Трюмный

В один из дней, отстояв ночную верхнюю вахту, в самое тяжелое время с четырёх до восьми утра, вместо положенного сна, Полякова посадили следить за работой компрессора, а Безлядина отправили сушить трюм в шестом отсеке. Сидеть возле компрессора работа не хитрая, нужно лишь следить за манометром давления и, в случае неполадок или окончании набивки воздуха, отключить агрегат. От работающих дизелей в трюме стоял грохот как от пушек, компрессор трещал как крупнокалиберный пулемёт. Чтобы не оглохнуть, Поляков, по совету мотористов, заткнул уши влажной ватой. В трюме было жарко, пахло горячим дизельным маслом, сочившимся из-под крышек дизеля. Кит, нёсший вахту возле дизелей, периодически подтирал подтеки промасленной ветошью. Он жестами показывал Полякову, мол, давай, помогай. Поляков также жестами показывал, что ему нужно смотреть за компрессором.

- Ерунда, - махал рукой Кит, - вытирай, давай.

Поляков с неохотой подчинялся, всё-таки Кит на полгода старше. Наконец, маслопуп куда-то ушел, Поляков тут же бросил ветошь, уселся верхом на вибрирующий электродвигатель компрессора, руки положил на управляющий блок и, уронив на них голову, мгновенно уснул. Ни тряска компрессора, ни грохот дизеля не мешали Полякову спать, лишь иногда от вибрации, он сползал с двигателя, машинально поправляясь. Разбудила его внезапная боль в ноге. Проснувшись, он увидел Химика, стоящего с деревянным клином - «морковкой». Беридзе размахнулся и ещё раз ударил Полякова по внешней стороне голени – там, где кость защищена только кожей. Боль была ужасная, Поляков испуганно вскочил. Грузин, зло улыбаясь, что-то прокричал и довольный поднялся из трюма.

«С одной стороны за дело, - думал Поляков, - с другой стороны - мог просто разбудить, а не бить исподтишка по болезненному месту». Он задрал штанину, в месте удара кость слегка посинела, припухла и сильно болела.

- Вот, сука, чурка, чтоб ему пусто было, - бессильная злость душила трюмного.

Возле компрессора Поляков просидел до обеда, борясь со сном, пока его не сменилАбдулла.

Годки уже отобедали. Беридзе, как ни в чем не бывало, лежал на нижней койке задрав ноги вверх и подперев им верхнюю шконку. Поляков зло, с вызовом, посмотрел на него.

- Э-э, трюмный, ты щто так на меня смотришь, - недовольно сказал Беридзе. А ну-ка, принеси мне воды.

- Но я же еще не обедал, - Поляков показал на тарелку борща, которую ему налили.

- Кому говорю, - со злостью прикрикнул Беридзе.

Поляков взял кружку и пошел на верхнюю палубу за водой. Злость, помноженная на голод и бессонную ночь, кипела у него внутри, хотелось взять чопик и как следует вдарить по ненавистной роже грузина. Поднявшись наверх, он из крана налил в кружку воды, плюнул туда, размешал слюну грязным пальцем и удовлетворённый, спустившись вниз, подал воду. Химик отпил пару глотков, произнёс:

- Вот так давно бы, а еще раз тебя спящим днем застану, дощечкой получат все духи.

Беридзе отвернулся к стенке и захрапел. Поляков спокойно поел, быстро помыл за собой посуду и поспешил обратно к компрессору сменить Абдуллу.

С этого дня усилилась ненависть Полякова к Беридзе. Химик, особо ничем не занятый, следил за трюмным, пытаясь застать его спящим, гонял по разным поручениям. Он любил, подходя к Полякову, ударить по кости голени острым краем кожаного тапочка. Ноги трюмного постоянно были в синяках и ссадинах. К другим молодым грузин тоже относился жестоко, но Полякова не любил особо.

Тем временем, лодка готовилась к переходу в бухту Рыбачья для постановки в док. Экипаж ходил возбужденный, срочники радовались - теперь не придется ходить на базу, спать в кубриках, есть на береговом камбузе, питание в море куда лучше. Офицерам же выход в море виделся как надоевшая командировка – покидаешь уютную квартиру с женой, прощаешься с домашним теплом. Вот только для молодых выход в море ничего не менял – грязные работы, бачкования, капризы годков, ночные вахты. Поляков же был рад, всё-таки это первый его выход в море на подлодке. Романтика!

Под бдительным оком офицеров загружались продукты. Погрузка легла на плечи молодых. Грузили через аварийно-спасательный люк первого отсека и рубочный люк 2 отсека. Ящики привязывались к шкерту, один человек спускал, другой внизу принимал, далее все перемещалось в места хранения, скоропортящееся в рефрижераторные камеры, а остальное в специальные продовольственные камеры. Чего только нет в рационе подводников! Тут и обернутая в марлю новозеландская баранина, сгущенка, тушенка, консервированные персики, пятилитровые жестяные банки с таранью, шоколадом, ящики вина, сыр, колбаса, не говоря уже об обычных крупах и макаронах. Полякова поразило варенье из лепестков роз, такого он не видел даже на гражданке.

Во время погрузки духам поступило задание украсть несколько банок сгущенки и варенья для годков, ведь старослужащие любят сладкое. Выбрав момент, Безлядин «случайно» упустил веревку с ящиком сгущенки. Упав, картонный ящик развалился, и банки раскатились по торпедной палубе, пока собирали, несколько банок удалось запрятать.

Помимо продуктов, лодка приняла несколько тонн солярки, а трюмные пополняли запасы пресной воды. Воду принимали через специальное устройство, изогнутого в виде гусиной шеи – гусака. К нему подключался шланг с пресной водой. Неугомонный Абдулла, не доверяя Полякову, бегал из трюма наверх и обратно, проверяя соединения, открытие нужных клапанов.

Главное, - беспокоился Абдулла, - потом не потерять гусак, он на лодке в единственном экземпляре.

Поляков же сидел в трюме около перепускной трубки, выходившей из цистерны, и ждал, когда из нее потечет вода, это будет означать, что ёмкость заполнена. Из трубки, шипя, выходил воздух, и трюмный под этот звук незаметно уснул. Проснувшись от шума текущей воды, он закрыл кран, и вылезши наверх, крикнул Абдулле, что цистерна полна.

Вот погрузка закончена. По лодке раздаётся звонок – два длинных, один короткий, означающий – «команде наверх». По «лиственнице» дублируют – «команде наверх». Обязанность молодых вылезти первыми и не дай Бог выйти позже годка. Экипаж строится по боевым частям. Затем командиры БЧ докладывают старпому о наличии своих подчинённых. Командир БЧ-5 Морокин, оглядывая своих подчинённых, замечает, что нет Зайниева.

- Твою ж ты мать,- ругается он, - опять опаздывает.

Вечный залётчик, старожил кичи Мама Зона показывается из рубочной двери и улыбаясь бежит по трапу, не забывая отдать честь флагу, приложив к голове ладонь с растопыренными пальцами,

- Зайниев,- шипит Морокин, - будешь трюм сушить под моим личным руководством.

- Есть трюм сушить, тщщщ каптрранга,- отвечает Мама Зона, заранее зная, что работа достанется духам.

Командир корабля, капитан второго ранга Кубин, невысокого роста, с обветренным красным лицом, просто и доходчиво доводит информацию о грядущем переходе. После чего экипаж по команде «разойдись» спускается в лодку, разбегаясь по отсекам. Наверху остается лишь швартовая команда. По «лиственнице» звучит приказ:

– По местам стоять, с якоря сниматься!

Все члены экипажа занимают места на своих боевых постах согласно штатному расписанию. У Полякова, Гешы и Мамы Зоны боевой пост в шестом отсеке. У Гешы за плечами три автономки, он привычно сидит около «лиственницы», чётко без суеты отвечая на запросы центрального поста. Мама Зона сосредоточен, он слушает команды о включении-отключении вспомогательных двигателей АРДК18[18]и с умным видом, как будто только от него зависит, отшвартуется лодка или нет, тыкает в кнопки коротким пальцем.

Субмарина медленно выходит из бухты навстречу солнцу. На рубке стоят командир, старпом и вахтенный рулевой. Волны пенятся, обтекая закруглённый нос подлодки. Чайки что-то выхватывают из воды, взбаламученной винтами. Живописные скалистые берега Бечевинки исчезают в туманной дали. Но в отсеках экипаж не видит этой красоты, всё буднично, только дизели работают натужнее, да в центральном отсеке непривычно людно.

В море

В море экипаж подчинен единому ритму, каждый несет вахту согласно штатному расписанию. Сутки разбиты на четырехчасовые вахты - с полуночи до четырёх часов утра - первая вахта, с четырёх до восьми часов вторая, с восьми до полудня третья, с двенадцати до шестнадцати опять первая вахта, и так по кругу. В свободное время, кроме отдыха, моряки занимаются мелким ремонтом, обслуживанием оборудования, за которое отвечают. А чтобы экипаж был в тонусе и полной боевой готовности, каждый день проводятся учения по борьбе за живучесть корабля, отрабатываются действия команды в случае возникновения авариных ситуаций. Тренировки начинаются со звонков, слышных по всей лодке, для каждого вида аварии свой звонок. Один длинный два коротких звонка означают, что на субмарине пожар - пожалуй, самое страшное, что может произойти.

В шестом отсеке тренировка проходила так. После звонка и объявления по «лиственнице» указания места возгорания – шестой отсек. Годки Мама Зона и Геша, за службу которых были десятки, если не сотни таких учебных тревог, особо не беспокоятся. В отсеке нет ни офицеров, ни мичманов, поэтому Мама Зона дремлет на шконке, а Геша, развалившись, сидит у «лиственницы» с «обмылком» в руке, докладывая на центральный пост, что отсек загерметизирован. А Поляков в это время герметизирует - он со всей дури крутит клинкет, закрывающий вентиляцию, поджимает ручку закрытия переборки.

- Личный состав отсека включился в ПДУ, пожар тушится из шланга воздушно-пенной системы, - докладывает Геша.

Поляков разматывает по отсеку шланг, имитируя тушение.

- Пожар потушен, очагов возгораний нет, - сообщает Геша в центральный.

- Отбой тревоги, - командуют из центрального.

Геша ложится на шконку и умиротворенно засыпает, а Поляков усердно шлифует осточертевшие буквы, где царапин не становится меньше.

Первое бачкование

Молодые бачковали обычно по очереди и по двое, один с верхней палубы подавал баки, мыл посуду, другой раскладывал еду по тарелкам. Поляков как-то счастливо избегал бачкования, находясь то на вахте с компрессором, то на сушке трюмов. Но вот эта неприятная участь досталась и ему.

Поляков робко зашел в восьмиместку. Годки, плотно усевшись за столами, предвкушая обед, весело смотрели на трюмного. Все они многонациональным коллективом - грузин химик Беридзе, казах торпедист Канаткабиев, хохол акустик Голущенко, узбек трюмный Тухтынабаев, белорус моторист Дамов, бурят электрик Зайниев, и русские радист Николаев и трюмный Панкартов, - нетерпеливо ждали, когда он наполнит им тарелки. Суп был из баранины. В наваристом, запашистом бульоне плавали звездочки моркови, вермишель, картофель и несколько костей – мослов. Поляков налил в первые три тарелки, положив туда мясистые кости.

Четвертая тарелка досталась Канату, он обиженно произнёс:

- А мне мосёл?

- Нет больше, - простодушно ответил трюмный.

- Как нет?!- вдруг заорал Канаткабиев, - ты чо, опух што-ли?! И он неожиданно ударил железной ложкой по голове трюмного. От сильного удара у Полякова потемнело в глазах.

- Мосёл давай, - визжал Канат.

- И мне мосёл,- угрожающе вторил Беридзе.

- Нет больше костей,- лепетал Поляков.

Удары ложками по голове посыпались со всех сторон, щелчки гулко отдавались в черепе Полякова. Он испуганно стоял посреди каюты, прикрываясь руками от ударов и не зная, что делать. Ситуацию разрядил заглянувший в каюту мичман – моторист Свечников, огромного роста, с большими руками, он служил когда-то срочную службу, а затем остался на сверхсрочную. Зайдя в каюту и оттеснив трюмного, он заполнил собой всё свободное пространство между столами.

Положив пятерню на голову Дамова, он оглядел суровым взглядом вмиг притихавших годков:

- Что здесь за кавардак?

- Обедаем, тщщ мичман,- ответил Тухтынбаев, - садитесь с нами.

- Опять молодых обижаете? Забыли, как сами летали не приседая. Заканчивайте мне тут. А ты, Поляков, если что зови, я в соседней каюте.

И мичман, покачивая головой, вышел. Далее обед шел спокойно, пока хохол Голущенко не увидел едва заметную царапину на кружке, из которой он пил компот.

- Це шо за херня, - прошипел он. Да я тебя…. Он взял кружку в руку, обхватил ее сверху ладонью и сдавил, кружка сплющилась как жестяная.

- Раздавлю как эту кружку, - продолжал хохол.

Поляков, опасаясь новых ударов ложками, выглянул из каюты и крикнул Безлядину, который мыл посуду на верхней палубе, чтобы тот подал чистую кружку. Осмотрев её критическим взглядом, трюмный налил компот и подал недовольному годку.

- Вот, то-то же, - успокоился хохол.

Наевшись, годки отвалились по шконкам. Настала очередь есть полторашникам, борзым карасям и карасям. Обедать, сидя на краю кровати с лежащими годками, то еще удовольствие. Поэтому молодые, наскоро поев, поспешили ретироваться. Столы вымыты с мылом и сложены под кровати. Безлядин замыл палубу в каюте, Поляков же, принявший на себя основное бремя бачкования, ушел в свой шестой залечивать шишки на голове.

Док и лазарет

Тем временем лодка пришла к месту назначения для постановки в док. Чесноков рассказал Полякову, что доки бывают сухие и плавучие. Сухой док строится на берегу, а плавдок представляет собой огромную плавающую железную коробку, способную вместить в себя большой корабль. Плавдок может передвигаться по воде своим ходом. Чтобы судно зашло внутрь, док сначала подтапливают, корабль заплывает туда, затем док всплывает, вода уходит, и судно ложится на специально подготовленные подставки.

Утром после завтрака Поляков впервые за трое суток вылез на свежий воздух. Лодка уже стояла в доке. Вокруг гудел ремонтный завод, сновали рабочие, двигались подъёмные краны, шипел воздух.

Следом поднялся Чесноков:

- Ну, что, пойдем, осмотрим днище лодки.

Они по лестнице спустились на ещё мокрое дно дока. Вне воды субмарина казалась громадиной в три этажа высотой, подводная её часть поросла ракушками. Кормовые горизонтальные и вертикальные рули были похожи на хвостовое оперение самолета гигантских размеров. Тускло желтел огромный винт. На днище лодки большими кругами выделялись кингстоны цистерн главного балласта. Чесноков кратко ознакомил Полякова с основными подводными частями лёгкого корпуса субмарины - люк ВИПСА, крышки торпедных аппаратов, винты, рули, кингстоны. Походив немного вокруг ПЛ, они поднялись наверх.

На время нахождения в доке экипаж был переселен на плавбазу. Подводников определили в большой кубрик с грязными иллюминаторами, освещенный тусклыми электрическими плафонами. Спали на двухэтажных привинченных к палубе шконках. Еда готовилась на камбузе плавбазы, который находился на верхних палубах, а ели в том же кубрике, где жили. Каждый прием пищи для молодых превращался в ад. Большой, наполненный горячим супом лагун спускали по неудобным, крутым трапам стараясь не расплескать содержимое. Посуду использовали свою, после еды мыли ее в этих же лагунах, набирая горячую воду на камбузе и повторяя путь по трапам раз за разом.

В один из дней, проклиная всех и вся, Поляков, семеня ногами по мокрой палубе, нес кипяток в кастрюле литров на тридцать. Неожиданно плавбаза качнулась от волны, созданной проходившим мимо буксиром, нога поехала, он потерял равновесие и опрокинул кастрюлю на себя. Сильнейшая боль иглам пронзила кожу, мокрая роба прилипла, усиливая эффект ожога. Поляков заорал не своим голосом. На крик подбежали матросы, помогли снять одежду и отвели в медсанчасть плавбазы. На Полякова было страшно смотреть - огромные водяные пузыри покрывали всю грудь. От сильнейшего болевого шока трюмный едва не терял сознание. Дежуривший в санчасти медбрат решил, что для облегчения страданий нужно дать потерпевшему обезболивающее. Оказалось, что лекарство хранится в сейфе, а ключи у врача, который ушел домой. Поэтому Полякову дали таблетку аспирина и уложили на кровать. Мучаясь от боли, он пролежал до утра без сна. Утром местный доктор, человек с помятым лицом и запахом свежевыпитого спирта, осмотрел ожоги, обработал пузыри пеной из флакона и, велев весь день лежать смирно, ушел. В лазарете было прохладно, укрываться одеялом, не повредив ожоговые пузыри, было нельзя, Поляков лежал с голым торсом и мелко дрожал от холода. К вечеру из вентиляции подул теплый воздух и стало теплее. Трюмный впервые с начала службы уснул раньше официального отбоя. Он спал трое суток, просыпаясь только на обработку ожогов и прием пищи, которую приносили прямо в лазарет. Постепенно боль утихала, пузыри уменьшались, спать уже не так хотелось, и Поляков с любопытством осматривал медсанчасть. Каюта, где лежали больные, была выкрашена в грязно-белый цвет. Несколько двухъярусных шконок стояли вдоль стен, чисто вымытые иллюминаторы и круглые электрические плафоны хорошо освещали помещение. В полдень в каюту проникало солнце, скользя лучами по кроватям, тумбочками и пустым медицинским шкафам со стеклянными дверями. Дверь в лазарет была обычная корабельная - квадратная с железными ручками. Белоснежное постельное бельё выглядывало из-под добротных флотских одеял на пустующих шконках. Пол сиял стерильной чистотой. Видно было, что здесь соблюдались все каноны чистоты и порядка, принятые для любой медсанчасти. Соседом Полякова был матрос плавбазы первого срока службы, запуганный, хлипкого телосложения. Звали его Васей. О том, с чем попал в медсанчасть, он умалчивал. Вася любил рассказать об ужасах годковщины на плавбазе.

Ну, например, - начинал он, - дали нам годки задание до вечера найти глобус, а не найдете, вешайтесь, предупредили они. А где на плавбазе можно найти глобус, разве что морские карты у штурмана? Жопа, короче, - округляя глаза продолжал Вася. Ну что делать, огрести звездюлей никак не хочется. Годки ходят злые, ухмыляются. А ты как в сказке: «Пойди туда - не знаю куда, найди то - не знаю что». Излазили всю плавбазу, спрашивали на соседних кораблях, нет глобуса. Между тем неуклонно приближался отбой, к которому нужно было принести искомую вещь. Решил идти в самоволку в поселок Рыбачий, там-то по любому есть школа. Отправили двоих. Те, взяв пару банок тушенки для обмена и уломав вахтенного за пачку сигарет пропустить их, сбежали с плавбазы. Тайком, благо уже вечер, темно, перелезли забор завода. Грязные, в замасленных рабочих бушлатах они бродили по поселку, прячась от патруля и пугая прохожих, расспрашивали - где находится школа. Нашли. Закрыта. Но не останавливаться же на полпути, углядели в окна кабинет географии. Глобус одиноко стоял на столе, отсвечивая синими боками океанов. Тихонько, отогнув гвоздики, духи выставили стекла, забравшись, схватили предмет знаний, взамен на стол поставили тушёнку. Стекла вставлять было некогда. Воодушевленные успехом, короткими перебежками от дома к дому, вернулись на плавбазу. Успели ровно к отбою. Годки, не ожидавшие увидеть глобус, удивились.

- Вот мля, - чесали они затылки,- где, как?

Выслушав рассказ духов, годки долго смеялись, представляя, как утром, придя в класс, учитель увидит вместо глобуса банки тушенной говядины. И долго будет удивляться старенький географ, глядя на выставленные стекла и тушёнку. А звездюлей в этот вечер караси всё равно получили, один из молодых уснул сидя в туалете.

«Не сладко духам здесь на плавбазе», - думал Поляков.

- Ну, а глобус то зачем им понадобился?

- А они разрезали его пополам, внутренности выложили фольгой и использовали как пепельницу.

На четвертый день в лазарет положили еще одного человека, полторашника,баталера плавбазы. Он зашел в медсанчасть солидно, не спеша. Первым делом вытащил из сумки две банки консервированного компота, отдал их медбрату.

- Cтарпом хотел меня загнать на строевой смотр, а вот хрен тебе, заболел я, - хитро проговорил он, ласково глядя на санитара.

Баталер принадлежал к тому типу людей, которым как раз место на складе или при кухне. Невысокого роста, слегка полноватый, с хитрым и в то же время ленивым выражением лица. Он был в чистенькой хорошо подогнанной по размеру робе, на голове, едва держась на затылке, красовалась новая или, как говорят на флоте, канолевая черная шапка с круто выгнутым крабом19[19]. Он быстренько разделся и счастливый завалился спать.

C баталером жизнь в санчасти пошла веселее, он каждый день угощал Полякова и Васю то сладкой сгущенкой, то консервированным компотом, то повидлом, которые ему приносил в сумке из-под противогаза дух в мешковатой одежде.

Как бы ни было хорошо в санчасти, всё же настал день выписки. Отдохнувший, выспавшийся Поляков попрощался с Васей, пожелав ему удачи в службе. Затем, уходя, недолго думая, прихватил новенькую шапку баталера, который спал, отвернувшись к стене. «У него на складе этих шапок завались, - думал Поляков - а моя совсем старая, замасленная, и другой не предвидится».

Пока трюмный лежал в лазарете, лодка вышла из дока и стала к пирсу завода. Поляков, довольный украденной шапкой, шел на лодку, которая чернела на фоне серых военных кораблей и была видна издалека. Первым, кто его встретил, был ненавистный Беридзе. Химик, укутанный в тулуп, нес дежурство на верхней вахте. Поляков уж было прошел трап, но тут Беридзе увидел его новый головной убор.

- Трюмный, а где ты взял такую шапку? А краб почему согнут? – начал он расспрашивать.

Поляков совсем забыл, что молодым нельзя сгибать краб. Он должен быть прямой и плоский как лист бумаги.

- Давай, трюмный, меняться, - продолжал Беридзе. Он сдернул новенькую шапку с трюмного и, нахлобучив на голову Полякова свой старенький головной убор, напевая что-то на грузинском, зашагал по пирсу. Полякову было обидно - он так удачно стянул шапку у баталера. И поносил-то он её всего несколько минут.

- Долбанный грузин, - сокрушался он, - ненавижу…

Спустившись в центральный отсек, он доложил о своем прибытии мичману Чеснокову.

- Рад, очень рад, - обрадовался мичман, - ну, как, всё зажило?

- Да, только рубцы остались.

- Ну ничего, шрамы украшают моряка.

Поляков кисло улыбнулся и прошел в третий отсек. Там как раз обедали. Тавицкас мыл посуду, Крис бачковал, а Безлядин снизу подавал грязную посуду.

- О, теперь полегче будет, - весело сказал Тавицкас, - пока тебя не было, мы бачковали на плавбазе, это полная жопа. С лагунами пришлось побегать по полной программе. А посуду мыли тоже в лагунах. Здесь на лодке полегче, - Тавицкас счастливо улыбнулся, - как будто мытье посуды доставляло ему удовольствие.

- Слышал? - продолжал Тавицкас, - скоро во Владивосток уходим, на ремонт! Годки рады, дембельнутся с большой земли. Кстати, что стоишь? Бери ветошь, протирай ложки, вилки, тарелки… отдохнул и хватит, впрягайся давай.

Тавицкас сунул в руки Полякова ветошь.

«Вот мля, как хорошо было в лазарете: поел, поспал, поел. А тут опять бесконечные бачкования, сушка, приборка, покраска, шлифовка», – мрачно думал трюмный, натирая ложки.

Вечером, после ужина, молодых - карасей и борзых карасей - собрали в восьмиместке. На столе стоял двадцатилитровый лагун с пшённой кашей. Позвали кока, тот пришел взъерошенный, испуганный, с красными от постоянного недосыпания глазами.

- Кокша, ты что сварил, ублюдок, это даже свиньи есть не будут, - орал Канат на него.

- Варил как всегда, но немного пригорело, - оправдывался кок смущенно моргая глазами.

- Немного! Это ты называешь немного? - вторил Канату Химик.

Он взял тарелку и с размаху надел на голову кока. Ошметки каши, стекая, поползли по лицу несчастного.

- В общем так, духи, - продолжал Беридзе, - вот вам лагун, всё должны съесть.

Безлядин наложил молодым по полной тарелке, в лагуне осталось еще половина. Начали мрачно есть, каша, сваренная со сгущенкой, была сладкая и немного отдавала горелым. Видимо, кок, уснувши, не доглядел. Он с красным лицом и кашей в волосах сидел, пихая в себя злополучное варево. Ели молча и сосредоточенно. Первым закончил Кит, ему наложили еще. Затем добавили другим. Вторая порция шла уже тяжелее, наполненный желудок отказывался принимать вареную крупу. Поляков встал и ел стоя.

- Так больше влезет, - объяснил он.

Другие последовали его примеру.

- Канат, может хватит? - попросил Бейсимбаев.

- Жритэ, жритэ, - безжалостно ответил за Каната Химик.

Кита, который доканчивал вторую порцию, начало тошнить, он выбежал из каюты, держась за рот, сверху послышалось как он блюет в туалете. Канат с Химиком переглянулись:

- Ладно, хватит, а то отравитесь этой баландой.

В