Саморазложение христианства и религия будущего

Едва ли нужно упоминать, что описанная здесь историческая задача выполняется протестантизмом совершенно бессознательно и что на всех этапах своего развития он воображает, будто в ещё не уничтоженном положительном остатке обладает подлинным, истинным и очищенным христианством. Цель этого процесса, имманентная ему как бессознательно движущая сила, разумеется, может постичь лишь тот, кто сам уже находится вне его и непредвзятым взглядом прослеживает ход истории на различных её этапах. Но то, что достигнутая до сих пор последняя ступень — современный либеральный протестантизм — с одной стороны, является последовательным следствием протестантского принципа, а с другой — дошла уже почти до такой степени опустошения христианства, при которой оно больше не может скрывать своей внутренней пустоты и религиозной скудости, отчасти признаётся уже теперь, а отчасти вскоре неизбежно будет признано. С принятием этих двух положений утверждаемая мною историческая задача протестантизма будет почти доказана.

Историческое явление такой величины, как христианская идея, умершее внутренне, не исчезает со сцены истории за один день: от него должны одна за другой отпадать части, так что оно будет постепенно распадаться. Столь огромное противоречие, как между христианским Средневековьем и современной культурой, не может разрешиться непосредственным скачком, но лишь постепенным переходом, на разных ступенях которого борющиеся между собой основные элементы смешиваются в самых различных пропорциях. Это похоже на два различных туманных изображения на одном занавесе: одно выступает всё яснее, а другое всё больше бледнеет. Протестантизм есть не что иное, как переходная стадия от отмершего подлинного христианства к современным культурным идеям, которые в важнейших пунктах диаметрально противоположны христианским. Поэтому он насквозь противоречив от рождения до смерти, ибо на всех ступенях своей жизни мучительно пытается соединить противоположности, несовместимые по самой своей природе.

Католицизм, который после длительного ослабления именно теперь вспоминает о своей глубочайшей сущности и с достойным уважения мужеством последовательности в «Силлабусе» и энциклике объявляет непримиримую войну всей современной культуре и всему, что мы считаем высшими достижениями современного духовного развития, — католицизм никогда не заблуждался относительно несостоятельной половинчатости и разлагающих противоречий протестантизма. В католических кругах всегда знали, что протестантский принцип неизбежно приведёт к саморазложению протестантизма, и со злорадным терпением ожидали наступления этого неотвратимого последствия. Разумеется, вовсе не историческая случайность, что католицизм именно теперь предпринимает последние могучие усилия для укрепления и сосредоточения своей власти, когда протестантизм занят выведением последних следствий из своего принципа и, по-видимому, почти завершил дехристианизацию и опустошение христианства, между тем как консервативные направления протестантизма из-за всё более очевидного противоречия с протестантским принципом находятся на грани утраты последних остатков своего доверия.*

*) Ср. к этому разделу: д-р богословия Пауль де Лагард (ординарный профессор в Гёттингене), «Об отношении германского государства к теологии, Церкви и религии». Гёттинген: Дитерих, 1873, особенно с. 16–23 и 41.

III

. Христианство и современная культура

Ни одна религия как таковая не обнаруживает склонности к науке, а христианство противится не только науке, но и культуре во всяком смысле. Религия — дело чувства. Поскольку представления необходимы ей как основание чувств, они должны быть как можно менее отвлечёнными, понятийными и ясными, а напротив — наглядными, образными, фантастическими и смутными, если они должны с наибольшей силой возбуждать религиозные чувства. Наука, проясняющая смутность фантастических представлений, повсюду вызывает отвращение там, где религиозное чувство ещё пылает во всей своей неослабленной горячности. Поскольку религия имеет исторические связи и предпосылки, наука беспокоит её и в этой области: ведь возникновение всех религий происходило весьма фантастическим и ненаучным образом, и научная историческая критика не может не обнаруживать зыбкость и несостоятельность исторических оснований, в которые верует религия. Поскольку круг религиозных представлений вторгается в область метафизики и философии, он вследствие своей фантастической непрояснённости и некритического смешения образа с понятием неизбежно оказывается обременён противоречиями, а наука выявляет несовместимость противоречащих друг другу элементов представления.

По всем этим причинам подлинное, неискажённое религиозное чувство, ещё достаточно сильное, чтобы считать религию единственным важным, главным делом жизни, рядом с которым всё остальное кажется безразличным, всеми силами сопротивляется вторжению науки в круг своих представлений: такое вторжение не помогает ему, но вредит и угрожает. Оно ничего не хочет знать об исторической критике исторических предпосылок своей веры, ничего не желает слышать о философской критике своих метафизических представлений и не хочет, чтобы холодное дыхание трезвой понятийной абстракции остудило пламя его сердечной глубины. Вместо этого оно просто держится за самое себя как за единственно важное и существенное и преобразует элементы представлений исключительно сообразно своим потребностям, отнюдь не на основании разумных соображений, как это делает наука. Религия как чувство, уверенное в себе и не заботящееся ни о какой науке, достаточно сильна, чтобы без труда переваривать самые резкие противоречия (Тертуллиан говорит: certum quia impossibile); но как только она допустила к себе науку, последняя оказывается вынужденной замазывать противоречия софизмами, а такая замазка рано или поздно непременно снова растрескивается.

Если, несмотря на эту глубочайшую внутреннюю неприязнь религии к науке, первая всё же повсюду вступила с последней в брак и даже произвела на свет дитя — теологию, то со стороны женской половины, религии, это всего лишь вынужденный брак, объятие, от которого она не может уклониться. Признав его неизбежность, она старалась по крайней мере извлечь для себя наибольшую возможную пользу, позволяя супругу (науке) выступать вовне её защитником против врагов и противников. Религия не может воспрепятствовать науке лишь потому, что не все люди религиозны и что наука, уже фактически существующая наряду с нею, угрожает религиозности ещё большей опасностью, если религия не согласится отражать нападения науки её же собственным оружием. Только существование научной полемики против религии вынуждает последнюю поставить науку себе на службу в качестве апологетики.

Но это оружие оказывается обоюдоострым; ибо едва наука в образе теологии проникла в религию, она начинает преследовать собственные (научные) цели собственными (научными) средствами, не задумываясь о том, что тем самым нисколько не содействует целям религии, зато подвергает их опасности. Поначалу, правда, теология всегда добросовестно убеждена в согласии теологических и религиозных целей; однако по завершении определённых периодов развития теологии неизменно обнаруживается расхождение, и тогда предпринимаются большие усилия, чтобы замазать возникшую трещину. Иногда это на время удаётся — либо вследствие ослабления религиозного чувства, либо благодаря усилению теологической софистики, — пока по истечении нового периода расхождение не проявится с ещё большей резкостью.

Католическая теология приблизительно со времён Фомы Аквинского подобна мёртвому языку; она, как и религия, которой служит, представляет собой хорошо набальзамированный труп. Протестантская теология, правда, сделала по сравнению с прежним временем значительные успехи, но чем быстрее шло её развитие, тем чаще наступали моменты, когда религиозное чувство испытывало смертельный страх перед собственной теологией. Ныне мы достигли такого положения, когда самые прославленные апологетические сочинения ортодоксов могут вызвать у всякого образованного читателя лишь отвращение к профессиональной ограниченности, достаточно дерзкой, чтобы пытаться ослепить малообразованных и необразованных людей надетой маской научной образованности, хотя ослиные уши слишком далеко торчат из-под львиной шкуры; а с другой стороны, спекулятивные и критические труды либеральных теологов достигают лишь печального результата: вызывают восхищение усердием и талантом, растраченными на задачу лишить общепринятые догматы всякого существенного содержания и всё-таки подложить под них какой-нибудь смысл, который подходит к сохранённой словесной формуле как кулак к глазу. Долговременное и научное значение протестантской теологии именно в том, что оно носит исключительно критический и отрицательный характер: среди всех теологических трудов последних десятилетий с научной точки зрения выделяются только те, которые критически разрушают исторические и метафизические предпосылки догмата. Все же попытки спасения и примирения, сколько бы таланта в них ни вкладывалось, своей преходящей значимостью доказывают, что протестантская работа по разрушению христианской системы догматов неудержимо движется к своей цели.

Если религия вообще испытывает неприязнь к науке и робеет перед нею, то христианство в особенности находится в самом враждебном противоречии со всякой культурой, стремящейся использовать средства, предоставляемые земной жизнью, и дать духу освоиться в данных условиях земной жизни. Ибо христианство — насквозь трансцендентное мировоззрение, все интересы которого пребывают исключительно в потустороннем мире и настолько поглощены потусторонними заботами, что для посюстороннего мира у него вовсе не остаётся интереса. Это утверждение может показаться парадоксальным лишь тому, чьё понимание всем известных письменных памятников с детства систематически искажали, так что он уже не способен читать их беспристрастными глазами. Протестантизм, представляющий собой открытый компромисс между правами потустороннего мира и восстановленными правами земного — то есть нечто среднее между христианским Средневековьем и языческим Возрождением, — сам уже настолько проникнут мирским духом и настолько утратил христианский характер, что мы не верим собственным глазам, когда нам показывают истинный облик христианской идеи (от Нового Завета до Фомы Аквинского) без привычных очков протестантизма. Мы уже настолько погрузились в мирские интересы, что совершенно не представляем себе, что значит быть религиозным и христианином.

Мы удивляемся, например, тому, как можно ставить приверженность церкви, представляющей религию, выше привязанности к земному отечеству, и нам даже не приходит в голову, до какой степени нужно быть нерелигиозным в христианском смысле, чтобы вообще этому удивляться! Как может христианин осмелиться хотя бы сравнивать и соизмерять патриотические и государственные интересы, относящиеся к краткому сроку его земного странствия, с интересами вечного спасения собственной души! Привычное нам требование ставить патриотизм выше религиозности, государственные законы — выше церковных яснее всего доказывает, что христианская оценка земного и потустороннего в нашем сознании прямо перевернулась: мы ставим мирскую целесообразность выше заботы о вечном блаженстве. А это, в свою очередь, возможно лишь при распространившемся неверии в христианские обетования и угрозы, касающиеся вечной участи бессмертной души после освобождения от тела, а также в действенность благодатных средств, даруемых церковью. Даже если мы ещё не порвали прямо с церковью и религией, она всё же стала у нас Золушкой, которой приходится уступать предпочтение своим мирским сёстрам.

Едва ли нужно подробно объяснять, почему христианство должно быть враждебно науке. Если уже с теологией, как мы видели выше, дело обстоит достаточно тревожно, то наука, прямо объявляющая себя независимой от теологии и религии, должна быть ещё гораздо опаснее. Поскольку такая наука согласуется с религией, она представляет собой излишнее подтверждение того, что ни в каком подтверждении не нуждается; поскольку противоречит религии — пагубна; поскольку же вовсе её не затрагивает — является бесполезным исследованием земных вещей, которое может быть интересно с мирской точки зрения, но с христианской не имеет ценности. Как известно, именно христианские фанатики подожгли Александрийскую библиотеку, действуя в соответствии с мыслями, которые легенда вкладывает в уста халифа Омара.

Интерес к образованию, поскольку он не исчерпывается интересом апологетическим, есть интерес мирской, существующий наряду с христианским: он без пользы отвлекает душу от единственного необходимого и, разделяя ограниченный общий круг человеческих интересов, наносит ущерб христианскому интересу. Поэтому можно с полной уверенностью утверждать: насколько представители религии отстаивают интересы образования, настолько они уже прониклись мирским духом, хотя, возможно, сами этого не знают. Однако, как правило, они только делают вид, будто отстаивают интересы образования, или даже утверждают, что христианство как таковое преследует мирские культурные цели, дабы сделать своё христианство, подкрашенное таким образом под современную культуру, более приемлемым для детей нашей обмирщённой эпохи.

И в христианство наука проникла лишь в силу необходимости апологетики. После того как гностицизм, потрясавший все основания простой христианской веры, был успешно отражён, хотя и не без оставленных им следов, Климент Александрийский и в особенности Ориген попытались слить греческую учёность с христианством, чтобы упрочить положение молодой религии в Римской империи, пронизанной греческой наукой; при этом они придавали греческим философам почти такой же авторитет, как и письменным памятникам веры. И всё же даже Ориген завидует простым в вере (ἁπλούστεροι), когда признаёт, что лучше всего приходится тем, кто совсем не нуждается в апологетике, потому что их верующее сердце не поколеблют никакие возражения. И действительно, это смешение с наукой заложило основу постоянных споров о вере; и едва христианство приобрело сколько-нибудь прочное внешнее положение, как оно отвергло и предало проклятию в качестве худших еретиков тех отцов церкви, чьих достижений уже не могло из себя исторгнуть.

Во всяком случае несомненно, что и христианство, несмотря на первоначальное заблуждение, будто теология должна заниматься исключительно апологетикой, всегда лишь против своей воли вступало в союз с наукой и обзавелось теологией «лишь тогда, когда захотело утвердиться в мире, который, собственно, отрицает».* Но культура, которую христианство застало в Римской империи, вовсе не была свежей, юной, восходящей культурой, подобной современной; это была культура изжившая себя, пришедшая в упадок и умирающая. Лишь такую культуру христианство могло одолеть и лишь её могло без опасности включить в себя. Но даже остатки уходящей культурной эпохи христианство смогло усвоить только тем, что задушило последние ещё сохранявшиеся в ней жизненные побуждения, и лишь в том смысле, что сохранило их до наших дней, словно анатомический препарат, помещённый в спирт, — отнюдь не в том, будто оно было способно хотя бы в каком-нибудь направлении развивать их дальше.

*) Овербек (ординарный профессор теологии в Базеле). «Über die Christlichkeit unserer heutigen Theologie». Лейпциг: Fritzsch, 1873. С этим интересным и для теолога на удивление искренним и беспристрастным сочинением следует сопоставить весь настоящий раздел, в особенности № 1 и 2 и с. 46–50.

Но то, что христианство вообще занималось сохранением мёртвой культуры древности после падения Римской империи в какой бы то ни было форме, опять-таки объяснялось отнюдь не христианско-религиозным, а чисто и исключительно мирским, иерархическим интересом. Подобно тому как римская иерархия держалась за мёртвый латинский язык ради единства церковного управления, она заботилась о классической литературе только потому, что в ту пору это была единственная школа, в которой вообще можно было получить литературное образование, а такое образование было ей необходимо, чтобы обеспечить иерархии и духовенству особое, внушительное положение среди варварских народов Средневековья. Особенно успешной эта тактика оказалась в отношении германских племён эпохи переселения народов, которые принесли с собой священный трепет и благоговение перед «знанием рун». Итак, если средневековое христианство поддерживало изучение древних классиков, то происходило это отнюдь не из уважения или любви к содержащейся в них образованности, но ради сугубо внешних иерархических целей. Оно считало древние языческие сочинения необходимым злом при воспитании духовенства, получающего богословское и литературное образование, но одновременно видело в них дело дьявола, к которому позволительно прикасаться лишь осенив себя крестным знамением и страшась за спасение души.

Такое воззрение вполне соответствовало трансцендентному христианскому мировоззрению, а Реформация могла протянуть Ренессансу руку союза только потому, что сама уже наполовину отступила от христианского презрения к миру и бегства от него в сторону языческого жизнерадостного приятия мира. Дальнейший ход истории также показал, насколько обоснован был страх истинного христианства перед языческими классиками: ведь возрождение классического язычества действительно значительно ускорило дехристианизацию европейских народов.

Этих указаний будет достаточно, чтобы уничтожить всякую надежду на возможность заключить из усвоения христианством античной образованности, будто оно способно слиться и с современной культурой. Если христианству уже приходилось опасаться воскресения древней образованности, хранившейся под герметическим монастырским замком, то тем более следует ему страшиться современной культуры, которая, хотя и возникла из возрождения древней, омолодила и заново создала её, обогатив важнейшими элементами образованности, почти совершенно неизвестными древним. Исторической науки и естествознания в нашем смысле слова у древних не было, и основанного на них современного мировоззрения одного уже было бы достаточно (даже без учёта успехов философии), чтобы сделать невозможным дальнейшее пребывание в рамках христианского мировоззрения. Но религия — не механический придаток к какому-либо мировоззрению, который можно снять с него и по произволу подвесить к другому, противоположному ему мировоззрению; напротив, она органически выросла из лежащего в её основании мировоззрения и срослась с ним. Если оторвать её от этой материнской почвы, в руках останется уже не живой организм, а лишь мёртвый, отсечённый член разрушенного организма, подобно дереву, спиленному над самой поверхностью земли.

Этот довод представляется мне настолько убедительным, что его одного было бы достаточно, чтобы решить вопрос о том, требуется ли преобразование унаследованной религии или создание новой, — в пользу последнего. Особенно важно, что реформаторы ещё в существенном отношении оставались в согласии с библейским мировоззрением и потому могли и должны были решать этот вопрос в смысле, противоположном нашему. Когда Меланхтон с горячностью выступал против коперниканской системы мира, это представляется достойным уважения; но когда в наши дни лютеранские ортодоксы в противоречии между Библией и естествознанием относительно движения Солнца, которое невозможно замазать никакими софизмами, становятся на сторону Библии, мы находим это смешным. О чём свидетельствует различие этих впечатлений, если не о том, что современная образованность неизбежно делает для тех, кому она стала доступна, невозможным оставаться верующими христианами в полном, неискажённом смысле этого слова?

Подобно тому как обстоит дело с отношением христианства к науке, обстоит оно и с его отношением к искусству. Иконоборцы и разрушители церковных органов во все времена имели на своей стороне чистую христианскую идею, а допущение искусства в религиозный культ никогда не было ничем иным, как мирской приманкой для огромной массы тех, чьё религиозное чувство само по себе было недостаточно сильно, чтобы без помощи подобных внешних средств возбуждения и волнения души поддерживать благоговение и духовное назидание. Несомненно, весьма слабым и по существу необоснованным компромиссом стало решение, положившее конец великим церковным распрям Восточной Римской империи: статуи надлежало удалить из церквей, но живописные изображения разрешалось использовать при богослужении. Влияние этого решения на историю живописи ни в коем случае нельзя ставить в заслугу христианской идее, ибо оно, напротив, представляло собой уступку с её стороны мирскому художественному чувству прихожан. Как бы то ни было и какую бы косвенную пользу ни извлекли искусства из воздействия христианства на душевную жизнь, несомненно одно: сегодня уже вовсе не существует живого христианского искусства; и в изобразительном искусстве, и в музыке создаются лишь академические упражнения в манере отмерших христианских стилей. Там, где наше искусство ещё даёт свежие, полные жизни побеги, оно оказывается насквозь мирским, то есть нехристианским; и это — ещё одно доказательство нехристианского характера нашего времени, поскольку подобное явление было бы совершенно невозможно, если бы наша современная культура действительно была христианской, как пытаются уверить нас богословы.

Если прежние противоположности между христианством и культурой в существенном сводились к трансцендентному мировоззрению первого и имманентному мировоззрению второй, то теперь мы подходим к несовместимости основного теистического характера христианской метафизики с современным сознанием. Эта несовместимость проявляется двояко: в теоретической области и в области практической этики. В теоретическом отношении современное сознание решительно восстаёт против антропоморфизма и антропопатизма, неотделимых от всякого теизма. Пока теизм сохраняет отличительный от пантеизма признак — личность Бога, — он не может избавиться от антропопатизма; но до тех пор он будет несовместим с современной образованностью, которая способна признать лишь имманентного миру Бога вечных законов разума и должна отвергать всякого Бога, трансцендентно противостоящего сотворённому миру и управляющего им извне. Пока христианство удерживает теизм в качестве своей метафизической основы, оно неизменно будет порождать опасность того, что отвращение к трансцендентному, наделённому человеческими чувствами Богу, возникающее как реакция на это представление, приведёт к тому, что вместе с водой выплеснут и ребёнка: отвергнув веру в единственное понятие Бога, которое христианство представляло как возможное, объявят нелепой веру в Бога вообще и впадут в атеизм в форме материалистического натурализма. Разумеется, всему трансцендентному мировоззрению христианства соответствует лишь трансцендентный Бог, управляющий миром посредством чудес, точно так же как научному мировоззрению современного сознания соответствует лишь имманентный Бог, правящий миром посредством неизменных законов. Следовательно, и здесь противоположность неустранима, пока не произойдёт разрыва с христианской идеей в самом её существе; и все благонамеренные усилия философствующих богословов и профессоров философии, проникнутых богословским духом, направленные на примирение этих двух альтернатив, представляют собой слабые софизмы: их сторонники пытаются усидеть между двумя стульями и затушевать то, чему может помочь только ясное решение.

Однако это различие, кажущееся чисто теоретическим, приобретает ещё большее значение вследствие того, что влечёт за собой самые далеко идущие практические последствия. Ибо пока я верю в теистического Бога, который сотворил меня вместе с миром и перед которым я стою, как сосуд перед горшечником, до тех пор я перед ним — ничто, черепок в его руке, и моя нравственность не может состоять ни в чём ином, кроме строгого, слепого подчинения всемогущей святой воле этого трансцендентного Бога; иначе говоря, до тех пор всякая мораль может основываться только на повелении, обращённом ко мне извне, то есть быть гетерономной. Но истинная нравственность начинается лишь с нравственной автономии; и гетерономная мораль, сколь бы ценной она ни была как средство воспитания несовершеннолетних и незрелых, превращается в безнравственное противодействие истинной и единственно возможной нравственности, когда прямо ставит себя на её место. Поскольку же теизм не вправе допускать никакого нравственного принципа выше божественной воли или наряду с нею, всякая теистическая мораль необходимо должна оказывать безнравственное действие там, где развитие образованности уже достигло такой ступени, на которой обретена зрелость духа, необходимая для нравственной автономии. Современному нравственному сознанию уже совершенно ясно, что поступки, представляющие собой лишь послушное исполнение чужой воли, никогда не могут притязать на нравственную ценность в собственном смысле слова; напротив, нравственное значение начинается только с самоопределения, которое само устанавливает для себя закон. Поэтому и в этической области современное сознание находится в диаметральной противоположности христианскому сознанию, которое невозможно оторвать от теистической основы и вытекающих из неё следствий.