Принцесса и гоблин

Быть может, читатели мои недоумевают, что это гоблины могли делать всю ночь напролёт, если они никогда не выносят руду наверх и не продают её; но когда я расскажу о том, что узнал Кёрди в следующую же ночь, они смогут понять.

Ибо Кёрди решил, если отец позволит, остаться в руднике этой ночью одному – и по двум причинам: во-первых, он хотел заработать лишние деньги, чтобы купить матери тёплую красную юбку – она в эту осень раньше обычного начала жаловаться на холод горного воздуха; а во-вторых, у него была слабая надежда разузнать, что это гоблины делали под его окном прошлой ночью.

Когда он сказал отцу, тот не стал возражать – он очень верил в смелость и находчивость своего мальчика.

– Жаль, что я не могу остаться с тобой, – сказал Питер. – Но мне нужно навестить пастора сегодня вечером, к тому же у меня весь день немного болит голова.

– Мне жаль, отец, – сказал Кёрди.

– О, пустяки. Ты уж непременно береги себя, ладно?

– Да, отец, буду. Буду смотреть в оба, обещаю тебе.

Кёрди был единственным, кто остался в руднике. Около шести часов остальные ушли, всякий желал ему спокойной ночи и наказывал беречь себя; потому что все его очень любили.

– Не забудь свои стихи, – сказал один.

– Нет, нет, – ответил Кёрди.

– Ничего, если и забудет, – сказал другой, – ему только и дел, что новые сочинить.

– Да, но он может не успеть сочинить достаточно быстро, – сказал третий. – Пока у него в голове стих сварится, они, поди, воспользуются и нападут на него.

– Я сделаю всё, что смогу, – сказал Кёрди. – Я не боюсь.

– Мы все это знаем, – ответили они и оставили его.

Часть 8: Гоблины

Некоторое время Кёрди усердно работал, отбрасывая добытую руду в сторону, чтобы утром удобнее было выносить. Он слышал немало гоблинского стука, но всё доносилось откуда-то издалека, из глубины горы, и он не обращал на это внимания. Около полуночи ему захотелось есть; он опустил кирку, достал краюху хлеба, которую с утра спрятал в сырой расщелине скалы, уселся на кучу руды и поужинал. Потом откинулся назад, чтобы передохнуть пять минут перед работой, и прислонился головой к скале. Не прошло и минуты, как он услышал нечто, заставившее его навострить уши. Звук шёл как будто изнутри скалы. Немного погодя он раздался снова. Это был гоблинский голос – сомнений быть не могло – и на этот раз он разобрал слова.

– Не пора ли нам трогаться? – спросил голос.

Другой, погрубее и поглубже, ответил:

– Не к спеху. Этот паршивый крот и за всю ночь не проберётся, сколько бы ни старался. Он и до самого тонкого места ещё не дошёл.

– Но ты всё же думаешь, что жила ведёт прямо в наш дом? – спросил первый голос.

– Да, только подальше, чем он сейчас добрался. Если бы он ударил чуть в сторону вот здесь, – сказал гоблин, постучав по тому самому камню, к которому, как казалось Кёрди, была прижата его голова, – он бы уже пробился; но он теперь на пару ярдов дальше, и если пойдёт по жиле, пройдёт неделя, прежде чем она заведёт его к нам. Видишь, вон там она далеко. Но всё же, на всякий случай, пожалуй, стоит отсюда выбираться. Хельфер, ты возьмёшь большой сундук. Это твоё дело, понял?

– Да, папа, – сказал третий голос. – Но ты должен помочь мне взвалить его на спину. Он ужасно тяжёлый, знаешь.

– Ну, не мешок с дымом, согласен. Но ты силён, как гора, Хельфер.

– Ты так говоришь, папа. Я и сам считаю, что я ничего. Но я бы таскал вдесятеро больше, если бы не мои ноги.

– Это твоё слабое место, признаю, сынок.

– А у тебя разве нет, отец?

– Ну, если честно, это слабость всех гоблинов. Почему они такие мягкие, понятия не имею.

– Особенно когда голова у тебя такая твёрдая, а, отец?

– Да, сынок. Гордость гоблина – его голова. Подумать только, тем, наверху, приходится надевать шлемы и всё такое, когда они идут воевать! Ха-ха!

– А почему мы не носим башмаки, как они, отец? Я бы хотел – особенно когда у меня такой сундук на голове.

– Видишь ли, это не принято. Король никогда не носит башмаков.

– Королева носит.

– Да, но это для отличия. Первая королева, понимаешь – я имею в виду первую жену короля – носила башмаки, конечно, потому что была сверху; и вот, когда она умерла, следующая королева не захотела быть хуже, как она говорила, и тоже стала носить башмаки. Всё из гордости. Она строже всех запрещает их остальным женщинам.

– А я бы ни за что не стала их носить – ни за что на свете! – сказал первый голос, явно принадлежавший матери семейства. – И не понимаю, зачем им это.

– Разве я не говорил тебе, что первая была сверху? – сказал другой. – Это единственная глупость, какую я знаю за Его Величеством. Зачем ему было жениться на такой чужеземке, да ещё на нашем природном враге?

– Наверное, он влюбился в неё.

– Пустое! Пустое! Он теперь так же счастлив с женщиной из своего народа.

– Она что, очень скоро умерла? Они не замучили её до смерти?

– О, боже упаси! Король боготворил следы её ног.

– Отчего же она умерла? Воздух, что ли, не подходил?

– Она умерла, когда родился молодой принц.

– Какая глупость! У нас такого не бывает. Должно быть, оттого, что носила башмаки.

– Не знаю.

– А зачем они вообще носят башмаки там, наверху?

– Ах, это разумный вопрос, и я на него отвечу. Но для этого я должен сперва рассказать тебе один секрет. Однажды я видел ноги королевы.

– Без башмаков?

– Да, без башмаков.

– Неужели? Ты видел? Как же это?

– Неважно как. Она не знала, что я их видел. И представь себе! – у неё были пальцы!

– Пальцы! Это что такое?

– Есть о чём спросить! Я бы и сам не знал, если бы не видел ног королевы. Вообрази только! концы её ног были расщеплены на пять или шесть тонких кусочков!

– Ах, какая гадость! И как король мог влюбиться в неё?

– Ты забываешь, что она носила башмаки. Вот зачем она их носила. Вот почему все мужчины и женщины наверху носят башмаки. Они не выносят вида собственных ног без них.

– Ах, теперь я понимаю. Если ты ещё хоть раз заикнёшься о башмаках, Хельфер, я так отобью тебе ноги! – пригрозила мать.

– Нет, нет, матушка, пожалуйста, не надо.

– Тогда не заикайся.

– Но с таким большим ящиком на голове…

Последовал ужасный вопль, который Кёрди истолковал как ответ на удар матери по ногам её старшего гоблина.

– Ну и ну! Я столько всего не знала до сих пор! – заметил четвёртый голос.

– Твои знания ещё не совсем всеобъемлющи, – сказал отец. – Тебе только пятьдесят исполнилось в прошлом месяце. Смотри, не забудь про кровать и постель. Как поужинаем, так и тронемся. Ха-ха-ха!

– Чему ты смеёшься, муженёк?

– Смеюсь, представляя, в каком переплёте очутятся рудокопы – лет через десять, никак не раньше.

– Это почему же?

– А, ничего.

– Нет, ты что-то имеешь в виду. Ты всегда что-то имеешь в виду.

– Это больше, чем можно сказать о тебе, жена.

– Может быть, но я всегда это разузнаю, имей в виду.

– Ха-ха! Ну и проницательная же ты! Ну и мать у тебя, Хельфер!

– Да, отец.

– Ладно, пожалуй, скажу. Они все сейчас во дворце совещаются об этом; и как только мы выберемся из этого тонкого места, я пойду туда узнать, на какую ночь назначат. Хотел бы я посмотреть на этого наглеца по ту сторону, как он будет корчиться в муках…

Он понизил голос до такого шёпота, что Кёрди слышал только бормотание. Бормотание продолжалось довольно долго, низким басом, столь же нечленораздельное, словно язык у гоблина был сосиской; и только когда жена снова заговорила, голос его поднялся до прежней высоты.

– Но что нам делать, пока ты будешь во дворце? – спросила она.

– Я провожу вас в новый дом, который я для вас копал последние два месяца. Подж, ты отвечаешь за стол и стулья. Поручаю их твоим заботам. У стола семь ножек – у каждого стула по три. Я спрошу их с тебя.

После этого начался беспорядочный разговор о разных домашних вещах и о том, как их перевозить; и Кёрди больше не услышал ничего важного.

Теперь он знал по крайней мере одну из причин постоянного стука гоблинских молотков и кирок по ночам. Они строили себе новые жилища, куда могли бы отступить, когда рудокопы грозили проломиться к ним. Но он узнал две вещи гораздо более важные. Во-первых, что готовится какое-то ужасное бедствие, которое вот-вот обрушится на головы рудокопов; во-вторых – слабое место гоблинского тела: он не знал, что у них такие нежные ноги. Он слышал, будто у них нет пальцев на ногах; но ему ещё ни разу не доводилось в сумерках, в каких они всегда появлялись, рассмотреть их достаточно близко, чтобы удостовериться, правда ли это. Он даже не мог понять, есть ли у них пальцы на руках, хотя тоже поговаривали, что нет. Один рудокоп, более учёный, чем прочие, говаривал, что такое, должно быть, было исконное состояние человечества, и лишь образование и ремёсла развили и пальцы на руках, и на ногах, – с каким утверждением Кёрди слышал однажды, как его отец язвительно соглашался, приводя в подтверждение вероятность того, что младенческие перчатки – традиционный пережиток древнего состояния вещей; а чулки всех времён, в которых на пальцы ног не обращают никакого внимания, указывают в том же направлении. Но важным было открытие насчёт мягкости гоблинских ног, которое, он предвидел, могло пригодиться всем рудокопам. Однако покуда ему нужно было, если возможно, разузнать, какой именно злой умысел затевают теперь гоблины.

Хотя он знал все забои и все естественные галереи, соединявшие их в разработанной части горы, он понятия не имел, где находится дворец короля гномов; иначе он тотчас отправился бы на поиски этого самого замысла. Он справедливо рассудил, что дворец должен находиться в более отдалённой части горы, между которой и рудником пока нет сообщения. Однако такое сообщение, должно быть, почти готово; ибо теперь их разделяла лишь тонкая перегородка. Если бы только ему успеть пробиться и последовать за гоблинами, когда они отступят! Нескольких ударов, несомненно, хватило бы – как раз там, где лежало его ухо; но если бы он попытался ударить туда киркой, он только ускорил бы уход семейства, насторожил бы их и, быть может, лишился бы их невольного руководства. Поэтому он начал ощупывать стену руками и вскоре обнаружил, что некоторые камни сидят настолько неплотно, что их можно вынуть почти без шума.

Ухватившись за большой камень обеими руками, он осторожно вытащил его и бесшумно опустил на землю.

– Что это за шум? – спросил гоблин-отец.

Кёрди задул лампу, чтобы свет не проник в щель.

– Должно быть, тот рудокоп, что остался после всех, – сказала мать.

– Нет, он ушёл уже давно. Я уже час не слышу ударов. И звук был не такой.

– Тогда, наверное, это камень унесло ручьём внутри.

– Может быть. Скоро ему будет попросторнее.

Кёрди замер. Немного погодя, не слыша ничего, кроме звуков сборов, изредка перемежаемых короткими указаниями, и желая узнать, образовалось ли отверстие в жилище гоблинов после того, как он вынул камень, он просунул руку внутрь. Рука прошла довольно далеко и наткнулась на что-то мягкое. Он успел ощупать это лишь мгновение – так быстро оно отдёрнулось: это была одна из безпалых гоблинских ног. Её обладатель вскрикнул от испуга.

– Что случилось, Хельфер? – спросила мать.

– Зверь высунулся из стены и лизнул меня в ногу.

– Глупости! В наших краях нет диких зверей, – сказал отец.

– Но это был зверь, отец. Я чувствовал.

– Глупости, говорю. Не смей порочить нашу родную землю и сравнивать её с верхними краями. Там полно диких зверей всех видов.

– Но я чувствовал, отец.

– Замолчи, тебе говорят. Ты не патриот.

Кёрди подавил смех и лежал тихо, как мышь, – но не тише, ибо всё время понемногу обдирал пальцами края отверстия. Он потихоньку расширял его, потому что здесь скала была сильно раздроблена взрывами.

Судя по массе сбивчивых разговоров, которые то и дело доносились из отверстия, семейство было немалое; но когда все говорили разом, да ещё словно с ёршиками для бутылок – у каждого по крайней мере с одним – в глотке, разобрать что-либо было трудно. Наконец он снова услышал голос гоблина-отца.

– Ну, – сказал он, – берите свои узлы на спину. А ну, Хельфер, я помогу тебе взвалить сундук.

– Хорошо бы он был мой, отец.

– Придёт и твой черёд, никуда не денется! Поторапливайся. Мне надо сегодня в собрание во дворец. Когда оно кончится, мы сможем вернуться и вынести остальное, пока наши враги не вернулись утром. Зажигайте факелы и пойдём. Какое отличие – самим производить себе свет, а не зависеть от штуки, подвешенной в воздухе – весьма неприятное изобретение, предназначенное, без сомнения, ослеплять нас, когда мы отваживаемся выходить под его пагубное влияние! Совершенно кричащее и вульгарное, я считаю, хотя, без сомнения, полезное для бедных созданий, у которых не хватает ума самим добывать свет.

Кёрди едва удержался, чтобы не крикнуть, не из огня ли они зажигают факелы. Но минуту спустя сообразил, что они бы ответили, что из огня, ибо ударяют два камня друг о друга, и является огонь.

Часть 9: Зал гоблинского дворца

Вскоре послышался звук множества мягких шагов, но вскоре затих. Тогда Кёрди бросился к отверстию, как тигр, и принялся рвать и тянуть. Края поддавались, и скоро дыра стала достаточно большой, чтобы он мог пролезть. Он не стал зажигать лампу, чтобы не выдать себя, но факелы удалявшейся процессии, которая, как он заметил, уходила по прямой длинной галерее от дверей их пещеры, отбрасывали достаточно света, чтобы он мог окинуть взглядом покинутое жилище гоблинов. К своему удивлению, он не обнаружил ничего, что отличало бы его от обычной природной пещеры в скале, на какие он не раз натыкался вместе с другими рудокопами во время раскопок. Гоблины говорили, что вернутся за остатками домашнего скарба: он не видел ничего, что заставило бы заподозрить, будто здесь хоть одну ночь укрывалось семейство. Пол был неровный, каменистый; стены усеяны выступающими углами; потолок то поднимался на двадцать футов, то опускался так, что можно было удариться головой; а с одной стороны по стене стекал ручей, правда, не толще иглы, но всё же достаточно широкой полосой сырости покрывавший скалу. Однако процессия впереди него тяжело трудилась под ношей. Он мог различить Хельфера в мелькающем свете и тенях: тот сгибался под тяжёлым сундуком, а второй брат был почти погребён под чем-то, похожим на большую перину. «Где же они берут перья?» – подумал Кёрди; но вскоре процессия скрылась за поворотом, и ему стало необходимо и безопасно следовать за ними, чтобы не потерять их из виду за следующим поворотом. Он бросился за ними, как борзая. Достигнув угла и осторожно выглянув, он снова увидел их вдалеке, в другом длинном проходе. Ни одна из галерей, которые он видел этой ночью, не носила следов работы человека – или гоблина. Сталактиты, гораздо более древние, чем рудники, свисали с потолков; пол был усеян валунами и крупными округлыми камнями, показывая, что когда-то здесь текла вода. Он снова ждал у этого угла, пока они не скрылись за следующим, и так следовал за ними через один проход за другим. Проходы становились всё выше, и потолки их были всё более покрыты сверкающими сталактитами.