Железный кальмар

– Сережа! – взвизгнула мать.

– А ну, пошли отсюда, оба! Чтоб больше не смели сюда приходить! – Сережа повернулся к матери. – А ты, марш в кровать! Тебе еще на работу завтра.

– Слышь, – попытался возразить второй мужик, но был остановлен резким и суровым взглядом.

Алкаши нехотя встали из-за стола и начали собираться. Сережа выставил их за дверь, несмотря на пьяные причитания матери, после чего ушел в свою комнату, прихватив блюдце с недоеденными бутербродами. Наскоро проглотив пару штук и запив их водой, Сережа разделся и лег в постель. Ему не терпелось дождаться понедельника, хоть он и терпеть не мог понедельники. Интересно, что скажет Надя, когда он сделает ей сюрприз?

II.

Оставшийся выходной пролетел быстро и незаметно, как глазом моргнуть. И вот, моргнув, Сережа оказался в школе.

Некогда оживленное и перспективное место. Сейчас школа эта постепенно закрывалась, как закрылось и все остальное в Глухом (дом культуры, магазины, футбольный стадион). То, что ее ждала одна участь, участь неотвратимого распада, – не сомневался уже никто. Детей в селе почти не осталось, школа слабо функционировала ради нескольких прозябающих за партами старшеклассников.

Преподнести Наде подарок и заодно предложить ей отношения Сережа решил в более-менее приятной обстановке, а именно за обедом, в столовой. Если девушка будет сытая, она будет добрая.

Сережа прокрался в столовую после второго урока. Плохо проветриваемое помещение на цокольном этаже пахло сыростью, капустой и прогорклыми котлетами. Сережа огляделся и заметил своего одноклассника, Сашу Норкина. Парень, ссутулившись, сидел за обшарпанным столом и без аппетита рассматривал суп, подававшийся сегодня на первое.

– Что, Саня, – окликнул его Калашников, усмехнувшись, – суп невкусный? Может, тебе ложку дырявую дать?

Парнишка никак не отреагировал, только сильнее опустил лицо к тарелке.

В дальнем углу, под решетчатым оком, сидела Надя. Сережа на секунду остановился, давая сердцу небольшую передышку. Надя сегодня была хороша. Темно-синий свитер ей очень шел, а главное, красиво облегал фигуру. По обе стороны от головы у нее были заплетены две тугие каштановые косички. Перед ней стоял суп с макаронными звездочками и второе – хлебные тефтели. Ни то, ни другое, Надя кушать не спешила.

Сережа присел рядом как будто бы случайно и решил сразу же начать с того, зачем пришел.

– Надя, – голос Сережи неожиданно выдал фальцет. – Это тебе.

Он неловко выложил на стол туалетную водичку и помаду.

– Ого, Сережа! Вот это да! – удивилась Надя, отвлекаясь от обеда. – Точно мне? Ты ничего не попутал? А то смотри, у меня день рождения только в мае. Интересные духи… – она брызнула их себе на руку, принюхалась, – сладко пахнут. Давно хотела, – увидев слово «Dior» на помаде, она изумленно открыла рот.

Сережа не смог сдержать гордой улыбки. Оказалось, что это очень приятно, кому-то что-то дарить.

– Где ты все это взял?

– Где взял, там уже нет.

Девушка открутила колпачок помады и увидела, что она была ярко-красная. Надя задумчиво покрутила ее в руках.

– Не слишком яркая? – забеспокоился Сережа.

– Что ты, в самый раз… Но все-таки, в честь чего это? – спросила Надя.

– Ну… Я давно хотел сказать, что ты ничего такая и все такое, и я вот подумал… Слушай, а может, ну. Как на счет…?

– На счет чего?

Пока Сережа думал, как сформулировать теперь казавшуюся ему неуместной и постыдной просьбу, в столовую зашел Стас. А за его спиной, как призрак, неожиданно возник Артур. Белов был одет с иголочки – в чистую клетчатую рубашку и пиджак.

– О, мальчики, садитесь сюда! – позвала их Надя, ловко убирая подарки в кармашек кардигана.

Сережа скрипнул зубами от досады, но ничего не сказал. Ребята взяли по супу и приземлились за их стол: Стас с грохотом плюхнулся к Калашникову, а Артур скромно присел с краю Надиной скамейки.

– Артур, не стесняйся, садись поближе. Мы же с тобой толком и не познакомились. Расскажи о себе. Ты ведь из Москвы приехал, да? – спросила Надя.

– Ага. А ты… родилась в селе?

– Ну вообще-то нет. Я родилась в райцентре, у нас тут нет роддома, – с ноткой беззлобного сарказма ответила Надя.

Сережа и Стас прыснули.

– Я имел в виду… Ты всю жизнь прожила здесь?

Надя вздохнула.

– Ага, всю жизнь. Но когда я была маленькой, то вместе с бабушкой мы ездили в Мурманск. А ты часто путешествовал?

– Да нет, не особо. Пару раз с родителями ездили в Крым, однажды в Турцию. Всю жизнь я прожил в Москве.

– В Турцию… – глаза Нади широко раскрылись от удивления. – Это ж заграница…

У Сережи моментально скисла улыбка. «В Турцию…»

– Слушай, Белов, – резко встрял в разговор Калашников. – А я вот давно хотел у тебя поинтересоваться. Наблюдаю за тобой уже неделю и все никак в толк не возьму, чего же ты тут делаешь?

– В смысле? – хлопнул глазами Артур.

– В смысле ты вообще по сторонам оглядывался? Еще буквально лет десять, в лучшем случае, и здесь не останется никого, кроме пенсионеров. А потом все. А ты вроде из богатой семьи, даже машина у вас есть. Чего ж сюда приехали?

– Ну, я же уже говорил. Моему папе тут предложили работу, и…

Сидящие за столом дружно расхохотались. И было в их смехе что-то натянутое, что-то злое.

– Работу? Да здесь вообще работы нет. Все на пособиях. Даже в райцентре все стухло. Гонево это.

– А погодка тебе наша как? Нравится? – спросил Стас.

– Холодно очень… Что на улице, что дома. Как будто не топят вообще.

– Это еще тепло, – подмигнул Стас, – советую тебе снять эту рубашку и приобрести свитер из верблюда.

– Точняк! – сказал Сережа. – У нас тут места довольно унылые и холодные. Люди от безысходности в сугроб залезают и там помирают. Хочешь так же?

Надя пихнула его локтем в бок.

– Вообще-то, – сказала Надя, с укоризной зыркнув на Сережу, – когда-то наш поселок был не так уж и плох. Мальчики, не знаю зачем, тоску наводят.

– И что тут было раньше? – спросил Артур, потупив взгляд в тарелку с супом.

Прозвенел звонок на урок, но никто не сдвинулся с места.

– Вы, когда заезжали, видели, наверное, такое большое разрушенное здание?

– Видел, – кивнул Артур.

– Так вот, – деловито продолжила Надя, – в шестидесятых это был ракетостроительный завод. С самыми настоящими ракетами, чтобы в космос летать. И сюда приезжал народ, чтобы работать. Здесь было много всего. Дискотеки проводились в доме культуры, квартиры разбирали как горячие пирожки. Перспективное было место. Люди здесь женились, заводили семьи, рожали детей, да и жили как все. Верили в будущее. Потом ты понимаешь, что было. Все мужчины поехали в Ораназию, завод этот закрылся. Все, кто могли, – постепенно уехали. Результат ты видишь сам. Такая вот трагичная история…

На некоторое время над столом повисла мрачная тишина.

– Ну а вы… Почему не уехали?

– Да как тебе сказать, – процедил Сережа, – денег нет.

– Но вы держитесь, – хихикнул Стас.

– У нас в основном у всех, кто остался, – спокойно пояснила Надя, – не осталось родителей. И уехать мы просто не можем, нам некуда. Одна надежда, поступить куда-нибудь. А для мальчиков – армия. Так ведь, Сережа?

– Кстати об этом, – сказал Сережа. – А твой батя в армии служил?

– Мой? – спросил Артур.

– Нет блин, Надин.

– Ну да, конечно, – неуверенно произнес Белов.

– А где?

– В воздушно-космических войсках.

– Чего? На Марс летал, к гуманоидам? – расхохотался Стас.

– Да нет. Он самолеты ремонтировал. Истребители там, бомбардировщики.

– А мой батя знаешь, где служил? – в голосе Сережи появились металлические нотки. – В десантно-штурмовой бригаде. Ты сам-то в армию пойдешь?

– Не знаю, может, после института.

– Институтки-проститутки, – глубокомысленно дополнил Стас. – Арчибальд у нас интеллигент, образованный, революционер!

– Мужик должен отслужить, Белов. А без этого он все равно, что баба. Ты же не хотел бы быть бабой, а?

– Ну… нет, – смутился Артур. – Ну а ты, Стас, уже думал, что будешь делать после школы?

– Ну, а что делать-то? – Стас перестал давить лыбу. – У меня вот дядька из Краснорожья на заводе работает. Спину гнет за копейки. Надо как батя твой, кем он там работает? Наверняка важной шишкой, руки не марает. Экономистом поди?

– Бухгалтером.

– Ну вот! Нормальная работа, бабос считаешь, себе маленько в карман кидаешь.

– Лучше на работе денег не воровать, – серьезно ответил Артур. – Это может очень плохо закончиться. А ты, Сережа, уже думал, кем станешь?

– В армию пойду, ты еще не понял?? – неожиданно злобно бросил Калашников. – В горячую точку поеду. Буду как мой батя, воевать с космическим злом, – он напряженно взглянул на Артура. – А ты бы смог гуманоида грохнуть?

– Не знаю, нет. Нет, – Артур мотнул головой.

– Сначала надо собаку убить, – губы Сережи изогнулись в кривой ухмылке. – Свинью тоже можно или кошку. Но лучше собаку. Мне так отец рассказывал. Посвящение у них такое было в ДШБ. Наживо вспороть живот, штыком, достать кишки и…

– Сережа! – завизжала Надя. – Что ты несешь?

Сережа и Стас, не удержавшись, расхохотались.

– Не обращай внимания. У Сережи такая манера разговаривать…

В черных глазах Сережи вспыхнули обжигающие огоньки.

– Это же какой-то садизм… – пробубнил Артур.

– Садизм? Я ж не говорил, что тебе это должно понравиться. Ты просто должен через это пройти, чтобы крови не бояться. Если ты будешь бояться убить гуманоида, то какой же из тебя солдат? А если ты солдат никакой, значит, и мужик из тебя никакой. Значит и в целом – лох по жизни, понимаешь?

За столом повисла злачная тишина. Артур, опустив голову, ковырял бесцветный бульон. А у Сережи отчего-то колотилось сердце. Он почувствовал, что его сейчас стошнит этим супом.

– Ладно, я думаю, нам пора уже на урок, – сказала Надя, вставая из-за стола.

***

После уроков Сережа вызвался проводить Надю домой. Ему совсем не понравилось, как закончился их скомканный разговор, как и то, что продолжать его Надя не спешила. Погода стояла неприятная, с неба моросил мелкий, мокрый снежок. Все небо затянулось серым. Лужи подтаяли и вновь наполнились грязной водой.

– Надя, у тебя сегодня же нет никаких дел?

– Нет. А что?

– Ну, так может, – Сережа неловко натянул шапку на затылок, – может, зайдем ко мне, посидим? У меня матери дома не будет до вечера.

– Калашников, – Надя брезгливо наморщила носик, – и что мы там будем делать?

– Ну, не знаю. Телевизор посмотрим. Я могу купить чего-нить вкусного похрустеть.

– Телевизор посмотрим, было бы что смотреть. У тебя вот есть дивиди-проигрыватель? Или видик хотя бы?

– Видик есть!

– Ой, все равно на твоем пузатом телевизоре наверняка сплошные помехи. А из кассет у тебя, я даже не знаю, что, – Надя хитро улыбнулась. – Даже страшно представить.

– «Рэмбо» у меня есть. Еще «Крепкий орешек». А еще есть «Индиана Джонс», ты смотрела? Обалденный фильм!

– Смотрела, ага.

– Ну, не знаю, – Сережа напряженно огляделся, словно ища поддержки в окружавших их панельках, – разве ты не хочешь посидеть со мной? Разве тебе не хочется… Какой-то близости?

– Близости, – Надя усмехнулась, – ты на что намекаешь?

– Ну блин, – Сережа заглянул Наде прямо в глаза, – тебе же понравился мой подарок? Да и на вопрос ты не ответила. Почему бы нам не встречаться?

От собственного вопроса, зависшего в воздухе, у Сережи словно бы онемел язык.

– Калашников, – Надя вздохнула, встретившись с Сережей взглядом. – Сережа, ты мне нравишься. Точнее, мне нравятся в тебе некоторые качества. Например, твоя храбрость и твое чувство юмора. Но на этом ведь далеко не уедешь, разве не так? Ты растрачиваешь свой потенциал на какие-то глупости. Вот скажи мне, Сережа, у тебя есть мечта? Какая у тебя цель в жизни?

Вопрос Нади поставил Сережу в тупик.

– Мечты – это для дураков. Я реалист. А целей в жизни у меня много.

– «Мечты – это для дураков», – передразнила его девушка, – значит я, по-твоему, дура?

– Нет, конечно…

– У меня вот есть мечта, – не слушая ответа, продолжала она. – Я хочу вырваться из этого места. Хочу поступить в хороший вуз. Хочу ездить по миру, побывать в Вене, Неаполе, Риме. Ты знаешь, кто жил в Вене? Моцарт! Штраус! Бетховен! А кто вот жил в этом селе? Никто, – щеки Нади покраснели, в голосе замелькали нотки раздражения. – Раньше я предполагала, что ты сможешь отсюда вырваться. Но теперь я даже и не знаю, ты и сам не знаешь, у тебя даже мечты никакой нет, ведь они для дураков. Ты бесперспективный, Калашников, – холодно отчеканила она.

От таких слов внутри у Сережи все скукожилось, скисло, сжалось.

– Ага, – процедил он сквозь зубы, – В Вену хочешь, ага. А потом в Дубай. И на все готовенькое типа, а ведь Москва не сразу строилась. Кто тебе сказал, что я не поеду куда-нибудь там… А кто поедет? – Сережа крепче сжал кулаки. – Белов, твой, Артурка, поедет? И ты с ним?

– Ты что, совсем дурак? – гневно запищала Надя. – Всего-то пару раз поговорила. А ты что, ревнуешь?

– Ревную? Да сдалась ты мне! – слова вылетали из Калашникова быстрее, чем он из обдумывал. Как и сожаление, почти сразу пронесшееся вслед за ними. – Я же вижу, как ты на него смотришь! Как собака на кость. Сегодня вот, в столовой. Ты думаешь, я совсем идиот и не знаю, почему ты его за стол позвала?

– И почему? – ледяным голосом спросила Надя.

– Да у тебя же на лбу написано, что ты просто слюни пускаешь от его «Джорданов»! Нравится тебе, что он богатенький, да? Думаешь, он с тобой поделится? А нифига, они все – жадные мрази и твари, они все…

– Чего-о? – Надя наморщила лицо так, как будто Сережа сказал ей что-то невероятно глупое и противное. – Ты думаешь, я такая меркантильная женщина, которая видит лишь оболочку? Да плевать мне на его «Джорданы», вообще на все плевать! Но просто чтобы ты знал, Артур уж явно более перспективный, чем ты. Он умный, интеллигентный, а вдобавок, – она усмехнулась, – он не тюфяк, он способен на сильные и необычные поступки. И вовсе он не жадный.

– Чего!? – Сережа задыхался от злобы.

– Да, знаешь, уехать в лучшее место мечтают все, на это много ума не надо. А вот приехать из хорошего сюда и глазом не моргнуть, это какая внутренняя сила нужна? Будь ты на его месте, я уверена, целый день бы только и делал, что жаловался!

– Что-о? – заорал Сережа. – Я по-твоему какой-то нытик? Дура ты, Надя, просто конченная дура. Даже идиоту очевидно, что он за человек. Неужели ты веришь в его сказки!

Надя обидчиво поджала губы. Теперь Сережа не просто злился. Злоба, охватившая его, вдруг превратила все его тело в безвольную вату. Казалось, еще немного – и он легко сможет перейти какую-то невидимую грань.

– Калашников, сам ты дурак, ясно?

– Может, тогда Артур тебе помаду подарит? Шалава! – проронил Сережа, чувствуя слабость в ногах.

Пощечина обожгла его скулу, как горячий утюг.

– Калашников, – на глазах Нади выступили слезы, – знаешь, что? Можешь забрать свое барахло. Все равно мне такой цвет не идет.

Надя оттолкнула разъяренного Сережу, выкинула в снег подарки и свернула на другую тропинку. Раздраженной походкой она быстро удалялась, оставляя Калашникова наедине с его злобой.

Мелко, припадочно дрожа, Сережа вдавил подарки в рыхлый снег.

III.

Отделение милиции в селе Глухом располагалось в здании больницы, так же пришедшем в упадок, как и все прочие сооружения. Немногочисленные сотрудники, казалось, лишь делали вид, что все еще выполняют какие-то обязанности.

Сережа стоял возле небольшой, едва приметной двери и нервно смолил папиросой. Из свинцового неба валил крупный снег, напоминающий овсяные хлопья. Сереже не впервой было стоять здесь, но именно в этот день на душе у него было особенно погано. Весь вчерашний день он ломал голову над тем, по какой же причине его мог вызвать старший лейтенант Пчелкин на этот раз. Отбросив окурок в черный сугроб, Сережа наскоро обтер руки снегом и зашел внутрь участка.

В глаза сразу бросились висевшие на стене фотороботы и фотографии разыскиваемых когда-то преступников. Наверное, решил Сережа, все они были виноваты в том, что много лет назад украли из магазина колбасу или водку. Если, конечно, это не муляж. Простая декорация, заставляющая чувствовать себя неуютно. Люди с тяжелыми и упрямыми взглядами смотрели куда-то сквозь Сережу, на дверь, открывающую путь на свободу.

– Пришел все-таки? – старший лейтенант Пчелкин, сорокалетний мужчина с короткими волосами и измученными глазами, сидел за столом и устало копался в бумагах. – А я думал, не придешь.

– Здрасте, – вяло буркнул Сережа, снимая шапку.

– Ну, что стоишь? – Пчелкин жестом указал ему на стул. – Разговор намечается долгий.

Сережа сел и осмотрелся. Все как обычно, как и в тот день, когда его поставили на учет, и в те дни, когда ему читали нотации и выписывали предупреждения. Грязные кружки со следами от кофе, обшарпанный стол, хаотично заваленный горами макулатуры, противно дребезжащий холодильник.

– Зачем вы меня вызывали?

– Зачем? – Пчелкин убрал бумаги в сторону и уставился на Сережу немигающими глазами. – А ты не знаешь?

– Нет.

– Смотри, – Пчелкин постучал ладонью по увесистой синей папке, – здесь твое дело. Знаешь, сколько на тебя подавали жалоб?

– И сколько же?

– Много. Таких, как ты, Сережа, называют асоциальный тип. Таких обычно сажают.

– Сажать меня решили, – безучастно ответил Сережа.

– Сережа, – голос Пчелкина стал более мягким, – ты ведь не дурак. Зачем тебе это все?

– Что «все»? Что вы со мной в загадки играть решили? Я уже давно не делал ничего плохого!

– Ну-ну. Ладно, я не за этим тебя звал, – Пчелкин вздохнул и откинулся в кресле, сложив руки в замок. – Не только ты виноват в своих ошибках. Времена нынче такие, что кровь стынет в жилах, когда новости читаешь. Это у нас здесь, в селе, тихо. А в больших городах, знаешь, как?.. Не нае… обманешь – не проживешь. Туда же и убийства, и все. Все сейчас ради денег делается.

Пчелкин отхлебнул кофе из кружки.

– Будешь? Кофе свежий, недавно купил.

– Не буду, спасибо…

– Но вот смотрю я на тебя, и знаешь, что вижу? Маленького, но уже озверевшего человека. Времена такие, что все вокруг звереют. И если мы не изменимся, то ничего не изменится, – он хлопнул рукой по стопке каких-то документов. – В одной нашей области убыль населения по сорок тысяч в год. Наркотики, криминальные разборки, в Оболынске вот человека средь бела дня расстреляли из автомата, – лейтенант отвернулся от Сережи и перевел взгляд в окно. – В былые времена милиционеры всегда ходили без оружия. Иногда и дубинки с собой не брали. Незачем было. А потом пришел, мать его, капитализм. У всех в голове только деньги, деньги, деньги, все как с ума посходили, озверели, глотку готовы грызть друг другу за лишний рубль. И дети тоже озверели. Людей нынче мрет даже больше, чем во время войны. Ты думаешь, ты бедный и несчастный, жизнь у тебя такая плохая, и поэтому можешь творить беспредел? Ты – мальчик, который и жизни-то не видел.

– Я пришел сюда, чтобы послушать очередные нотации?

– Нотации, – Пчелкин посмотрел на Сережу и грустно улыбнулся. – Неделю назад мне пришло письмо от твоего отца. Ты знаешь, до войны мы были не разлей вода.

– Письмо? – глаза Сережи расширились от удивления. – Вам?

– Ну да, мне. А кому, как не мне? – Пчелкин достал из стола конверт и протянул его Калашникову. – Я подумал, что тебе было бы интересно это прочитать.

Сережа смутился, по спине пробежали мурашки. Отец ничего не писал им с тех пор, как его посадили в тюрьму. Впрочем, и без этого Сережа плохо помнил своего папу. Его отец отправился на войну с гуманоидами, когда Сережа был еще маленький. Затем Олег Николаевич Калашников вернулся в родное село, которое к тому моменту успело прийти в упадок, и сразу же угодил на зону из-за какой-то глупой оплошности на работе.

Ватными руками Сережа принял конверт и аккуратно достал сложенный вчетверо лист бумаги. Он увидел почерк отца, неряшливый, немного детский.

«Привет, Никита. Как жизнь на воле? Сразу тебе напомню, чтоб ответ ты мне не слал. Ты знаешь, что со мной сделают, если узнают про мою дружбу с ментом. У меня все хорошо, я совсем не болею. Болеть у нас совсем нельзя, если заболеешь, то положат в лазарет и уморят голодом. Помню, как в детстве я жаловался маме на невкусные котлеты, так знал бы, чем меня тут кормить будут… Тяжело подбирать слова, ты же знаешь, я писать не люблю, никогда не любил. Не мужское это дело, писульки карябать, но в колонии я многое переосмыслил. Здесь все не как на воле. Даже на войне было проще. Там понятно было, кто друг, а кто враг. Дали мы эти тварям пососать, по самое не балуй. Но, а толку-то? Здесь до моих погон и орденов никому дела нет. Каждый третий тут – ветеран. Скоро и Сережу в армию будут забирать. Не пускай! Познакомился я в здешних краях с бывалым человеком, по прозвищу «Аристотель», и многое в жизни переосмыслил. Люди в мире, Никита, делятся на два типа. Одни сидят на трубе, а другие – людской ресурс. Тут уж сам выбирай, что тебе по чести. На трубе сидеть или через нее вылетать. И мы с тобой, братан, ресурс. Причем не самый ценный. Часто думаю о прошлом, братан, понимаю, что жизнь, как стрела. Вылетит, не поймаешь. Сколько можно было бы сделать не так, но даже если бы сделал, где бы я сейчас сидел? На трубе?

Очень многое хотелось бы сделать по-другому. Я тебе очень завидую, Никита, когда-то я тебя ублюдком назвал, когда ты, вместо того, чтобы со мной поехать в тыл, в ментовку пошел работать, а сейчас хочу просить прощения. Я ведь знал, что ты не за наградами и льготами пошел, а по зову долга, и все равно так сказал. Всегда я был каким-то дураком. И сел вот по-дурацки. Жена писала мне, что у Сережи проблемы в школе, что хулиганит он. Молю бога, чтобы не пошел по моим стопам. Хоть и в бога не верю. Как бы дров он не наломал, у него характер мужской, дикий. Вспоминаю, как воспитывать его пытался, словами доносил ему, что слабых бить нельзя, девочек надо защищать и стремиться к чему-то хорошему. А сам пил водку и бил женушку. Слова мои, как мусор, мимо пролетали, а дети ведь на поступках учатся, да и не только дети. Мало до кого доходит через голову, почти до всех через руки. Сейчас и до меня дошло. Прошу тебя, Никита, потому что уважаю, прошу, поговори с Сережей. Не как мент, а как мужик с мужиком. Как честный человек, которым ты всегда был и которым я не стал. Хотелось бы, чтоб не допускал он ошибок в жизни или учился на них быстрее, чем его батька. К тебе обращаюсь, Никита, потому что мать он не послушает, да и бесполезно это. Лишь бы дров он не наломал, лишь бы опомнился и понял, что человеком надо в жизни быть, а не волком. Больше всего хочу, чтоб он правильно по жизни пошел. Не знаю, как там по учебе у него, вроде бы, плохо. Но важно, чтобы со школы сразу во овраг он не упал. В конце концов, у тебя-то в жизни получилось устроиться на верхней полке, пускай и в последнем вагоне. Поэтому тебя и прошу. На том прощаюсь, Никита. Выйду года через три, если жив буду, в скощуху я не верю. Всего тебе хорошего и ни пуха!

Письмо упало на пол сквозь дрожащие пальцы.

– Почему? – прошептал Калашников.

– Что ты там говоришь, Сережа?

– Почему вы не показали мне этого раньше!?

– Чего?

Пчелкин с удивлением наблюдал, как десятиклассника начало мелко трясти, словно от озноба. Маленькие, едва заметные капли покатились по щекам. Сережа раздраженно смахнул, сжал кулаки. Он чувствовал, как горит его лицо, что ему не удается скрыть наплывшие на него эмоции.

– Почему вы мне этого не показали раньше? – не глядя на Пчелкина, бросил он себе под ноги.

– Сережа, я же сказал. Письмо пришло неделю назад. А у меня тут куча дел, меня бумагами заваливают, в райцентр постоянно вызывают…

– Ладно, – Сережа вытер лицо и положил письмо во внутренний карман куртки, – что еще вы хотели?

– Я хотел поговорить с тобой, – Пчелкин все-таки протянул Сереже кружку с дымящимся кофе, – теперь, я надеюсь, ты понимаешь, что и я, и твой отец, мы все желаем тебе только хорошего.

– Ага, – вяло кивнул Сережа, продолжая сжимать кулаки и сверлить глазами пол.

– Скажи, ты общаешься с Гвоздревым Дмитрием?

Сережа слегка улыбнулся, вытерев выступивший на лбу пот.

– Кто это такой?

– Ты знаешь, кто это, – Пчелкин встал из-за стола и подошел к окну, – он ведь когда-то был такой же, как ты. И мне его тоже было жаль. Знаешь, за что посадили его? За кражу и угон. А как думаешь, что бы было, если бы я решил мочить его по полной? Ты знаешь, что в тюрьме делают с насильниками?

У Сережи пересохло во рту. Он хлебнул горячий кофе и обжег горло.

– Молчишь, – продолжил Пчелкин, – я тоже не хочу это вспоминать. Я тогда пожалел парня, а теперь жалею, что пожалел. Я много рецидивистов повидал, и они не исправляются. Он банду сколотил, в райцентре, деньги вымогают, мелким криминалом промышляют. Падальщики, – Пчелкин брезгливо поморщился. – Но ты ведь не такой, разве я не прав?