но больше всего на свете дядя Яков любил свою жену. Тамара была красивой, умной, властной, похожей на Мэрилин Монро, знаменитую американскую киноактрису. Он полностью растворился в ней и в семейных делах. Прежде он больше посвящал свободное время сестре Анжелике и маме, но с появлением Тамары изменился; как сказано в «Евангелии от Матфея», в святом благословении Нового Завета, «оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей, и будут два одной плотью». Так оно и случилось. И это было прекрасно! Многие им завидовали. Хотя бабушка Алла и была рада счастью сына, она переживала, что он теперь принадлежит другой женщине, а не ей и Анжелике.

В доме Якова и Тамары всегда собирались известные, значимые люди: врачи, профессора, композиторы, ведущие педагоги. Тамара отличалась привлекательностью, умом и прекрасно готовила, она была искусницей в кулинарии, и у нее было «хобби», очень популярное среди советской интеллигенции, – собирать вокруг себя «полезных» друзей. Предпочтение оказывалось влиятельным людям, особенно врачам.

Хорошего врача было трудно найти в этой стране, где все были уравнены и различались не по таланту и умению, а по коммунистическим понятиям, как обстриженные кусты в парке. Поэтому врач Василенко из династии выдающихся русских врачей, оказавшихся в Туркестане по воле судьбы, был у них одним из самых обласканных друзей. Также в их круг входил будущий президент Узбекистана Акил Салимов, в то время еще молоденький декан политехнического института и уже видный партийный работник.

Тамара была музыковедом, и в их компании встречались знаменитые композиторы, которых Марк помнил еще с тех пор, когда ходил под стол пешком, а его годовалая сестричка Оля, дочь Якова и Тамары, ползала за ним по всем комнатам среди танцующих и веселящихся гостей.

Бабушка Алла и дед Паруйр – родители Якова – жили тихо в своей маленькой комнатке, не мешая им, молодым и полным надежд, гулять, наслаждаться жизнью, строить карьеру и свое будущее. Время было уже другое: ни войн, ни голода, ни сталинских репрессий – так называемая оттепель. Начинался период, когда коммунистическое общество могло вздохнуть. В их квартире собирался «бомонд», резко контрастирующий с социальным многообразием жителей четырехэтажки. Так, на последнем этаже жили две сестры Пензины. Да, снова сестры, но на этот раз не близнецы и далеко не потомки аристократов, а представители самого дна социального общества. Но, несмотря на это, они получили квартиру в престижном доме, что не удивительно: ведь за это боролись большевики в 1917 году.

Младшую звали Сонька, ей было лет тридцать пять, и у нее был на редкость хулиганистый сынок-подросток. А старшую сестру звали Нюська – та самая пьяница, которая, когда видела во дворе Иосифа, отца Марка, грозилась его изнасиловать, он ей очень нравился как мужчина. Сонька работала где-то уборщицей, и к ней постоянно таскались мужики ее же интеллектуального уровня, если понятие интеллекта здесь как-то применимо.