Зажжённый. Пустошь

Эден Азаров

Зажжённый. Пустошь

1.1. МИРРОД – Из грязи

Грязь.

Первое, что ты чувствуешь.

Утро в Мирроде начиналось с неё. Она была повсюду. Чавкала под ногами, стекала со стен домов, застывала коркой на лохмотьях местных жителей. Она была свидетелем всей скудной и плесневелой жизни, что протекала в этих землях, если Миррод можно было назвать землей.

Он стоял на болотах и врос в них, как тростник. Вот уже несколько поколений тут вязло небольшое поселение, не знавшее ничего другого. Люди рождались в грязи, жили, меся её, и после смерти оказывались под ней. Даже воздух здесь пах грязью – с привкусом навоза, мокрой золы и дыма из печных труб. Тяжелый, сырой и такой густой, что его невозможно было вдыхать, а приходилось тщательно прожевывать, перекатывать по языку и глотать. Он оседал на коже липкой пеленой, смешивался с потом так, что человек сам начинал пахнуть Мирродом. Его одежда пахла Мирродом. Даже его душа, как ему казалось, становилась испарением Миррода.

Но Лия была другой. Аарен не смог бы объяснить, чем именно, если бы его спросили. Он чувствовал, что грязь избегала её. Когда Лия шла, казалось, будто воздух становится легче, а грязь расступается под её ногами, не смея к ней липнуть. А если прилипала, то подсыхала и отваливалась как можно скорее, будто стыдясь, что посмела к ней прикоснуться.

Лия была здесь чужой.

У неё были светлые волосы. Светлые волосы – в Мирроде, где даже солнце давно выцвело и висело как оплывший огарок сальной свечи, не дающий ни тепла, ни света. А глаза, большие и светлые, горели огнём, какого здесь не видели никогда.

Аарен наблюдал за ней украдкой и не верил.

Лия была не просто красивой. Она была живой, и это было Мирроду не свойственно совсем. Она читала книги, которые привозил ей её отец из своих редких поездок. Она знала названия земель, о которых другие даже не слышали: Вестар, Остер, Санктум. Она восхищалась историями о великих воинах, обитавших за пределами этой топи. Она говорила о великих битвах так, будто сама в них участвовала. Будто сама стояла рядом и смотрела, как они сражаются за честь домов и империй, обретают славу и умирают за свои имена. И Аарен, сын пьяного кузнеца, был для нее пустым местом.

Он пытался заговорить с ней. Выдавливал из себя слова, как застрявшие в горле косточки – выходило жалко. Она отвечала вежливо, но её взгляд всегда скользил мимо, словно Аарен был частью пейзажа, частью грязи.

Аарен проснулся от того, что отец пнул его лежак.

– Вставай, – прохрипел отец, нетвердо держась на ногах и обдавая сына кислым смрадом. Запах ударил Аарену в лицо плотной волной, осел на щеках и забрался в ноздри.

Отец пошатнулся, ухватился за стену, как за плечо товарища, и добавил:

– Кузня ждать не будет, – хотя оба знали, что кузня уже давно ничего не ждет. Она стояла на краю деревни, покосившаяся, с проржавевшей крышей и заросшая то ли плющом, то ли каким-то ползучим сорняком, который не пробовала даже скотина. Отец Аарена был кузнецом, но в последние годы работал ровно столько, чтобы хватало на выпивку. Или же заставлял работать сына. Аарен иного и не помнил. Может, раньше отец был другим. Может, нет. В Мирроде никто не менялся в лучшую сторону.

Аарен натянул грубую рубаху, зачерпнул мутной воды из ведра, плеснул в лицо. В отражении воды он видел себя: тощий, нескладный, с темными волосами, которые вечно падали на глаза. Ему было тринадцать лет. Вроде бы. С какого-то момента он научился отсчитывать вёсны и зимы сам, но правильным ли был счёт, который вёл до этого отец, он не был уверен. Да и именины в Мирроде никто не отмечал.

Улица встретила его привычным гостеприимством. Утренний туман еще не разошелся, и деревня даже не казалась настолько отвратительной, насколько являлась на самом деле. Серая пелена как будто избавляла Миррод ненадолго от привычной ему палитры гниения, желчных подтеков на стенах и навозно-бурых куч.

Но Аарен думал вовсе не о тумане. Он шел по дороге и вспоминал вчерашний вечер.

Это было в местном трактирчике, единственном месте в деревне, где по вечерам собирались люди. Старый мешок с костями, бродячий торговец по имени Эрвин, заглянул в Миррод по пути на юг Остера. За кружку пива и миску похлёбки он вываливал байки и новости из остального мира: где был, что видел, какие слухи ходят. Аарен стоял в стороне, вжавшись в темный угол у двери и делая вид, что терпеливо ждет отца, который где-то в глубине зала громыхал кружкой. Аарен не реагировал так же восторженно, как остальные. Он притворялся, что ему неинтересно, но каждое слово впитывал, как голодный ребенок впитывает запах чужого хлеба.

– …а про Эйда слыхали? – вещал Эрвин, выдерживая паузу, чтоб отхлебнуть пивка. Все затихли и слушали. – Никто не знает, откуда он пришел. Говорят, появился из пустоты. Не из Пустоши, не из Вестара, не из Остера. Просто – раз! –и есть. И те, кто его видел, говорят: Искра у него такая большая, что он светится ярким сиянием.

– Светится? – недоверчиво переспросил кто-то из толпы, почесывая подбородок.

– Как светляк в кулаке, – кивнул Эрвин. – Говорят, он на уровне Столпов. Может, даже сильнее. Только никто не знает наверняка, потому что он силу свою не всю показывает.

– А чего ж он светится, если не секрет? – подал голос мужик с дальнего угла.

– Потому что Искра большая, – терпеливо, как ребёнку, объяснил Эрвин. – Не помещается внутри. Наружу лезет. Прямо через поры. Как пот, только светится.

– А он что, голый светится? – спросил кто-то из зала, и несколько человек хохотнули.

– Ты бы хотел, чтоб голый? – усмехнулся Эрвин. – Нет, говорят, плащ на нём. Но свет из-под плаща идёт, как будто внутри костёр.

Аарен стоял в углу и слушал. Он, как и большая часть присутствующих, не понимал половины слов – Искра, Столпы, Длань. Многие даже не знали, что такое Вестар и Остер. Но пиво делало своё дело, и толпа готова была торжествовать от чего угодно.

Аарен вспомнил Лию. Как она слушает такие истории. У нее глаза загорались, когда кто-то рассказывал о великих воинах и их подвигах. Она подавалась вперёд всем телом и дышала чаще обычного. Он видел это однажды. Стоял в стороне и смотрел на то, как она слушает чужую байку, и завидовал тому, кто умел так рассказывать.

– И где он теперь? – спросил кто-то.

– Основал орден. «Длань» зовётся. Сильнейшие маги, говорят. Никому не служат, ни Дому, ни Империи – сами по себе. И никто не знает сколько их. Может десять, а может, сотня. Но говорят, Эйд сам набирает. Только лучших. Тех, у кого Искра… ну, как у него самого что ли. Горит, в общем. Слышал, он ищет себе равного. Да только не нашел еще. Может, и не найдёт.

– Может, врешь ты всё? – хмыкнул пекарь.

Эрвин вновь усмехнулся, и Аарен заметил, что у него не хватает доброй половины зубов. Но улыбался он так, будто это было его преимущество.

– Может, и вру! – сказал он с лёгкостью, от которой Аарену стало не по себе. – Но я, дурак старый, готов поклясться, что человек тот был настолько пьян, что мог видеть самого Ткача. А может, и правду говорил. Кто ж разберёт?

В трактире снова зашумели. Где-то звякнула кружка, кто-то хрипло кашлянул. А Аарен стоял в углу и смотрел на Эрвина.

И вот теперь, шагая к кузне, Аарен снова думал об Эйде. О человеке, который вышел из пустоты. О маге, который светится в темноте. О том, что Лия смотрела бы на такого воина не сквозь, как смотрит на него, а прямо в глаза. Она бы отдала всё, чтобы встретить такого.

Аарен остановился.

Перед ним лежала дорога, вся в рытвинах и в грязи. Но она вела прочь из Миррода. Где-то там, за болотами и пустошью, лежали земли, о которых рассказывал Эрвин. Земли, где люди владели Искрой и магией. Где можно было стать тем, кого заметят.

А здесь, в Мирроде, не было ничего. Лишь жалкое влачение жизни.

Он опустил взгляд на свои грубые руки, все в мозолях, с черными полосками грязи под ногтями. Руки кузнеца. Или это руки воина? Кто сказал, что он не может стать воином? Кто сказал, что он должен быть сыном пьяного кузнеца и жить на болоте, пока болото не затянет его?

В кузне было темно и холодно. Отец сидел в углу, привалившись к стене, и уже безжалостно храпел. Аарен разжёг горн, взял молот и начал работать. Но мысли его были далеко.

Он думал о светящемся Эйде.

Он думал о Лие.

И он думал о том, что если уж рождаться в грязи, то необязательно в ней умирать.

Если я стану таким, – подумал он. – Если я стану тем, кого она ждёт…

Ночью Миррод становился другим. Нет, он всё еще оставался грязным, убогим и безнадежным, но ночью всё это пропадало в густой и непроглядной тьме. Грязь переставала чавкать под ногами, скотина затихала в хлевах, и последние алкаши расползались по своим избам, как тараканы по щелям. Миррод становился мертвым телом. Мертвее, чем днём. Тишина становилась кладбищенской. Даже сверчки пели тише, чем в других местах, боялись потревожить покой того, что никогда не было живым.

Аарен сидел на сеновале и при свете свечного огрызка перешивал отцовский плащ.

Игла была тупой, нитки – гнилыми, а пальцы – непривыкшими к такой работе. Они привыкли держать тяжелый молот, а не иголки. Плащ лежал на коленях грубой бесформенной тряпкой, но в планах Аарена он уже превращался в воинскую мантию. Он кололся, шипел, зализывал уколотые пальцы, но продолжал. Всё ради неё. Ради того, чтобы она однажды посмотрела на него и не отводила взгляд.

Он перекинул плащ через плечо, застегнул грубой пряжкой и посмотрел в своё отражение в осколок зеркала, который притащил с собой; повернул осколок так, чтобы поймать скудные лучи света и разглядеть себя. В мутном отражении он всё еще видел тощего невзрачного парня, который вдобавок и вырядился в нелепый плащ. Воином и не пахло.

Тогда он взялся за свои патлы. Он взял старый кухонный нож с зазубренным лезвием и начал резать. Густые темные пряди падали к его ногам. Нож спиливал его жесткие волосы, кожа на голове горела.

Когда он закончил, на полу сарая лежал целый ворох тёмных прядей, смешанных с сеном. Он поднял руку к голове и провел ладонью по коротким, неровным прядям. Кожу покалывало.

Теперь оставалось последнее – грим. Аарен, естественно, не умел его накладывать, но решил попробовать. Он слышал о том, что многие воины из племён за Пустошью перед битвой наносили на лицо боевой окрас: сажей, глиной, кто чем богат. Это как нельзя кстати подходило ему, чтобы скрыть своё лицо и при этом походить на воина.

Он окунул палец в сажу и провел две широкие линии поперек лба. Потом еще одну, красной краской, вертикальную, через левый глаз и до скулы. Работа была не тонкой, такой грим мог нанести себе только тринадцатилетний мальчишка, никогда не видевший сражения, но много о них слышавший. Он выглядел нелепо, но видел теперь в отражении другого человека. Этого было достаточно, чтобы притвориться магом из Пустоши, где великие воины всё равно не водились.

– Сойдёт, – подытожил он.

За окном уже серело. Туман висел низко, почти касаясь липкой земли.

Аарен знал, что по утрам Лия выходит к колодцу. Она приходила туда одна. Он часто замечал её, когда сам с утра шел в кузню, а затем начал замечать специально – всегда подбирать момент, чтобы просто увидеть её и бояться подойти. Она тоже замечала его. Иногда ее взгляд падал на него, но тут же соскальзывал, как вода с промасленной тряпки. Никакого интереса, никакой искорки. Он был для нее просто частью Миррода. Просто еще один грязный мальчишка. Сегодня всё должно было стать иначе.

Тонкая фигура в светлом платье остановилась у колодца. Наконец-то, это была она. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он увидел её. Лия стояла спиной к нему, набирала воду. Светлые волосы были забраны в узел, но пара прядей выбивались и трепались ниже затылка, касаясь выступающих позвонков. Даже ведро в её руках выглядело не таким ржавым. Оно казалось лёгким, почти невесомым. Аарен смотрел на неё из-за угла и чувствовал, как сердце бешено колотится где-то в глотке, у самого кадыка. Он был готов выплюнуть его прямо в грязь, лишь бы не чувствовать, как оно рвется наружу. Плащ давил на плечи. Грим стягивал кожу на лице, а кожа на голове всё еще горела. Но он не мог отступиться сейчас, он был готов опозориться своим нелепием, хотя спасало то, что в случае краха, она скорее всего даже не поймет кто он. Он провел языком по пересохшим губам и прикрыл нижнюю половину лица подобием лоскутной повязки, которую тоже сшил сам.

Услышав шаги, Лия обернулась. Ведро качнулось, вода плеснула через край. На её лице мелькнуло раздражение.

– Ты кто? – спросила она. – Что тебе нужно?

Он ответил не сразу. Еще секунду он стоял неподвижно и смотрел. Её глаза бегали по его лицу: по гриму, по плащу. Она не узнала его. Да и знала ли вообще? Она же толком и не была с ним знакома, это он за ней наблюдал постоянно.

Она ждала. Он видел, как она сжимает край ведра, как пальцы побелели. Она боялась и это было правильно – любой бы испугался, увидев на рассвете чужака в маске.

Аарен шагнул вперёд, медленно, как, по его мнению, должен двигаться усталый воин после долгого пути.

– Мое имя Рэнли, - сказал он наконец. Голос чуть дрогнул, но он справился. – Я шёл через Пустошь и случайно забрёл сюда… Я не причиню вреда.

– Откуда ты? – её раздражение сменилось на настороженность или даже любопытство. – И куда направляешься?

Он молчал. Он знал, что должен говорить, но слова не шли. Язык прилип к нёбу. Он смотрел на неё и понимал, что должен сказать что-то, что заставит её поверить. Что-то, что сделает его не просто чужаком, а человеком, которому можно помочь.

– Я… За мной охотятся… Я бежал от преследователей. Бродил по Пустоши пару недель, обходя все поселения, но больше не мог оставаться один.

– Ты беглец? Преступник? – спросила она неуверенно.

– Нет, - ответил Аарен. – Преступники – те, кто преследует меня…

И он начал рассказывать.

Он рассказывал ей о Доме, которого никогда не существовало, о падении, которого не было, о битвах, в которых он не сражался. Он рассказывал о том, как бежал с юга, как прятался в лесах, как потерял всех, кто был ему дорог. Он говорил медленно, с паузами, стараясь, чтобы голос звучал голосом уставшего человека, который пережил большие испытания.

И по мере того как он говорил, он видел, как меняется её лицо. Страх уходил, уступая место чему-то другому – сначала сомнению, потом любопытству, а затем и соучастию, и сопереживанию. Она слушала его так, как слушала истории о воинах, подавшись вперёд и затаив дыхание. А её глаза горели тем самым огнём, ради которого всё и затевалось.

Это была ложь, которую он репетировал всю ночь в сарае. Лия смотрела на него так, как никогда не смотрела на настоящего Аарена. С жадностью. С голодом.

«Неужели этого было достаточно, чтобы вызвать у неё интерес?» – думалось Аарену.

Когда он замолчал, Лия долго смотрела на него.

– Я могу тебе помочь, – прошептала она. – Мой отец – староста этой деревни. Мы можем дать тебе укрытие.

– Не надо, – ответил он осторожно. – Никто не должен знать. И я не останусь надолго. Мне нужно просто передохнуть где-то ненадолго и восстановить силы. И затем я уйду.

Она схватила его за руку. Её пальцы были холодными от колодезной воды. От этого прикосновения у Аарена по спине побежали мурашки. Он не думал, что всё будет так несправедливо легко.

– Ты воин? Настоящий? – спросила она.

– Я… воин, – неуверенно кивнул он. – Но сейчас я обессилен. Моя искра почти угасла.

Лия смотрела на него снизу-вверх. В её глазах горел тот самый огонь, который Аарен замечал в них только тогда, когда речь шла про эти ее легенды и мечты о воинах за пределами Пустоши. Теперь этот огонь был направлен на него. На мальчика в плаще, с лицом, размалеванным сажей. Аарен медленно поднял руку. Он понятия не имел, что делает. Никакой искры он не чувствовал. Он резко сжал ладонь в кулак, и воздух вокруг пальцев на секунду стал плотнее, тяжелее, будто сама Ткань мира потянулась к нему.

Лия ахнула. Этого было достаточно.

– Рэнли, – сказала она снова. – Я могу отвести тебя в одно место. Там никто не ходит.

Она поставила ведро на сруб и пошла вперёд, не оборачиваясь.

Аарен пошёл за ней. Он смотрел на её плечи, на её светлые волосы, на то, как легко она ступала по грязи, как туман расступался перед ней. Он чувствовал запах утра, запах мокрой травы и дыма, и всё это казалось ему нереальным.

Она поверила, – подумал он. – Она поверила.

Он повторял это про себя, как заклинание. Мысль эта была сладкой и горькой одновременно. Она не узнала его, сына кузнеца. Она увидела Рэнли, путника с юга. И это было тем, чего он хотел.

Он хотел верить, что это навсегда.

1.2. МИРРОД – Убежище

Миррод просыпался медленно, как старый пьяница, неохотно разлеплявший глаза.

Туман еще висел, но уже не был тем густым саваном, что прятал деревню пару часов назад. Он редел, рвался на клочки, сквозь которые проглядывались очертания домов, те же покосившиеся заборы и мокрые крыши, та же тоска и грязь. Воздух всё еще пах дымом и гнилью, но теперь в нём появилось что-то другое: утренняя свежесть, которую Миррод почти никогда не разрешал себе. Теперь Аарен мог дышать.

Он не мог сказать, что Миррод вдруг стал красивым. Нет, грязь никуда не делась. Под ногами всё так же чавкала размокшая земля, с крыш капало, и стены изб казались более обветшалыми, чем вчера. Но сейчас всё это не имело значения. Вообще. Как будто он смотрел на мир через чужое стекло – через её стекло. Он смотрел на спину Лии, на её плечи, на светлые волосы, выбившиеся из узла, на то, как легко она переступала через лужи и не грязнила ног. Никогда. Даже сейчас, когда она вела его через огороды мимо покосившихся заборов, по тропе, которую знала только она. Она шла впереди, не оборачиваясь, но иногда бросая слова через плечо.

– Там никто не ходит, – сказала она. – Даже отец забыл, что это место есть. Он вообще многое забыл. Я сама нашла его, когда искала, где спрятаться от… ну, от всех.

Она не уточнила от кого, и Аарен не спрашивал. Он вообще молчал, боялся раскрыть рот, боялся, что вылезет не тот голос, что она обернётся, вглядится и увидит в нём того самого тощего парня, который вечно стоял у кузницы и смотрел украдкой. Поэтому просто смотрел на её плечи, на то, как двигались лопатки под тонкой тканью, на волосы, что выбились из узла и касались шеи. Он смотрел так, будто впервые видел человека.

Но она не оборачивалась. Шла вперёд, и туман расступался перед ней, как будто тоже знал, что ей нельзя мешать. Они шли через огороды. Картофельная ботва давно сгнила и превратилась в коричневую кашу. Плети тыкв лежали мертвыми, как кишки. Здесь даже сорняки росли лениво, через силу.

Они миновали крайние дома Миррода. Деревня заканчивалась не резко. Она не обрывалась стеной, а понемногу расползалась в поля и огороды, постепенно сдавая позиции болоту. Огороды уже не выглядели ухоженными: заборы покосились, грядки заросли сорняками, кое-где валялся перевёрнутые снасти, давно никем не тронутые.

Аарен оглянулся. Дома становились меньше, дальше, словно Миррод медленно отступал, оставляя их вдвоём.

Она свернула между двух старых амбаров, почти сросшихся друг с другом, прошла по узкой тропе, заросшей высокой, выше колена, травой. Тропа вилась, как змея.

– Откуда ты знаешь эту дорогу? – спросил он. Голос "Рэнли" прозвучал ровно.

– Я всё здесь знаю, – ответила она не оборачиваясь. – Я выросла в этой дыре. Если уж здесь жить, надо знать, все выходы, даже если это просто сарай.

Она говорила легко, почти беспечно, но Аарен слышал в её голосе ту же горечь, что жила в нём самом. И ему стало легче. Она ненавидела Миррод. Может, не так сильно, как он, у неё были книги и отец, который хотя бы говорил с ней, но она его – Миррод – ненавидела. И эта ненависть делала её ближе.

Они вышли к старому амбару. Он стоял на отшибе, почти на болоте, вросший в землю так же, как врос Миррод.

Крыша прогнулась, но не обвалилась. Стены потемнели от времени, кое-где пошли трещинами. Дверь была наглухо закрыта, но внутри, судя по запаху, было сухо.

– Вот, – Лия остановилась и обернулась. – Никто сюда не сунется. Я приходила иногда, когда хотела побыть одна. Отец думает, что я на реку хожу. Ему всё равно, лишь бы я была при деле.

Она смотрела на него. Аарен замер. Он ждал. Каждую секунду ждал, что сейчас произойдёт то, чего он боялся всю дорогу: она вглядится, узнает, и всё рухнет. Её глаза прошлись по его лицу: по неуклюжему гриму, по повязке, прикрывавшей его рот и часть носа. Она смотрела долго и не узнавала.

– Ты действительно из другого места. – сказала она не то спрашивая, не то утверждая.

Аарен не знал, что сказать. Она стояла перед ним, на фоне старого амбара, на фоне уходящего тумана, и в её глазах горел тот самый огонь, которого он так боялся и так жаждал.

Лия толкнула дверь плечом, но та не поддалась сразу. Она предприняла еще пару попыток, прежде чем дерево заскрипело и сдалось. С распахнутой дверью из амбара вылетело облако пыли, от которого Аарен зажмурился и кашлянул.

– Прости, – сказала она и шагнула к двери. – Давно не открывала.

Она вошла первой, Аарен переступил порог вслед за ней.

Внутри было сумрачно. Слабый свет пробивался через щели в прогнившей крыше. В воздухе висели тонкие золотистые лучи, в которых медленно кружила пыль. Они падали на стены, покрытые слоем старой паутины, на потемневшие доски, на земляной пол.

Где-то высоко под крышей гнездились ласточки: Аарен слышал их приглушённое щебетание, будто они тоже только проснулись и смотрели вниз на незваных гостей.

– Здесь никто не бывает, – сказала Лия, оглядывая амбар с видом хозяйки, которая проверяет, всё ли на месте. – Можешь не бояться.

– Я и не боюсь, – сказал Аарен. Голос прозвучал хрипло.

Лия фыркнула, смахивая пыль с какой-то старой бочки. Аарен чувствовал себя чужим. Лия вела себя так, будто она была здесь хозяйкой. Она знала, куда сесть, знала, какая доска скрипит, а какая нет. Она прикасалась к этим стенам много раз. И теперь она открывала ему дверь в свой мир, своё тайное убежище, в котором она пряталась от той же самой жизни.

– Ты сюда часто приходишь? – спросил он осторожно.

– Раньше чаще, – ответила она, не глядя на него. – Сейчас реже. Может, надоело прятаться. А может, поняла, что от Миррода не спрячешься.

Она села на ту самую бочку, которую отёрла от пыли. Аарен стоял посреди амбара и не знал, куда деть руки. Они висели вдоль тела, как у тряпичной куклы. Ноги приросли к полу.

Она смотрела на него. И он понял, что она ждёт.

– Садись, – сказала она, указывая на тюк сена в углу. – Там сухо. И… я сейчас вернусь. Принесу тебе хлеб и воду. Ты, наверное, голодный.

Аарен кивнул. Лия уже направилась к выходу, но остановилась на пороге и обернулась. Свет падал на её лицо, и на секунду она показалась ему светящейся.

– Я быстро, – сказала она. – Не уходи. Я… я хочу знать, что ты не исчезнешь.

Она исчезла за дверью. Шаги стихли. Аарен остался один. Он стоял посреди амбара в золотых полосах света и чувствовал, как стены смыкаются вокруг него. Он не знал смеяться ему или плакать.

Он сел на тюк сена. Оно оказалось жёстким и колючим. Аарен провёл рукой по поверхности, чувствуя, как солома царапает ладони.

В амбаре было тихо. Только ласточки щебетали под крышей, и пыль кружилась в воздухе.

Аарен закрыл глаза. Потом поднял голову и огляделся.

Теперь, когда она ушла, амбар казался другим. Он был просто сараем. Дырявая крыша, паутина по углам, запах старого дерева и пыль. Следы жизни, которая была здесь когда-то, но ушла.

Аарен встал. Прошёлся взглядом по стеновым доскам. Там, где падал свет, он заметил мелкие царапины. Он подошёл ближе и присмотрелся: кто-то выцарапал на дереве буквы. «Л. И. Я.» – три неровные буквы, разделённые точками. Он знал буквы, хоть и не очень хорошо умел соединять их в слова. Но в этом случае всё было слишком просто. Он провёл пальцем по выемкам. Ощутил углубления, в которые когда-то вдавливалось чье-то лезвие или камень. Она стояла здесь, в этом самом месте, и выцарапывала своё имя. Может быть, чтобы доказать себе, что она существует. Что она есть в этом мире.