Железный кальмар

– Я не падальщик.

– Я знаю, – глаза лейтенанта и Сережи встретились, – можешь пообещать мне, что не наломаешь дров?

Холодные серые глаза сверлили череп, не давая отвести взгляд. Сережа глубоко вздохнул, затем натянул на лицо привычное безразличное выражение.

– Да за кого вы меня держите? За дровосека, что ли?

Пчелкин опустил уставшие глаза и отвернулся.

– Можешь идти, – холодно бросил он.

Облегченно выдохнув, Сережа выскочил из отдела, громко хлопнув дверью.

***

Стас ждал его за школой. Увидев подходящего Сережу, он встрепенулся и кинулся на встречу.

– Серега, блин, эти тебя полчаса ждут уже. Я им сказал, что тебя в отдел вызвали, а им все равно!

– Ага, – Сережа кивнул, доставая на ходу еще одну папиросу.

Ему подмигнули фары припаркованной на хозяйственном дворе девятки. Калашников отправился навстречу, пытаясь не выдать волнения. Черная битая дверь переднего пассажирского сиденья распахнулась, из тьмы салона Сережу внимательно изучали невидимые глаза.

– Сережа, – прокуренный грубый голос вызвал неприятное покалывание в районе поясницы, – а мы тебя уже заждались.

Беззвучно выдохнув, Сережа запрыгнул в салон. Он протянул руку, и огромная лапа сдавила ее, как будто пытаясь оторвать. Перед ним сидел Гвоздрев. Когда-то он учился в их школе, а теперь являлся криминальным авторитетом и смотрящим за их регионом. По крайней мере, так он сам говорил. Бритый череп, два огромных кулака, два метра роста. Даже не зная его предысторию, по одному виду Димы Гвоздрева можно было понять, что переходить дорогу этому человеку – себе дороже.

– Как дела в школе? – Димон говорил безэмоционально, как машина. В таком же тоне он мог вымогать деньги у старушек или здороваться с милиционерами.

– Нормально.

– Херально, – взорвались гогочущие смешки с заднего кресла. Гвоздрев был не один, как обычно.

– Светки моей нет ни в школе, ни дома, не в курсе, где она?

– Не знаю. Я с ней не общаюсь.

– Ладно, – Гвоздь достал из бардачка самокрутку и затянулся. Сильный травянистый запах ударил в ноздри. Гвоздрев шумно выдохнул и протянул Сереже сверток.

Затянувшись, Сережа обжег себе горло и закашлялся. Голова моментально потяжелела, а затем превратилась в наполненный гелием шарик. Сережа вытащил из кармана пачку купюр, перевязанных резинкой. Деньги, которые он целых два месяца собирал с ближайших сел, чтобы вложить свою долю в общак. Гвоздрев быстро пересчитал деньги и спрятал их в бардачок.

Сережа расслабился в кресле. Он попытался найти в тумане фар силуэт Стаса, но его друга нигде не было видно. Сельская школа смотрела на него сотнями пустых черных окон, как надоедливая муха.

– Я думаю, не пойду я в армию, – сказал Калашников и тут же удивился собственным мыслям. – В универ буду поступать

Гвоздрев затянулся, выкинул остаток свертка в окно и повернулся к Сереже, оценивающе рассматривая его темными глазами.

– В универ? В Мурманске, что ли? Эко ты далеко собрался.

– Почему в Мурманске, – шарик внутри Сережа лопнул, и обволакивающая жижа облила все его внутренние органы, – может, в Москву или Питер. Может, в Вену.

– По вене, ха-ха, – гоготнули невидимые зрители сзади. – Может, в Пиззу?

– Да пошли вы сами туда! – огрызнулся Сережа. – Я серьезно. Уезжать я отсюда буду, куда-нибудь далеко и навсегда.

– А кто придет на твое место? Стас сможет собрать четыре тысячи за два месяца? – буднично спросил Гвоздрев, не обращая внимания на посторонний треп.

– Не знаю, – соврал Сережа, – может сможет, а может нет. Он же деловой парень.

– А я знаю. Мне нужен человек здесь, поэтому уходить тебе пока нельзя.

Внутренности Сережи пошли на взлет. Ему захотелось выговориться, рассказать все о том, как ему осточертело здесь жить. Но высказываться им? Да пусть хотя бы и им. В конце концов, а самому Димону не надоело это все? Светка, бабки, гнилая машина, какие-то чудаки на заднем сидении.

– Да погнали вместе, Димон. Здесь же денег… Так и будем по четыре тысячи собирать? Духи, блин, «Диор». Пятьсот рублей за флакон. Вот тебе и восемь флаконов. За два месяца, со всей школы. Обдушись. Душно здесь, Димон. И тебе ведь тоже, разве нет?

– Сейчас окошко открою, – Гвоздрев покрутил ручкой, запуская в машину холодный ветер. – А у тебя есть варианты какие-то?

– Конечно есть. Миллиард вариантов. Мы тут живем, а там, – Сережа высунул руку в окно, – там мир целый, с миллиардами людей. Сколько всего, а мы тут. Да и какие бабы нам светят? Бабам ведь главное, чтоб скучно не было, а тут им ужасно скучно. Вот и вешаются они на любого клоуна из Москвы.

– Кстати, мне тут наводка пришла от авторитетов. По области сейчас ищут кое-кого… – Гвоздрев понизил голос, – слышал что-нибудь об этом?

– Нет.

– Человечка из Москвы. Бывшего бухгалтера. У него есть жена и двое детей. Этот фраер одного авторитета пристрелил, а затем со всей своей семейкой пустился в бега. Последний раз его тачку видели на въезд в Краснорожскую область.

Сердце Сережи забилось чаще, казалось, оно сейчас выпрыгнет из груди. Артур говорил, что его отец – какой-то там бухгалтер. «Так вот значит, зачем они сюда приехали. А я был прав».

– А почему убил? – прошептал Сережа.

– Почему – дело уже не твое и даже не мое. Ты их знаешь?

– Беловых?..

– Значит, ты в курсе, о ком речь?

– Ага.

– Это хорошо, – Гвоздрев достал из кармана пачку купюр. Быстрым взглядом Сережа оценил, что в той пачке было не меньше тридцати тысяч.

– Видишь бабки? Это мое за месяц. Инженеру на заводе надо три месяца пахать, чтоб столько заработать. Но это все фигня. Знаешь, на каких машинах эти москвичи приезжали? На джипах, «Гранд Чероки». Понимаешь, что речь идет о бабках?

Сережа кивнул, дорисовав в своем воображение черные тонированные джипы с лысыми головорезами в костюмах.

– Этот бухгалтер их еще и неслабо кинул. В этом и проблема. На несколько миллионов убитых енотов. Я знаю, что эти люди уже скоро его найдут, это вопрос времени. А значит, тебе надо делать все быстро.

– Мне? Что мне делать? – удивился Сережа.

– Ну как, что, – Гвоздрев помедлил. – Ты с детьми его знаком?

– Ага. Старший там и еще сестра у него есть.

– И сколько им лет?

– Ну, их сын – мой одноклассник. А сестра его помладше вроде бы, – перед глазами у Сережи всплыло наивное, хорошенькое личико… как ее там звали? Лера. Сережа почувствовал, что его понесло. – Она какой-то странной мне показалась, в школу не ходит, болеет чем-то, с мамочкой за ручку ходит. Батя у них весь такой крутой, ездит на тачке, как местный олигарх. Мамаша вся такая добренькая, вечно таскает в школу конфеты. Они, блин, как с обложки. А я так и думал, что они здесь не просто так! А мне…

– С сестрой тоже знаком? – перебил его Димон.

– Ага. Видел однажды.

– Это хорошо. Что ты с девочкой знаком.

– Чего хорошего-то? – непонимающе огрызнулся Сережа. – Лучше бы эта семейка никогда не заезжала в наше село!

– Сережа, – прервал его Гвоздрев, – я дам тебе ключи от старого гаража моего отца. Ты знаешь, где он. Посадишь девочку туда.

– Чего!? – поперхнулся Сережа.

– Того, телефон я сам узнаю. Думаю, за девку мы с них все бабки и стрясем. Понимаешь, какое доброе дело для вышестоящих, – он указал пальцем в потолок девятки, – сделаем?

– Чего!? Да ты совсем? Ты хочешь ребенка похитить?

Глаза Гвоздрева недобро сверкнули.

– Ты заговариваешься, Сережа. Помолчи и послушай.

Сережа испуганно кивнул.

– За все дело ты получишь пол-ляма рублей. Это будет твоя доля. Все, что от тебя требуется, взять девку и посадить в гараж, а дальше мы сами. А потом, – Гвоздрев неожиданно улыбнулся, – можешь дуть, хоть в Москву, хоть в Вену. Куда захочешь.

– Пол-ляма? А вы ее потом вернете? – лицо Сережи покрылось потом. – Так она ж спалит, что я участвовал, и мне конец.

– Значит, – Гвоздрев помедлил, – значит, мы ее на куски порежем и в ручье утопим.

Сидевшие сзади пэтэушники расхохотались. Сережа продолжал лихорадочно соображать, шутит ли Димон.

– Серьезно?

В салоне резко похолодало, и Сережа закрыл окно.

– А если серьезно, то сам мозгами пораскинь. Куда ее батя обратится? В милицию? А они его сразу сдадут бандосам из Москвы. Поэтому он не рискнет. А во-вторых, когда мы бабки передадим авторитетам и, собственно, их батька, тебе уже точно ничего грозить не будет. Но ты не волнуйся, скорее всего, детей они не тронут. Оставят их здесь с мамкой, доедать последний… с солью. Но жить будут.