Принцесса и гоблин

– Ты ангел! – повторила няня, снова обнимая её.

– Так вот, – настаивала Айрин, – ты пойдёшь со мной к моей бабушке, правда?

– Я пойду с тобой куда угодно, мой херувимчик, – ответила та; и через две минуты усталая маленькая принцесса уже крепко спала.

Часть 5: Принцесса не искушает судьбу

Проснувшись на следующее утро, первое, что она услышала, был всё тот же дождь. Право же, этот день до того походил на вчерашний, что трудно было сказать, зачем он вообще понадобился. Однако первое, о чём она подумала, был не дождь, а дама в башне; и первый вопрос, который занимал её мысли, был: не попросить ли няню исполнить своё обещание сегодня же утром и пойти с нею искать бабушку, как только кончится завтрак. Но она пришла к заключению, что даме, пожалуй, будет неприятно, если она приведёт кого-то без спросу; тем более что было довольно очевидно – раз уж она живёт на голубиных яйцах и сама их себе готовит, – что она не желает, чтобы в доме знали о её присутствии. И принцесса решила улучить первую возможность и взбегать наверх одной, чтобы спросить, можно ли привести няню. Она полагала, что тот факт, что иначе ей не убедить няню в своей правоте, будет иметь вес в глазах бабушки.

Всё время, пока одевались, принцесса и её няня были лучшими друзьями, и принцесса вследствие этого съела преогромный маленький завтрак.

– Интересно, Лути, – так она по-домашнему звала свою няню, – какой вкус у голубиных яиц? – спросила она, поедая своё яйцо – совсем не обычное, для неё всегда выбирали розоватые.

– Мы добудем тебе голубиное яйцо, и ты сама рассудишь, – сказала няня.

– О нет, нет! – возразила Айрин, внезапно подумав, что, добывая яйцо, они могут потревожить старую даму и что, даже если и не потревожат, у той станет одним яйцом меньше.

– Что же ты за странный ребёнок, – сказала няня, – сперва хочешь чего-то, а потом отказываешься!

Но сказала она это беззлобно, а принцесса никогда не обращала внимания на замечания, если в них не было недоброжелательности.

– Понимаешь, Лути, на то есть причины, – ответила она и замолчала, не желая поднимать тему их недавней ссоры, чтобы няня снова не вызвалась идти, прежде чем она получит от бабушки позволение её привести. Конечно, она могла бы отказаться взять её с собой, но тогда няня поверила бы ей ещё меньше.

Няня, как она сама потом говорила, не могла же ежеминутно находиться в комнате; а поскольку до вчерашнего дня принцесса ни разу не давала ей ни малейшего повода для беспокойства, ей и в голову не приходило следить за ней строже. Так что вскоре случай представился, и при первом же удобном моменте Айрин улизнула и снова побежала наверх.

Однако на этот раз приключение вышло не таким, как вчера, хоть и начиналось так же; да и вообще нынешний день редко походит на вчерашний, если люди умеют замечать различия – даже когда идёт дождь. Принцесса бегала по одним коридорам за другими и никак не могла отыскать лестницу в башню. Подозреваю, что она поднялась недостаточно высоко и искала не на третьем, а на втором этаже. Когда же она повернула назад, то и спуск отыскать не сумела. Она снова заблудилась.

На этот раз всё было как-то даже хуже, и немудрено, что она опять расплакалась. Вдруг ей пришло в голову, что в прошлый раз она отыскала бабушкину лестницу именно после того, как наплакалась. Она тотчас встала, вытерла глаза и пустилась на новые поиски.

На этот раз, хоть она и не нашла того, на что надеялась, она нашла кое-что почти столь же хорошее: она наткнулась не на лестницу, ведущую вверх, а на лестницу, ведущую вниз. Ясно было, что это не та лестница, по которой она поднималась, но и это было куда лучше, чем ничего; так что она спустилась и ещё до того, как достигла низа, весело напевала. Там, к своему удивлению, она очутилась в кухне. Хотя ей не разрешалось ходить туда одной, няня часто водила её, и прислуга очень её любила. Поэтому, как только она появилась, все к ней кинулись – каждая хотела понянчить её; и весть о том, где она, скоро достигла ушей няни. Та тотчас пришла за ней; но ей и в голову не пришло спросить, как та сюда попала, а принцесса держала свои мысли при себе.

То, что ей не удалось отыскать старую даму, не только огорчило её, но и заставило призадуматься. Порой она почти соглашалась с няней, что всё это ей приснилось; но это чувство никогда не длилось долго. Она много размышляла о том, увидит ли её когда-нибудь снова, и считала очень печальным, что не смогла отыскать её именно тогда, когда особенно нуждалась в ней. Она решила больше не заговаривать с няней на эту тему, раз уж у неё так мало возможности доказать свои слова.

Часть 6: Маленький рудокоп

На следующий день огромная туча всё ещё висела над горой, и дождь лил, словно вода из переполненной губки. Принцесса очень любила гулять и чуть не заплакала, увидев, что погода ничуть не улучшилась. Но туман был уже не такого тёмного, уныло-серого цвета – в нём появился свет; и с течением часов он становился всё ярче и ярче, пока на него почти нельзя стало смотреть; а ближе к вечеру солнце прорвалось так великолепно, что Айрин захлопала в ладоши, восклицая:

– Смотри, смотри, Лути! Солнышко умылось. Погляди, какое оно яркое! Принеси мне шляпку, пойдём гулять. Ах, как я счастлива!

Лути была очень рада угодить принцессе. Она принесла ей шляпку и плащ, и они отправились гулять вверх по горе; дорога была такая твёрдая и крутая, что вода на ней не задерживалась, и уже через несколько минут после того, как дождь прекращался, по ней можно было идти. Облака уносились прочь разорванными клочьями, похожие на огромных, слишком пушистых овец, чью шерсть солнце отбелило до такой белизны, что глазам было больно смотреть. Между ними небо сияло той глубокой и чистой синевой, какая бывает только после дождя. Придорожные деревья были увешаны каплями, сверкавшими на солнце, как драгоценные камни. Единственное, что не стало ярче от дождя, – это ручьи, бежавшие с горы; они переменились с прозрачно-хрустальных на мутно-коричневые; но что они теряли в цвете, то навёрстывали в звуке – или по крайней мере в шуме, ибо разбухший ручей не так музыкален, как прежде. Айрин пришла в восторг от больших коричневых потоков, низвергавшихся повсюду; и Лути разделяла её радость, потому что тоже три дня просидела взаперти.

Наконец она заметила, что солнце садится, и сказала, что пора возвращаться. Она повторяла это раз за разом, но принцесса всякий раз упрашивала её пройти ещё чуть-чуть, напоминая, что спускаться с горы гораздо легче и что, когда они повернут назад, они мигом очутятся дома. Так они шли и шли – то поглядеть на папоротники, над которыми поток перекинулся водяной аркой, то подобрать блестящий камешек у дороги, то посмотреть, как летит какая-то птица. Вдруг тень от большой горной вершины надвинулась сзади и упала прямо перед ними. Увидев это, няня вздрогнула и затряслась и, схватив принцессу за руку, повернула и побежала вниз с горы.

– К чему такая спешка, нянюшка? – спросила Айрин, бежа рядом.

– Нельзя оставаться ни минуты дольше.

– Но мы не можем не оставаться ещё много минут.

Это было слишком верно. Няня чуть не плакала. Они были слишком далеко от дома. Ей было строго-настрого запрещено выходить с принцессой хотя бы на минуту после захода солнца; а они были почти в миле от дома! Если Его Величество, папа Айрин, узнает об этом, Лути непременно уволят; а расстаться с принцессой значило разбить ей сердце. Неудивительно, что она бежала. Но Айрин ничуть не испугалась, потому что не знала, чего бояться. Она болтала без умолку, как могла, но это было нелегко.

– Лути! Лути! Что ты бежишь так быстро? У меня зубки стучат, когда я говорю.

– Тогда не говори, – сказала Лути.

Но принцесса продолжала говорить. Она то и дело восклицала: «Смотри, смотри, Лути!» – но Лути не обращала внимания ни на что, только бежала вперёд.

– Смотри, смотри, Лути! Видишь того смешного человечка, который выглядывает из-за скалы?

Лути побежала ещё быстрее. Им нужно было миновать эту скалу, и когда они подошли ближе, принцесса увидела, что это просто выступ самой скалы, который она приняла за человека.

– Смотри, смотри, Лути! Вон там, у подножия того старого дерева, такое странное существо. Погляди на него, Лути! По-моему, оно строит нам рожи.

Лути подавила крик и побежала ещё быстрее – так быстро, что маленькие ножки Айрин не поспевали за ней, и она со всего размаху шлёпнулась. Дорога была твёрдая, под гору, и она бежала очень быстро – так что немудрено, что она расплакалась. Это привело няню почти в исступление; но всё, что она могла, – это бежать дальше, как только подняла принцессу на ноги.

– Кто это смеётся надо мной? – спросила принцесса, пытаясь сдержать рыдания и тоже бежа, хотя у неё были сбиты коленки.

– Никто, дитя, – ответила няня почти сердито.

Но в то же мгновение откуда-то поблизости раздался взрыв грубого хихиканья и хриплый невнятный голос, который, казалось, говорил: «Врёшь! врёшь! врёшь!»

– Ах! – выдохнула няня со вздохом, похожим на крик, и побежала ещё быстрее.

– Нянюшка! Лути! Я больше не могу бежать. Давай пойдём шагом.

– Что же мне делать? – сказала няня. – Давай я понесу тебя.

Она подхватила её, но оказалось, что с ней на руках бежать слишком тяжело, и пришлось снова опустить на землю. Тогда она дико огляделась, вскрикнула и сказала:

– Мы где-то свернули не туда, и я не знаю, где мы. Мы заблудились, заблудились!

Страх совсем лишил её рассудка. Правда была в том, что они сбились с пути. Они сбежали в маленькую долину, где не видно было ни одного дома.

Айрин не знала, почему её няня так напугана, – прислуге было строго-настрого приказано никогда не упоминать при ней о гоблинах, – но было очень неприятно видеть няню в таком страхе. Однако, не успела она сама как следует испугаться, как услышала звуки свиста, и это её приободрило. Вскоре она увидела мальчика, который поднимался по дороге из долины им навстречу. Это он свистел; но прежде чем они поравнялись, его свист перешёл в пение. И вот примерно что он пел:

Дзынь! додон! бум!

Молотков гул и шум!

Бей, верти, сверли!

Жужжи, пыхти, дуй, жги!

Снова все туда

Там блестит руда!

Раз, два, три —

Бери факел и свети

Четыре, пять, шесть —

А силёнки еще есть

Семь, восемь, девять —

А силёнки не измерять

– Замолчишь ли ты! – грубо сказала няня, потому что само слово «ГОБЛИН» в такое время и в таком месте заставило её дрожать. Она думала, что дразнить их таким образом – это наверняка навлечь их на них. Но слышал ли её мальчик или нет, он не прекращал петь.

Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать —

Тут есть что промыть и просеять постараться;

Шестнадцать, семнадцать, восемнадцать —

Вот спичка, клади её, братец.

Девятнадцать, двадцать —

Гоблинов тьма подкрасться.

– Замолчи же! – вскрикнула няня придушенным шёпотом. Но мальчик, который был уже совсем рядом, продолжал:

Тише! шибче! прочь!

Гоблин спешит в ночь!

Гоблин-гоблинок,

Кривоног и широк!

Хобот-хоботок —

Кобель-коболёк!

Гоблин-гоблинок, —

У-у-у!

– Вот! – сказал мальчик, остановившись прямо перед ними. – Вот! это их проняло. Они терпеть не могут пения, а уж эту песню – просто вынести не в силах. Сами-то они петь не умеют, голосу у них не больше, чем у вороны; и не любят, когда другие поют.

Мальчик был одет в рудокопа, с забавной шапочкой на голове. Он был очень славный мальчик, с глазами тёмными, как те рудники, где он работал, и сверкающими, как кристаллы в тамошних скалах. Ему было около двенадцати лет. Лицо его было пожалуй что бледновато для красоты – оттого что он редко бывал на открытом воздухе и солнце; даже овощи, выращенные в темноте, бывают белыми; но выглядел он счастливым, даже весёлым – быть может, от мысли, что прогнал гоблинов; и в его облике, когда он стоял перед ними, не было ничего грубого или неотёсанного.

– Я видел их, – продолжал он, – когда поднимался; и очень рад, что увидел. Я понял, что они за кем-то охотятся, но не мог разобрать, за кем. Они не тронут вас, пока я с вами.

– А кто ты такой? – спросила няня, оскорблённая той вольностью, с какой он с ними разговаривал.

– Я сын Питера.

– Кто такой Питер?

– Рудокоп Питер.

– Я его не знаю.

– А я всё равно его сын.

– И почему же, позволь спросить, гоблины должны тебя слушаться?

– Потому что я их не слушаюсь. Я к ним привык.

– А какая разница?

– Если ты их не боишься, они тебя боятся. Я их не боюсь. Вот и всё. Но этого и довольно – здесь, наверху, то есть. А там, внизу, дело другое. Там они даже на эту песню не всегда обращают внимание, стоят себе и ухмыляются прескверно; а если кто испугается и пропустит слово или скажет не то – о! уж тогда они ему задают!

– Что же они с ним делают? – спросила Айрин дрожащим голосом.

– Не пугайте принцессу, – сказала няня.

– Принцессу! – повторил маленький рудокоп, снимая свою забавную шапочку. – Прошу прощения; но вам не следовало бы выходить так поздно. Всякий знает, что это запрещено.

– Да, да, запрещено! – сказала няня, снова начиная плакать. – И мне придётся за это пострадать.

– А какое это имеет значение? – сказал мальчик. – Это, верно, ваша вина. Пострадать-то ведь придётся принцессе. Надеюсь, они не слышали, как вы назвали её принцессой. Если слышали, они теперь непременно её узнают: они ужасно проницательные.

– Лути! Лути! – закричала принцесса. – Отведи меня домой.

– Не причитайте вы так, – сказал няне мальчик почти свирепо. – Чем же я могу помочь? Я сбилась с дороги.

– Вам не следовало выходить так поздно. Вы бы и не сбились, если бы не испугались, – сказал мальчик. – Пойдёмте. Я вас сейчас выведу. Не понести ли мне Её Высочество?

– Нахал! – пробормотала няня, но вслух не сказала, подумав, что если она его рассердит, он может отомстить и рассказать кому-нибудь из домашних, и тогда всё непременно дойдёт до короля. – Нет, спасибо, – сказала Айрин. – Я хорошо хожу, хоть и не могу бежать так быстро, как нянюшка. Если вы дадите мне одну руку, а Лути даст другую, я пойду очень хорошо.

Они скоро взяли её в середину, и она держала каждого за руку.

– Ну, побежали, – сказала няня.

– Нет, нет! – сказал маленький рудокоп. – Это самое худшее, что можно сделать. Если бы вы не бежали раньше, вы бы не сбились. А если побежите теперь, они мигом за вами погонятся.

– Я не хочу бежать, – сказала Айрин.

– Ты обо мне не думаешь, – сказала няня.

– Нет, думаю, Лути. Мальчик говорит, они нас не тронут, если мы не побежим.

– Да, но если в доме узнают, что я продержала тебя так поздно, меня прогонят, а это разобьёт мне сердце.

– Прогонят, Лути! Кто же тебя прогонит?

– Твой папа, дитя.

– Но я скажу ему, что это я виновата. И ты же знаешь, Лути, что это я виновата.

– Ему всё равно. Я уверена, ему всё равно.

– Тогда я заплачу, упаду перед ним на колени и буду умолять не прогонять мою дорогую Лути.

Няня утешилась, услышав это, и больше не говорила. Они пошли дальше довольно быстро, но старались не бежать.

– Я хочу поговорить с тобой, – сказала Айрин маленькому рудокопу. – Но это так неудобно! Я не знаю, как тебя зовут.

– Меня зовут Кёрди, маленькая принцесса.

– Какое смешное имя! Кёрди! А дальше?

– Кёрди Петерсон. А вас, позвольте узнать, как зовут?

– Айрин.

– А дальше?

– А дальше я не знаю. Какое у меня ещё имя, Лути?

– У принцесс не бывает больше одного имени. Им больше не нужно.

– Ах, так, Кёрди, ты должен звать меня просто Айрин, и всё.

– Ну уж нет, – возмущённо сказала няня. – Он не посмеет.

– А как же ему меня называть, Лути?

– Ваше Королевское Высочество.

– Моё Королевское Высочество! Это что такое? Нет, нет, Лути. Не хочу, чтоб меня обзывали. Я не люблю этого. Ты сама мне говорила, что только грубые дети дразнятся; а я уверена, Кёрди не грубый. Кёрди, меня зовут Айрин.

– Хорошо, Айрин, – сказал Кёрди, бросив на няню взгляд, который показывал, что ему доставляет удовольствие её дразнить. – Очень мило с твоей стороны позволить мне называть тебя как-нибудь. Мне твоё имя очень нравится.

Он ожидал, что няня снова вмешается; но скоро увидел, что ей не до того – она слишком испугалась. Она пристально смотрела на что-то в нескольких ярдах впереди, посреди дороги, где та сужалась между скал так, что только одному можно было пройти.

– Это гораздо любезнее с твоей стороны – свернуть с пути, чтобы проводить нас домой, – сказала Айрин.

– Я ещё не сворачивал, – сказал Кёрди. – Вон за теми скалами дорога поворачивает к моему отцу.

– Надеюсь, ты не думаешь покинуть нас, пока мы не доберёмся благополучно до дому, – выдохнула няня.

– Конечно, нет, – сказал Кёрди.

– Ты милый, добрый, славный Кёрди! Я поцелую тебя, когда мы придём домой, – сказала принцесса.

Няня сильно дёрнула её за руку. Но в это мгновение то, что было посреди дороги и походило на большую глыбу земли, смытую дождём, зашевелилось. Одно за другим из неё высунулись четыре длинных отростка, похожие на две руки и две ноги, но теперь было уже слишком темно, чтобы разобрать, что это такое. Няню затрясло с головы до ног. Айрин стиснула руку Кёрди ещё крепче, а Кёрди снова запел:

Раз, два —

Бей, руби!

Три, четыре —

Рви, круши!

Пять, шесть —

Что тут есть!

С последними словами Кёрди выпустил руку своей спутницы и бросился на то, что было на дороге, словно собираясь растоптать его ногами. То огромным прыжком вскочило и побежало прямо вверх по скале, словно огромный паук. Кёрди вернулся смеясь и снова взял Айрин за руку. Она сжала его руку очень крепко, но ничего не говорила, пока они не миновали скалы. Ещё несколько ярдов – и она оказалась на знакомой части дороги и смогла снова заговорить.

– Знаешь, Кёрди, мне не совсем нравится твоя песня: она какая-то грубая, – сказала она.

– Может быть, – ответил Кёрди. – Я никогда об этом не думал; у нас так принято. Мы поём её, потому что они её не любят.

– Кто «они»?

– Коболды, как мы их называем.

– Не надо! – сказала няня.

– Почему не надо? – спросил Кёрди.

– Ах, если вы так просите, конечно, не буду; хоть я и не понимаю почему. Глядите! вон огни вашего большого дома внизу. Через пять минут вы будете дома.

Больше ничего не случилось. Они благополучно добрались до дома. Их никто не хватился и даже не знал, что они уходили; и они подошли к двери, ведущей в их часть дома, так что никто их не видел. Няня уже спешила войти, торопливо и не слишком любезно пожелав Кёрди спокойной ночи; но принцесса вырвала свою руку из её руки и уже собиралась обвить руками шею Кёрди, как та снова схватила её и потащила прочь.

– Лути! Лути! Я обещала поцелуй, – закричала Айрин.

– Принцессе не подобает дарить поцелуи. Это совсем неприлично, – сказала Лути.

– Но я обещала, – сказала принцесса.

– Ничего не поделаешь; он всего лишь рудокопский сын.

– Он хороший мальчик, и храбрый, и был так добр к нам. Лути! Лути! Я обещала.

– Тогда не надо было обещать.

– Лути, я обещала ему поцелуй.

– Ваше Королевское Высочество, – сказала Лути, вдруг сделавшись почтительной, – должны немедленно идти в дом.

– Няня, принцесса не должна нарушать своё слово, – сказала Айрин, выпрямляясь и останавливаясь как вкопанная.

Лути не знала, что король счёл бы худшим – позволить принцессе гулять после заката или позволить ей поцеловать рудокопского сына. Она не знала, что, будучи джентльменом, какими были многие короли, он не счёл бы худшим ни то, ни другое. Как бы ему ни было неприятно, чтобы его дочь целовала рудокопского сына, он бы не захотел, чтобы она нарушила своё слово ради всех гоблинов на свете. Но, как я уже сказал, няня была недостаточно благородна, чтобы это понять, и потому оказалась в большом затруднении: если бы она стала настаивать, кто-нибудь мог услышать, как принцесса плачет, прибежать на шум, и тогда всё открылось бы. Но тут Кёрди снова пришёл на выручку.

– Ничего, принцесса Айрин, – сказал он. – Ты не должна целовать меня сегодня. Но ты не нарушишь своего слова. Я приду в другой раз. Можешь быть уверена, приду.

– Ах, спасибо, Кёрди! – сказала принцесса и перестала плакать.

– Спокойной ночи, Айрин; спокойной ночи, Лути, – сказал Кёрди, повернулся и мигом исчез из виду.

– Хотела бы я на него посмотреть! – пробормотала няня, унося принцессу в детскую.

– Ты его увидишь, – сказала Айрин. – Можешь быть уверена, Кёрди сдержит своё слово. Он непременно придёт снова.

– Хотела бы я на него посмотреть! – повторила няня и больше ничего не сказала. Она не хотела начинать новую ссору с принцессой, говоря более определённо, что имеет в виду. Довольная уже тем, что ей удалось незаметно добраться до дому и удержать принцессу от поцелуя с рудокопским сыном, она решила впредь следить за ней гораздо внимательнее. Её небрежность уже вдвое увеличила опасность, в которой находилась принцесса. Прежде гоблины были её единственным страхом; теперь она должна была оберегать свою подопечную ещё и от Кёрди.

Часть 7: Рудники

Кёрди пошёл домой, насвистывая. Он решил ничего не рассказывать о принцессе, чтобы не навлечь беду на няню, – ему нравилось дразнить её за глупость, но вреда он ей причинять не хотел. Больше он не видел гоблинов и вскоре крепко уснул в своей постели.

Среди ночи он проснулся, и ему показалось, что снаружи доносятся странные звуки. Он сел, прислушался; потом встал, тихонько отворил дверь и вышел. Заглянув за угол, он увидел под своим окном группу коренастых существ, которых сразу узнал по очертаниям. Но едва он начал: «Раз, два, три!» – как они рассыпались, кинулись прочь и скрылись из виду. Он вернулся в дом смеясь, снова забрался в постель и мигом уснул.

Утром, поразмыслив немного, он пришёл к выводу, что, поскольку ничего подобного раньше не случалось, они, должно быть, рассердились на него за то, что он вмешался и защитил принцессу. Однако, пока он одевался, мысли его приняли совсем другое направление, ибо он нисколько не дорожил враждой гоблинов. Как только позавтракали, он отправился с отцом в рудник.

Они вошли в гору через естественный вход под огромной скалой, откуда выбегал маленький ручей. Несколько ярдов они шли вдоль него, затем проход повернул и круто ушёл вниз, в самое сердце горы. Со многими изгибами, поворотами и ответвлениями, а кое-где со ступенями там, где путь пересекал естественную расселину, они углублялись всё дальше, пока не добрались до места, где сейчас добывали драгоценную руду. Руда здесь попадалась разная, ибо гора была очень богата ценными металлами. С помощью огнива, кремня и трута они зажгли лампы, укрепили их на головах и скоро уже усердно работали кирками, лопатами и молотами. Отец и сын трудились неподалёку друг от друга, но не в одном забое – так они называли проходы, где добывали руду, – потому что, когда жила была тонкой, рудокопу приходилось работать одному в проходе не шире его самого, а иногда и в очень неудобных, стеснённых положениях. Если они останавливались хоть на миг, то слышали вокруг себя, то ближе, то дальше, звуки работы товарищей, вгрызавшихся в толщу великой горы во всех направлениях – кто бурил отверстия в скале, чтобы взорвать её порохом, кто сгребал отбитую руду в корзины, чтобы вынести к устью рудника, кто долбил киркой. Если рудокоп находился в очень уединённом месте, он слышал лишь стук-постук, не громче, чем у дятла, ибо звук доносился сквозь толщу горной породы издалека.

Работа и в лучшие времена была тяжёлой – под землёй всегда жарко; но особых неприятностей не доставляла, и некоторые рудокопы, желая заработать лишние деньги на какую-нибудь надобность, оставались после всех и работали всю ночь. Но внизу нельзя было отличить ночь ото дня, разве что по чувству усталости и желанию спать; ибо солнечный свет никогда не проникал в эти мрачные области. Некоторые из тех, кто оставался работать по ночам, хотя точно знали, что никого из товарищей поблизости нет, наутро рассказывали, что каждый раз, когда они останавливались перевести дух, слышали вокруг себя стук-постук, словно гора была полна рудокопов ещё больше, чем днём; и некоторые после этого ни за что не оставались на ночь, ибо все знали, что это звуки гоблинов. Они работали только по ночам – ночь рудокопов была днём гоблинов. Большая часть рудокопов боялась гоблинов; среди них ходили странные истории о том, что случалось с теми, кого гоблины заставали за работой ночью. Однако более смелые, в том числе Питер Петерсон и Кёрди, который в этом пошёл в отца, оставались в руднике ночевать много раз, и хотя несколько раз встречали отдельных гоблинов, всегда успешно прогоняли их. Как я уже говорил, главной защитой против них были стихи, ибо они ненавидели стихи всякого рода, а некоторые просто не выносили. Подозреваю, что сами они сочинять стихов не умели, потому так их и не любили. Во всяком случае, больше всех боялись те, кто не умел слагать стихи сам или запоминать стихи, сложенные другими; а те, кто никогда не боялся, умели слагать стихи сами; и хотя существовали старые, очень действенные рифмовки, было хорошо известно, что новые стихи, если они правильного склада, ещё противнее гоблинам и потому ещё лучше обращают их в бегство.