Великолепная Софи

Леди Омберсли никак не могла оправиться от изумления, все еще слабо цепляясь за быстро исчезающую картинку робкой и застенчивой маленькой племянницы из ее воображения, но при этих словах та, уже явно нежизнеспособная, девица была отправлена в страну забвения без сожаления и не оставив по себе воспоминаний.

Она сжала Софи в своих объятиях и снизу вверх любовалась пылающим румянцем лицом, склоненным к ней, и дрожащим голосом повторяла:

– Дорогая, дорогая Софи! Как я рада! Как же ты похожа на своего отца! Добро пожаловать, милая моя девочка, добро пожаловать!

Эмоции переполняли ее до краев, и лишь спустя некоторое время она смогла опомниться и стала представлять Софи Сесилии и Селине. Софи изумленно посмотрела на Сесилию.

– Так ты и есть Сесилия? Какая же ты красавица! И как это я тебя не запомнила? – восклицала Софи.

Сесилия, которую тоже переполняли чувства, не удержалась и рассмеялась. Едва ли можно было заподозрить Софи в том, что она говорила комплименты только из желания угодить, да и Сесилия в ответ сказала именно то, о чем в тот момент подумала:

– И я тебя совсем не помню. Ты мне казалась маленькой смугловатой девочкой, одни ноги и спутанные взъерошенные волосы!

– О да, но я… впрочем, может, теперь и не слишком взъерошенная, но по-прежнему – одни ноги, и ручаюсь, такая же смуглая. Я так и не превратилась в красавицу. Сэр Гораций советует мне отказаться от всех претензий, а уж он-то знаток и женский ценитель, не сомневайтесь!

Сэр Гораций не ошибался: Софи действительно не могла считаться красавицей. Девушка была слишком высокого роста, с крупными чертами лица – большим носом и ртом; а выразительные серые глаза едва ли могли полностью возместить эти явные недостатки, которыми ее наделила природа. Вот только забыть Софи оказывалось сложно, даже если при этом с трудом вспоминались очертания ее лица или цвет ее глаз.

Софи снова повернулась к тетушке:

– Сударыня, не могли бы ваши люди показать Джону Поттону, куда он может поставить Саламанку. Только на сегодняшнюю ночь. И где ему самому устроиться. Я обо всем позабочусь, как только немного освоюсь здесь.

Мистер Хьюберт Ривенхолл поспешил заверить ее, что он сам проводит Джона Поттона к конюшне. Она улыбнулась и поблагодарила его, а леди Омберсли сказала, что для Саламанки в конюшнях найдется и место, и корм, поэтому милой девочке не следует забивать голову подобными вопросами. Но, похоже, Софи, наоборот, твердо решила забить именно свою голову этим вопросом, поскольку поспешила ответить:

– Нет, нет, мои лошади не должны стать дополнительной обузой для вас, дорогая тетя. Сэр Гораций особо подчеркивал это и настаивал, чтобы я сама занималась своей конюшней, если уж собралась держать лошадей, а я и правда хочу этого. Но если сегодня вы устроите коня у себя, это будет очень любезно с вашей стороны.

Уже одного этого было предостаточно, чтобы голова у ее тети снова пошла кругом. Ничего себе у нее племянница, если сама собирается держать конюшни, сама отдает все распоряжения и почему-то называет отца сэром Горацием?

Но тут Теодор отвлек ее мысли, подбежав к ним с перепуганной обезьянкой в объятиях, требуя, чтобы мать объяснила Адди, что он может отнести Жако в классную комнату, поскольку кузина Софи подарила зверушку им. Леди Омберсли съежилась при виде обезьянки и предприняла слабую попытку возразить:

– Любовь моя, я не думаю… о, дорогой, а как же Чарльз?

– Чарльз же вовсе не шляпа, чтобы бояться обезьяны! – заявил Теодор. – Ох, мама, прошу тебя, ну скажи же Адди, что мы можем держать обезьянку с нами.

– Право, тетя, Жако никого не покусает, – объяснила Софи. – Он все время со мной вот уже целую неделю и показал себя добрейшим и очень кротким существом. Вам не придется отсылать его мисс… мисс Адди? Нет, кажется не так.

– Мисс Аддербери, но мы всегда зовем ее просто Адди! – подсказала Сесилия.

– Здравствуйте! – повернулась к гувернантке Софи, протягивая руку. – Прошу прощения. Простите за дерзость, но я не знала. Позвольте детям оставить бедняжку Жако.

Колеблясь между ужасом, что ей все же навяжут обезьянку, и желанием сделать приятное этой пылкой девушке, мило улыбавшейся ей и протягивающей к ней руку с такой откровенной доброжелательностью, мисс Аддербери погрязла в болоте междометий.

Леди Омберсли прервала их, сказав, что им следует спросить у Чарльза, и это замечание было тут же истолковано как позволение забрать Жако наверх, в классную комнату, поскольку ни один из малышей не мог подумать о старшем брате так плохо, чтобы посчитать, будто тот станет хоть в малейшей степени возражать против нового обитателя верхнего этажа.

Затем Софи провели в Синий салон, где она сразу же сбросила соболиную накидку на стул, расстегнула мантилью и сняла модную шляпку. Ее тетушка ласково позвала девушку занять место подле себя на диване и поинтересовалась, не утомило ли племянницу долгое путешествие и нет ли у нее желания перекусить с дороги.

– Нет, ну что вы! Благодарю вас, но я никогда не устаю от дороги, к тому же хотя поездка на этот раз и была чуточку утомительной, никак не могу считать ее долгой, тем более путешествием, – с улыбкой ответила Софи. – Я приехала бы к вам уже утром, если бы только мы не заезжали в Мертон.

– Заезжали в Мертон? – эхом откликнулась леди Омберсли. – Но почему, любовь моя? У тебя там живут знакомые?

– Нет, нет, но сэр Гораций особенно желал этого!

– Моя дорогая, ты всегда зовешь папу сэром Горацием? – поинтересовалась леди Омберсли.

В серых глазах снова промелькнули лукавые огоньки.

– Нет, если он вынуждает меня на него сердиться, я называю его папой! – призналась Софи. – Он этого терпеть не может, больше всего не любит, когда я его так зову. Бедняга, для него слишком уж тяжелая обуза обременять себя такой верзилой дочерью, и трудно было бы ожидать от него, чтобы он не злился!

Она почувствовала, как ее слова слишком уж подействовали на тетушку, и добавила со свойственной ей искренностью, еще больше ошеломившей собеседницу:

– Вам это явно не нравится. Мне жаль, но на самом деле он восхитительный отец, и я его нежно люблю. Но, видите ли, согласно одному из принципов, которым он всегда следовал в отношениях со мной, никогда нельзя позволять пристрастию ослеплять себя, когда дело идет о недостатках любимого человека.

Эта потрясающая точка зрения, согласно которой дочь можно поощрять обсуждать недостатки своего отца, настолько изумила и напугала леди Омберсли, что она не нашлась что сказать.

Селина, предпочитавшая всегда докапываться до сути, поинтересовалась, почему это сэр Гораций особенно просил Софи заехать в Мертон.

– Только чтобы довезти Сансию до ее нового дома, – объяснила Софи. – Вот почему я появилась у вас со всеми этими нелепыми, но забавными всадниками, сопровождавшими карету. Ничто не убедит бедняжку Сансию, что английские дороги не кишат разбойниками и вооруженными партизанами.

– Но кто такая эта Сансия? – в некотором замешательстве спросила леди Омберсли.

– Ой, это же маркиза де Вильясаньяс! Неужели сэр Гораций не называл вам ее имени? Вам она обязательно понравится. Да, вы ее непременно полюбите. Она чуть-чуть глуповата и ужасно ленива, как и все испанцы, но до чего же хороша. И вполне добродушна.

Она заметила, что после этих слов ее тетушка совсем растерялась.

– Так вы ее не знаете? Он ничего вам не сказал? Ну и ну! Как же ему не стыдно! – Прямые и довольно густые брови девушки сердито сдвинулись к переносице. – Сэр Гораций собирается жениться на Сансии.

– Как? – только и выдохнула леди Омберсли.

Софи наклонилась вперед, взяла тетушкину руку и ласково сжала ее.

– Да, он в самом деле задумал жениться. Подумать только! Но вы должны быть довольны, так как она ему очень подходит. Сансия – вдова и притом чрезвычайно богата.

– Испанка! – сказала леди Омберсли. – Да, брат ни разу и словом мне не обмолвился!

– Сэр Гораций утверждает, что объяснения всегда слишком утомительны, – заступилась за отца Софи. – Осмелюсь предположить, он, скорее всего, почувствовал, что на них у него уйдет слишком много времени. Или, – добавила девушка, и в глазах ее мелькнуло озорное выражение, – что я смогу сделать это за него.

– Никогда ничего подобного не слышала! – возмутилась леди Омберсли, почти не сдерживая гнева. – Это так похоже на Горация! И когда же, осмелюсь спросить, моя дорогая, он намерен жениться на этой маркизе?

– Ну, в общем, – задумчиво начала Софи, – насколько я понимаю, именно поэтому он и не позаботился об объяснениях, тетушка. Сэр Гораций не может жениться на Сансии, пока не сбудет меня с рук. Бедолага оказался в таком щекотливом положении. Я обещала ему постараться, но не могу же я из-за этого соглашаться на замужество с тем, кого не полюблю. Он разделяет и вполне понимает мои чувства. Могу ручаться за сэра Горация, он никогда не бывает неблагоразумен!

Леди Омберсли совершенно не сомневалась, что подобные речи были весьма неподходящими для ушей ее дочерей, но она не видела возможности помешать этому.

– И все же, почему это твой папа не может жениться, пока ты не выйдешь замуж, Софи? – Селина все еще не отказалась от попытки докопаться до сути.

– Из-за Сансии, – охотно уточнила Софи. – По словам Сансии, она совершенно не желает становиться моей мачехой.

Леди Омберсли была сражена в самое сердце.

– Бедное мое дитя! – сказала она, кладя руку на колено Софи. – Ты такая храбрая девочка, но ты можешь довериться мне. Она ревнует к тебе. Думаю, это все из-за невообразимо ревнивой испанской природы. Гораций поступает неправильно! Если бы я только знала! Она плохо к тебе относится, Софи? Ты ей не нравишься?

Софи звонко рассмеялась.

– Ой, нет, нет и нет! Я уверена, она вообще никогда в жизни ни с кем не враждовала. Все дело в том, что, если она выйдет замуж за сэра Горация, пока я по-прежнему остаюсь на его попечении, все вокруг станут ожидать от нее какого-то проявления, хотя бы некоего подобия материнской заботы обо мне, а она слишком уж ленива. К тому же тогда ничего в доме не изменится, и как бы я ни старалась, все равно буду вести хозяйство в доме сэра Горация так, как я привыкла, сообразно своим вкусам и желаниям. Мы все это обсудили, и я не могу не признать разумности ее доводов. Что же касается ревности, нет ни в коем случае! Сансия слишком красива, чтобы вообще уметь ревновать, да и к тому же невероятно добродушна. По ее словам, никакая, пусть даже самая искренняя симпатия ко мне с ее стороны не заставит ее делить со мной дом. Но я не осуждаю ее, прошу вас, не подумайте, будто я осуждаю или не одобряю ее.

– Эта маркиза кажется мне очень странной женщиной, – неодобрительно заметила леди Омберсли. – А почему она живет в Мертоне?

– Да это сэр Гораций. Он снял в Мертоне очаровательнейший дом для нее. Она намерена вести там уединенную жизнь до его возвращения в Англию. Это потому, что она до крайности ленива, – сказала Софи, с бульканьем подавив веселый смешок. – Она не встанет с постели почти до самого полудня, будет потреблять неимоверное количество сладостей, перечитает бесчисленное множество романов и с огромным удовольствием окажет гостеприимство тем из ее друзей, кто возьмет на себя труд посетить Сансию в ее уединении. Сэр Гораций утверждает, будто она – самая безмятежная натура из всех его знакомых женщин. – Девушка наклонилась погладить свою маленькую собачку, которая все это время сидела у ее ног. – Кроме Тины, конечно! Дорогая тетушка, надеюсь, вы не испытываете неприязни к собакам? Она очень мила, уверяю вас, а мне было бы невозможно с ней расстаться.

Леди Омберсли заверила племянницу, что она не имеет ничего против собак, но тем не менее никоим образом не замечала в себе пристрастия к обезьянам. Софи рассмеялась.

– Ох, дорогая тетушка! Вы полагаете, мне не следовало привозить Жако детям? Право, стоило мне увидеть его в Бристоле, как он показался мне самым подходящим подарком для них. А теперь, когда я уже подарила Жако детям, боюсь, будет невероятно трудно убедить их отказаться от него.

Леди Омберсли подумала, что, скорее всего, это будет просто невозможно. Далее обсуждать эту тему не имело никакого смысла, а поскольку откровения племянницы крайне смутили ее, она предложила Сесилии проводить Софи в отведенную ей комнату, где та, без сомнения, хотела бы отдохнуть некоторое время, перед тем как переодеваться к обеду.

Сесилия проворно поднялась, приготовившись присоединиться к уговорам матери, если бы это потребовалось. Она и предположить не могла, будто Софи нужен отдых, так как уже небольшого знакомства с кузиной оказалось достаточно, чтобы убедиться, насколько это создание, столь полное жизненных сил, мало и редко нуждалось в отдыхе. Но сама она почувствовала необыкновенное расположение и интерес к Софи, и ей хотелось подружиться с ней как можно скорее. Когда выяснилось, что в гостевой спальне горничная Софи распаковывала дорожные сундуки, Сесилия уговорила Софи пойти к ней и поболтать там. Селина, явно не рассчитывая на возможность присоединиться к доверительному разговору старших барышень, ушла, утешая себя тем, что на ее долю выпала приятная задача передать мисс Аддербери все подробности разговора с Софи в Синем салоне.

Сесилия была крайне застенчива, и, хотя в ее поведении не было столь категоричной замкнутости, как у брата, она никогда не отличалась общительностью. Но буквально через несколько минут она обнаружила, что успела поведать кузине, по меньшей мере, часть своих злоключений. Софи слушала ее с интересом и сочувствием, но постоянное повторение имени мистера Ривенхолла, казалось, озадачило ее, и она, не удержавшись, прервала сестру вопросом:

– Прошу прощения, но этот Чарльз… он разве не твой брат?

– Мой старший брат, – подтвердила Сесилия.

– В общем, именно так я и поняла. Тогда при чем здесь он?

Сесилия вздохнула.

– Ты скоро заметишь, Софи, что без ведома и одобрения Чарльза ничего в этом доме произойти не может. Именно он распоряжается здесь всем, заботится обо всем и управляет всем.

– Так, давай разберемся, а то я с трудом вникаю, – остановила ее Софи. – Ведь мой дядя не умер, так или нет? Уверена, сэр Гораций никогда не говорил мне о его кончине.

– Ой нет, что ты! Но папа… Мне не следует говорить о нем, и к тому же я ничего не знаю точно, но, думаю, бедный папа оказался в затруднительном положении. Если честно, я в этом уверена, поскольку однажды видела маму в полном отчаянии, и тогда-то она рассказала мне, хотя и совсем немного, так как от расстройства едва знала, как ей поступить. Вообще-то, она никогда ни слова не говорит с нами об отце, ни с кем из нас, кроме Чарльза, и, как я полагаю, Марии, теперь, когда сестра уже замужняя дама. А потом дядя моего отца, Мэтью, умер и оставил все свое состояние Чарльзу. Я не слишком в этом разбираюсь и не понимаю, как все происходило, но полагаю, Чарльз сделал что-то с закладными. Не важно, как конкретно он поступил, но, похоже, все это поставило бедного папу в крайнюю зависимость от Чарльза. И уж совсем я уверена, что именно Чарльз платит за Хьюберта и Теодора, и это помимо тех долгов, о которых мама успела рассказать мне.

– Вот это да! В каком неловком положении оказался твой папа, – заметила Софи. – А мой кузен Чарльз, похоже, достаточно неприятный тип.

– Он ужасно противный, – согласилась Сесилия. – Мне иногда кажется, ему доставляет удовольствие делать всех несчастными, он лишает нас всех развлечений, и ему еще надо выдать нас замуж, главное, за респектабельных женихов средних лет, с большим состоянием, нудно-рассудительных и благоразумных настолько, что от них нечего ждать, кроме свинки!

Софи явно хватило ума и сообразительности, чтобы не предположить, будто эта озлобленная речь всего лишь простое обобщение, поэтому она сразу же потребовала от Сесилии подробностей о том респектабельном женихе средних лет со свинкой, и после недолгого колебания и многословных уклончивых иносказаний Сесилия все же не только раскрыла тайну, что брак между ней и лордом Чарлбери был согласован (хотя пока еще помолвка не объявлялась), но и представила ей живописание некоего Огастуса Фовнхоупа, которое всякому, кто не имел счастья созерцать этого красивого молодого человека, могло бы больше напомнить горячечный бред.

Но Софи уже довелось встречаться с мистером Фовнхоупом, и вместо того, чтобы терпеливо уговаривать кузину охладить свой пыл, она приняла ее восторженные излияния как нечто само собой разумеющееся:

– Да, ты права. Я никогда не видела лорда Байрона, но говорят, и он не сравнится с мистером Фовнхоупом. Это самый красивый молодой человек из тех, с кем мне приходилось когда-либо знакомиться.

– Ты знаешь Огастуса! – выдохнула Сесилия, прижимая руки к трепещущей груди.

– Да… То есть я знакома с ним. В прошлом году мне довелось раза два танцевать с ним на балах в Брюсселе. Он ведь служил там кем-то при сэре Чарльзе Стюарте, не так ли?

– Одним из его секретарей, но Огастус – поэт, и, само собой разумеется, у него нет никакой склонности к подобным занятиям, и именно это обстоятельство, как мне кажется, вызывает у Чарльза возмущение, больше чем все остальное! Ах, Софи, когда мы встретились… Это случилось в Олмаке, зале для балов, на мне было платье из бледно-голубого атласа, расшитого шелком по всему полю розовыми бутонами и еще бантиками из серебряного витого шнурка! Притяжение возникло, как только мы увидели тогда друг друга, – он уверяет меня, что почувствовал то же самое! Как я могла предвидеть тогда, что возникнет хоть малейшее препятствие? Это ведь Фовнхоупы, ты понимаешь. Они же известны со времен Вильгельма Завоевателя, а то и раньше! Но если меня не заботят ни состояние, ни титул, ну какое до этого дело Чарльзу?

– Никакого, – сказала Софи. – Дорогая Сесилия, не плачь, прошу тебя! Скажи мне лучше, а твоя мама… твоей маме тоже не нравится мысль о браке с мистером Фовнхоупом?

– Наша дорогая мама – такая чувствительная, я знаю, она жалеет меня, – ответила Сесилия, покорно вытирая глаза от слез. – Она была так добра и сказала мне об этом, но она не осмеливается противостоять Чарльзу! Вот, Софи, какие дела творятся в нашем доме.

– Сэр Гораций всегда прав! – объявила вдруг Софи, вставая и отряхивая юбки. – А я-то еще упрашивала его взять меня с собой в Бразилию, понимаешь, если честно, и представить себе не могла, чем мне себя занять в Лондоне, ведь если бы не вы, мне сюда вообще незачем было бы ехать. Но он заверил меня, что мне обязательно удастся найти себе дело, и, как видишь, все точно предвидел! Интересно, знал ли он обо всем? Моя дорогая Сесилия… Ой, а можно я буду звать тебя Сеси? Сесилия! И не выговоришь сразу. Доверься мне. Ты явно поддалась отчаянию, а в этом нет ни малейшей надобности. Поверь, стоит оказаться в любом затруднительном положении, как всегда, кажется, словно выхода из него нет и уже все потеряно. Это заставляет думать, будто ничего уже нельзя исправить, хотя на самом деле требуется всего лишь некоторая решимость, чтобы привести дело к счастливому завершению. Мне пора в свою комнату, а то я не успею переодеться к обеду, а нет ничего отвратительнее гостей, опаздывающих к столу.

– Постой, Софи, но… О чем это ты? – задыхаясь от волнения, спросила Сесилия. – Как ты-то можешь мне помочь?

– Пока не имею ни малейшего представления, но поверь, существует сотня всяких способов. Весь твой рассказ сводится к одному: все вы, и ты в том числе, погружены в состояние возмутительной меланхолии! Твой братец! Боже ты мой, как вы могли допустить, чтобы он превратился в подобного тирана? Как это вам удалось?! Ведь даже сэру Горацию я не позволила стать деспотом и диктатором, в которого превращаются лучшие из мужчин, когда женщины в семье столь глупы, чтобы поощрять их к этому. В этом вовсе нет ничего хорошего и для самих мужчин, кроме того, они превращаются в невыносимых зануд. Ведь Чарльз – именно такой зануда? Нет сомнений, он должен быть занудой! Не бери в голову! Если у него такая склонность подыскивать подходящих мужей, пусть займется мной, пусть начнет смотреть по сторонам в поисках партии для меня, это и отвлечет, и развлечет его. Сеси, пошли в мою спальню. Сэр Гораций пожелал, чтобы я выбрала мантилью для тебя и тетушки, полагаю, Джейн уже успела распаковать вещи. Как умно я поступила, что выбрала для тебя белую. Сама-то я слишком смуглая, чтобы носить белый цвет, но ты будешь в ней очаровательна.

С этими словами она увлекла Сесилию в свою комнату, где лежали мантильи, одну из которых, тщательно обернутую в серебряную бумагу, она немедленно отнесла в туалетную комнату леди Омберсли, объявляя, что это сэр Гораций приказал дочери преподнести эту мантилью его дорогой сестре в знак его любви к ней. Леди Омберсли пришла в восхищение от подарка, черная мантилья была особенно хороша; и еще больше ее тронули, как она впоследствии призналась Сесилии, слова, с которыми ей был преподнесен подарок, хотя она и не поверила им, но обрадовалась присутствию столь чуткой деликатности в своей племяннице.

К тому моменту, как Софи успела сменить свой дорожный наряд на вечернее платье из светло-зеленого крепа, украшенного по низу роскошной шелковой отделкой, с поясом из шнура с кисточками, подчеркивавшим линию талии, Сесилия закончила собственный туалет и ожидала кузину, чтобы сопроводить ее вниз в столовую. Софи пыталась застегнуть на шее жемчужное ожерелье, в то время как усталая горничная в изнеможении умоляла девушку постоять смирно, чтобы ей, наконец, удалось застегнуть манжеты ее длинных рукавов. Сесилия, одетая со вкусом, но без особого блеска и изыска, в платье из набивного миткаля, с синим поясом, с некоторой завистью предположила, что Софи шила свое платье в Париже. Она была совершенно права; почти все платья Софи поступали из Парижа.

– Одно утешение, – простодушно заметила Сесилия, – Юджиния его явно не одобрит!

– Боже правый, кто такая Юджиния? – воскликнула Софи, развернувшись к ней на своей табуретке у туалетного столика. – Чем это мое платье должно ей не приглянуться? Разве оно такое уж страшное? Мне так не казалось, да и тебе вроде оно нравится?

– Мисс Софи, вы будете сидеть не двигаясь или нет? – вмешалась в их разговор Джейн Сторридж, хорошенько тряхнув ее.

– О да, оно красивое! – отвечала Сесилия. – Но Юджиния никогда не носит новомодные платья. Она говорит, что на свете есть более важные вещи, чем мода.

– Какая глупость! – заметила Софи. – Естественно, есть полно серьезных вещей на свете, но не думать же о них, когда переодеваешься к обеду. А все же, кто она?

– Мисс Уорэкстон. Невеста Чарльза. Мама послала предупредить меня, что она обедает здесь сегодня вечером. Мы все совсем позабыли об этом в суматохе твоего приезда. Осмелюсь предположить, что она уже в гостиной, поскольку всегда очень пунктуальна. Ты готова? Пойдем вниз?

– Если только моя дорогая Джейн немного пошевелится, – пробурчала Софи, протягивая другое запястье горничной и бросая плутоватый взгляд на сердитое лицо мисс Сторридж.

Горничная довольно мрачно улыбнулась, но ничего не ответила. Она застегнула крошечные пуговички, накинула вышитый золотом шарф на плечи своей госпожи и одобрительно кивнула. Софи нагнулась и поцеловала ее в щеку:

– Спасибо! Ложись спать и не думай, будто я позволю тебе раздевать меня, поскольку уверяю, это совсем ни к чему. Доброй ночи, дорогая Джейн!

– Твоя горничная, наверное, давно служит у вас. Боюсь, мама изумилась бы, если увидела, как ты ее поцеловала! – не удержалась Сесилия, удивлению которой не было границ.

– Неужели? Джейн служила горничной еще у моей матери и стала мне доброй нянюшкой, когда мама умерла. Надеюсь, я сумею как-нибудь не столь сильно изумлять свою тетю, – настороженно подняла брови Софи.

– Ах! Конечно же, она обязательно поняла бы обстоятельства, – поспешила оправдаться Сесилия. – Только, видишь ли, мне это показалось слишком уж странным.

Решительный блеск, сверкнувший в глазах кузины, подтвердил догадку Сесилии, что той не слишком пришлась по душе подобная критика ее поведения, но поскольку в этот момент они уже достигли двери гостиной, Софи ничего не сказала, позволив Сесилии ввести себя в комнату.

Леди Омберсли, два ее старших сына и мисс Уорэкстон устроились небольшой группой у камина. Все оглянулись на открывавшиеся двери, и оба молодых человека встали при их появлении, Хьюберт, не спуская с кузины откровенно восхищенных глаз, Чарльз, критически разглядывая ее.

– Входи же, дорогая Софи! – приветливо обратилась к ней леди Омберсли. – Ты видишь, я уже ношу эту красивую мантилью вместо шали. Такое изящное кружево! Мисс Уорэкстон восхищалась им. Моя дорогая Юджиния, позвольте мне представить вам мисс Стэнтон-Лэйси. Сесилия уж верно сказала тебе, Софи, что нам вскоре предстоит с радостью назвать мисс Уорэкстон членом нашей семьи.

– О да, сказала! – Софи, улыбаясь, протянула мисс Уорэкстон руку. – Я желаю вам большого счастья, мисс Уорэкстон, и моему кузену также.