Кто убивает наших детей?

«Пожалуйста. Пусть она будет в одном из этих автобусов. Пусть она просто будет дышать».

Память, словно пытаясь защитить рассудок от ужаса настоящего момента, подбрасывала картинки из прошлого. Долгие, мучительные годы до рождения Клэр. Линда вспомнила холодный гель на животе во время бесчисленных УЗИ, стерильную белизну клиник репродуктивной медицины, стопки неоплаченных счетов на кухонном столе. Они с Тео прошли через настоящий ад, пытаясь зачать ребенка. Каждый месяц заканчивался слезами в запертой ванной, пока муж сидел под дверью, не зная, какие слова утешения еще можно произнести.

Процедура ЭКО стала их последним шансом, финансовой и эмоциональной пропастью, в которую они шагнули, крепко держась за руки. Линда помнила тот день, когда врач сдержанно улыбнулся и кивнул. Она помнила, как впервые услышала быстрое, птичье сердцебиение на мониторе аппарата. Клэр не просто появилась на свет — она была вырвана у судьбы силой их общего желания, выстрадана каждой клеткой.

«Я никогда ничего больше не попрошу, — мысленно торговалась Линда, глядя на высокий шпиль церкви, показавшийся из-за крон старых дубов. — Забери дом. Забери магазин. Забери всё. Только оставь ее. Она досталась нам слишком тяжело, чтобы уйти вот так».

Массивное здание Первой методистской церкви возвышалось над небольшой площадью, вымощенной серой брусчаткой. Деревянные белые двери были распахнуты настежь. На верхних ступенях стоял пожилой пастор в темном костюме, растерянно теребя край своего воротника. Он пытался что-то говорить подходящим людям, предлагая пройти внутрь, но его слова тонули в общем шуме.

Толпа родителей заполнила площадь, перетекая на проезжую часть. Все взгляды были устремлены на дорогу, ведущую со стороны школьного кампуса.

Ожидание превратилось в физическую пытку. Каждая минута растягивалась, деформировалась, теряя привычные границы. Тео обнимал Кая за плечи, мальчик уткнулся лицом в плотную вельветовую куртку отца и замер, стараясь стать невидимым.

Вдалеке послышался натужный рев тяжелых дизельных двигателей.

Разговоры на площади мгновенно стихли. Наступила неестественная, звенящая тишина, в которой был слышен только нарастающий гул моторов. Из-за поворота выехал первый желтый школьный автобус, за ним второй, затем третий. Их громоздкие квадратные корпуса раскачивались на неровностях дороги. Толпа качнулась вперед единым организмом. Автобусы остановились вдоль тротуара. Пневматические тормоза издали громкий, шипящий выдох. Створки передних дверей со скрипом сложились гармошкой внутрь салонов.

Первым на брусчатку выскочил растрепанный подросток в клетчатой рубашке. За ним хлынул поток детей. Испуганные, заплаканные, некоторые без верхней одежды, сжимающие в руках рюкзаки или просто сцепившие пальцы в замок.

Площадь взорвалась криками.

Имена взлетали в холодный воздух, сталкиваясь друг с другом. Родители прорывались к своим детям и хватали их на руки. Воздух наполнился густым чувством абсолютного, чистого, всепоглощающего счастья.

Линда встала на цыпочки, вытягивая шею до боли в позвонках. Ее глаза лихорадочно сканировали выходящих. Светлые волосы. Синяя куртка. Знакомая походка.

— Ты видишь ее? — хрипло спросил Тео, не отпуская Кая.

— Пока нет. Там еще слишком много людей. Смотри на второй автобус.

Дети продолжали выходить. Они находили своих родителей, и семьи, крепко обнявшись, начинали медленно отходить в сторону, освобождая место для других. Третий автобус опустел. Водитель, грузный мужчина с серым от пережитого стресса лицом, спустился по ступеням и отрицательно покачал головой подошедшему полицейскому.

— Должны быть еще, — вслух произнесла Линда, делая непроизвольный шаг вперед. — Здание огромное. Это не все.

Из-за угла показалась еще одна колонна желтых машин. Надежда, едва не угасшая, вспыхнула с новой обжигающей силой. Линда почувствовала, как Тео подошел вплотную и положил руку ей на поясницу. Его широкая ладонь была горячей и тяжелой, якорем удерживая ее на земле.

Снова шипение тормозов. Снова открывающиеся двери.

Новая волна подростков хлынула на площадь перед церковью. Линда вглядывалась в каждое лицо, пока глаза не начали слезиться от напряжения и холодного ветра. Мимо проходили знакомые Клэр — девочки из команды по черлидингу, мальчики из театрального кружка. Они бросались в объятия своих близких, плакали, что-то сбивчиво и быстро рассказывали, размахивая руками.

Поток выходящих становился все тоньше. Ступени четвертого автобуса опустели. Пятый высадил всего десяток человек. Шестой автобус оказался последним.

Двери закрылись. Водители один за другим заглушили моторы.

Толпа на площади редела. Счастливые семьи уходили, поддерживая своих детей, торопясь увести их подальше от этого кошмара, спрятать за надежными стенами своих домов. Шум стихал, уступая место осеннему сквозняку, который гнал по брусчатке брошенные в спешке бумажные стаканчики из-под кофе.

Линда стояла неподвижно. Ее руки безвольно опустились вдоль туловища.

Площадь перед методистской церковью опустела. Только несколько семейных пар остались топтаться у металлических заграждений, вглядываясь в пустую подъездную дорогу. Среди них были Харрисоны.

Тео, Линда и Кай стояли втроем у самого основания каменных ступеней, ведущих к дверям храма. Пастор давно ушел внутрь, уводя за собой нескольких человек, которым требовалась вода и помощь медиков.

Тишина, опустившаяся на площадь, была тяжелой, почти осязаемой. В ней больше не было места для надежды, только растущий, заполняющий все внутренности ледяной вакуум.

Кай неуверенно переступил с ноги на ногу.

— Папа… — тихо позвал он, дернув отца за рукав. — А где Клэр?

Тео не ответил. Он смотрел на пустые желтые автобусы остановившимся, стеклянным взглядом. Лицевые мышцы мужа напряглись так сильно, что под кожей отчетливо проступили острые углы челюсти.

К площади медленно, без включенных сирен, подъехал полицейский седан. Из него вышел офицер с черным пластиковым планшетом в руках. Рядом с ним шел человек в штатском, на поясе которого блестел значок детектива. Они остановились перед оставшейся горсткой родителей, сохраняя безопасную дистанцию.

Офицер поднял небольшой ручной громкоговоритель.

— Внимание. — Его голос звучал иначе, чем у того полицейского возле школы. В нем не было командных нот, только глухая, профессиональная усталость человека, выполняющего самую страшную часть своей работы. — Эвакуация из здания школы полностью завершена. Все ученики, которые могли передвигаться самостоятельно, доставлены на этот пункт сбора.

Линда почувствовала, как серая брусчатка под ногами слегка накренилась.

— Часть детей, получивших тяжелые ранения, была экстренно транспортирована в окружную больницу Миллфилда. У нас есть предварительный список фамилий тех, кто был госпитализирован. Я зачитаю его сейчас. Родителям названных детей необходимо немедленно проследовать в приемный покой.

Офицер опустил громкоговоритель на уровень груди и посмотрел в распечатку на планшете.

Слова начали падать в тишину площади, как тяжелые камни в глубокий колодец.

— Миллер.

Женщина справа от Линды издала сдавленный, булькающий звук и неровным шагом бросилась к своей машине.

— Гарсия. Стивенсон.

Двое мужчин сорвались с места одновременно, не говоря ни слова.

— Харрисон.

Звук собственной фамилии ударил Линду наотмашь, выбивая воздух из легких. Дыхание перехватило, грудная клетка отказалась расширяться. Мир сузился до этого короткого слова, произнесенного чужим, казенным голосом.

Тео резко выдохнул, словно получил удар под дых. Он подхватил Кая на руки, несмотря на то, что мальчик был уже слишком взрослым и тяжелым для этого, и резко повернулся к жене.

— В машину. Быстро.

Дорога до окружной больницы стерлась из памяти Линды. Она не помнила, как они бежали к оставленному на Оук-авеню старому универсалу, как Тео вел машину, как они бросили автомобиль прямо у стеклянных дверей отделения неотложной помощи.

Приемный покой встретил их ослепительно ярким светом люминесцентных. Здесь царил контролируемый, методичный хаос. Врачи в синих и зеленых хирургических костюмах быстро перемещались между каталками, медсестры выкрикивали показатели артериального давления, где-то в глубине коридора непрерывно пищал кардиомонитор.

Дежурная медсестра за стойкой регистрации, женщина с глубокими поперечными морщинами на лбу, посмотрела на подбежавших родителей уставшими, покрасневшими глазами.

— Фамилия? — коротко спросила она, занося пальцы над клавиатурой.

— Харрисон, — голос Тео сорвался на сухой хрип. — Наша дочь, Клэр Харрисон. Нам сказали на площади, что она здесь.

Пальцы женщины быстро застучали по клавишам. Она посмотрела на монитор, затем снова перевела взгляд на них. В ее глазах появилось что-то такое, от чего у Линды мгновенно похолодело в животе. Профессиональная отстраненность сменилась тяжелым, беспомощным сочувствием.

— Операционная номер три. Второй этаж. Там есть зона ожидания для родственников. Дежурный хирург выйдет к вам, как только сможет.

Они поднялись по лестнице на второй этаж. Коридор хирургического отделения был пуст и тих, разительно контрастируя с кровавой суетой внизу. Вдоль бледно-зеленых стен стояли ряды жестких пластиковых стульев, соединенных металлической балкой.

Линда опустилась на одно из сидений. Колени больше не держали ее вес. Кай сел рядом, плотно прижавшись к материнскому боку. Мальчик был совершенно измотан физически и эмоционально, его глаза покраснели, а веки тяжело опускались. Линда механически гладила его по взлохмаченным волосам, глядя прямо перед собой на массивные двустворчатые двери с красной надписью «ОПЕРАЦИОННАЯ. ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН».

Тео не мог заставить себя сесть. Он безостановочно ходил вдоль выкрашенной стены. Пять шагов до высокого окна, резкий разворот на каблуках, пять шагов до автомата с газировкой, снова разворот. Его рабочие ботинки ритмично поскрипывали по натертому мастикой линолеуму. Каждые несколько минут он поднимал правую руку и с силой тер заднюю поверхность шеи, словно пытался размять сведенную судорогой мышцу. Кожа там уже покраснела от постоянного, нервного трения.

Время потеряло всякий смысл. Настенные часы с круглым белым циферблатом отсчитывали секунды с громким, равномерным пластиковым щелканьем. Линда неотрывно смотрела на красную секундную стрелку, пытаясь загипнотизировать саму себя, отключить сознание, не думать о том, что именно происходит за этими закрытыми створками.

«Она сильная. Моя девочка сильная. Она справится».

Щелк. Щелк. Щелк.

Внезапно красная лампа над дверями операционной погасла.

Тео замер на месте, оборвав свой маршрут на середине шага. Линда перестала гладить Кая по голове, ее рука застыла в воздухе.

Створки медленно разошлись в стороны. В коридор вышел человек в помятом зеленом хирургическом костюме. На его груди и животе отчетливо виднелись темные, влажные пятна. Врач был немолод, с глубокими залысинами и сутулыми плечами, которые сейчас казались опущенными под невероятной, неподъемной тяжестью.

Он сделал несколько медленных шагов по коридору и остановился в трех метрах от них.

В больничной тишине было слышно только ровное гудение люминесцентных ламп на потолке.

Хирург поднял руки в прозрачных, испачканных перчатках и стянул с лица медицинскую маску, оставляя ее болтаться на завязках. Резинки оставили глубокие красные борозды на его щеках. Он не смотрел родителям в глаза. Его потухший взгляд был устремлен куда-то в район плинтуса, на серый стык линолеума между его собственными медицинскими сабо.

Этот жест — опущенные в пол глаза, медленное стягивание маски, тяжелый, прерывистый выдох — сказал Линде всё.

За секунду до того, как уставший врач открыл рот, мир Линды Харрисон дал трещину и беззвучно разлетелся на миллионы острых осколков. Надежда, которую она бережно несла от самой школы, вымаливала у Бога на площади перед церковью и за которую отчаянно цеплялась в этом стерильном коридоре, мгновенно обратилась в серый пепел.

Она всё поняла раньше, чем Тео успел сделать шаг навстречу хирургу. Раньше, чем Кай сонно поднял голову с ее плеча.

— Мистер и миссис Харрисон? — голос врача был тихим, почти надломленным. Он наконец поднял глаза, и в них стояла та самая окончательная, беспощадная пустота. — Мне очень жаль. Мы сделали всё, что было в наших силах. Команда боролась до последнего. Но пулевое ранение… оно задело жизненно важные органы и магистральные сосуды. Ранение было несовместимо с жизнью. Ваша дочь скончалась на операционном столе.

Слова повисли в холодном воздухе, навсегда смешиваясь с запахом больничной хлорки.

Тео издал звук, похожий на хрип раненого животного, звук, который Линда никогда раньше не слышал. Муж осел на пол прямо там, где стоял, закрыв лицо большими, дрожащими руками.

Линда продолжала сидеть на жестком пластиковом стуле. Она не кричала. Она не плакала. Ледяной вакуум, зародившийся на площади перед церковью, окончательно поглотил ее, выморозив все чувства, остановив время и оставив внутри только звенящую, оглушительную тишину.

Глава 3. Механика горя

Крышка пластикового контейнера поддалась с влажным, чавкающим звуком. Густой запах прокисшего сливочного соуса и чеснока ударил в нос, заставив Линду инстинктивно отшатнуться от кухонного стола. Внутри прямоугольной формы покоилась наполовину съеденная мясная лазанья — некогда заботливое подношение от кого-то из соседей.

Столешницы, широкий подоконник и даже часть кухонного островка были плотно заставлены подобной посудой. Кастрюли из нержавеющей стали, обернутые блестящей фольгой керамические тарелки, высокие стопки картонных коробок из местной пекарни. Весь Миллфилд, казалось, пытался выразить свое коллективное сочувствие через углеводы, густые подливы и запеченное мясо. Еда прибывала непрерывным потоком с того самого дня, как они вернулись из больницы без дочери.

Желтый бумажный стикер на крышке гласил: «С молитвами о вашей семье. Сара и Том из дома напротив».

Пальцы Линды методично соскребли испорченное блюдо в плотный черный пакет для мусора. Тяжелая, остывшая масса шлепнулась на дно с глухим стуком. Следующей на очереди стояла огромная стеклянная миска с картофельным салатом, края которого уже покрылись подсохшей желтоватой коркой.

С момента похорон прошло двое суток. Черное шерстяное платье висело в спальне, убранное в самый дальний угол шкафа, но атмосфера траурного зала намертво въелась в стены их дома. Воздух казался неестественно плотным, тяжелым, словно пропитанным невидимым формалином. Никто из них не мог заставить себя проглотить ни куска с того страшного вторника. Пища казалась пеплом на языке.

Тихие шаги по дубовому паркету прервали монотонный процесс утилизации.

В дверном проеме кухни возник Кай. На мальчике была надета растянутая серая футболка с логотипом бейсбольной команды, а ноги в толстых шерстяных носках казались тонкими. Ребенок смотрел на длинный ряд пустых контейнеров, ожидающих мытья в раковине, затем перевел взгляд на мать.

— Ты все выбрасываешь, — констатировал он надтреснутым, лишенным детских интонаций голосом.

— Оно испортилось, милый. — Линда бросила влажную губку на край металлической мойки и вытерла руки вафельным полотенцем. — Мы физически не успеваем столько съесть. Ни одна семья бы не успела.

Сын сделал несколько неуверенных шагов вперед и остановился у края кухонного островка. Его пальцы начали нервно теребить выступающий край деревянной столешницы. Под глазами мальчика залегли глубокие, болезненные тени — очевидный след постоянного внутреннего напряжения.

— Папа запер ее дверь, — произнес Кай.

Фраза прозвучала абсолютно ровно, но в этой ровности скрывалась натянутая до предела струна. Комната Клэр находилась на втором этаже, прямо напротив детской Кая.

Внутри Линды что-то мучительно сжалось.

— Папа сделал это, потому что нам всем сейчас очень больно туда смотреть, — она опустилась на колени прямо на жесткий кафельный пол, чтобы оказаться на одном уровне с сыном. — Там лежат ее вещи. Книги, которые она не дочитала. Это слишком тяжело видеть каждый день.

— А где она сейчас? На самом деле? — Кай не отводил взгляда. Его темные глаза требовали честного ответа, без сказок про пушистые облака и поющих ангелов, которыми его настойчиво пичкали дальние родственники на кладбище. — Мистер Хендерсон сказал, что она улетела на небеса. Бабушка говорила, что она просто уснула вечным сном. Но я же видел тот длинный ящик. Его опустили глубоко в землю и засыпали землей.

Слова давались Линде с невероятным трудом. Горло перехватило жестким спазмом, но она заставила себя сделать медленный вдох, подавляя подкатывающую истерику.

— То, что мы опустили в землю… это только тело, Кай. Как пустая оболочка, которая ей больше не нужна.

— Как высохший кокон от гусеницы?

— Да. Именно так. — Женщина протянула руки и притянула мальчика к себе. Его худенькие плечи на секунду напряглись, но затем он бессильно уткнулся лбом в ее ключицу. — Нашей Клэр больше нет в этом мире. Она никогда не вернется в свою комнату. Она не сядет с нами завтракать за этот стол. Но она навсегда осталась в нашей памяти и в наших сердцах.

— Мне страшно засыпать одному, — прошептал Кай ей в шею, цепляясь тонкими пальцами за ткань ее домашней кофты. — Каждый раз, когда я закрываю глаза, я снова слышу те громкие хлопки в коридоре. И крики девочек.

— Я знаю, сынок.

Линда крепко обняла единственного оставшегося у нее ребенка, чувствуя быстрое, неровное биение его маленького сердца. Ради этого ритмичного стука ей нужно было продолжать дышать. Ради него она обязана была удержать этот рассыпающийся на куски дом от окончательного краха.

Ночи приносили в жилище Харрисонов совершенно иную реальность.

Около двух часов пополуночи Линда лежала в холодной постели, бездумно глядя в темный потолок спальни. Половина матраса со стороны Тео была абсолютно пуста. Одеяло там даже не смялось.

Снизу, со стороны пристроенного к дому кирпичного гаража, донесся глухой, тяжелый удар. Затем еще один, более резкий.

Раньше это просторное помещение служило мужу любимой мастерской. Тео обожал восстанавливать старую, списанную в утиль технику. Он мог долгими часами сидеть под светом круглой настольной лампы с паяльником в руках, бережно возвращая к жизни винтажные радиоприемники или сломанные кассетные плееры. Это кропотливое занятие требовало невероятного терпения, ювелирной точности и глубокого внутреннего спокойствия.

Раздался пронзительный звон бьющегося стекла, за которым последовал отвратительный скрежет металла по бетонному полу.

Линда сбросила теплое одеяло и босиком вышла в темный коридор. Деревянные половицы неприятно холодили ступни. Спустившись по лестнице на первый этаж, она подошла к плотной двери, ведущей в гараж, и прижалась к ней ухом.

За тонкой преградой тяжело, с хриплым присвистом дышал человек. Снова раздался удар — на этот раз чем-то массивным, похожим на кувалду или большой гаечный ключ, по железной поверхности верстака. Сила удара оказалась такой, что дверное полотно слегка завибрировало, отдавшись дрожью в щеку Линды.

Муж больше не чинил сломанные вещи. Он методично их уничтожал.

Ладонь женщины легла на холодную латунную ручку, но так и не повернула ее. Вторгаться в это пространство сейчас казалось физически опасным. Невыносимое горе Тео искало выход, трансформируясь в чистую кинетическую энергию слепого разрушения. Если она откроет дверь, то рискует оказаться на пути этого сметающего всё потока. Линда медленно убрала руку от металла и вернулась в пустую, выстуженную спальню, оставив мужа наедине с его грохочущими демонами.

Утро среды выдалось на редкость пасмурным. Низкое серое небо плотно затянуло горизонт, не пропуская ни единого луча солнца в окна кухни.

Тео сидел за обеденным столом, обхватив обеими руками большую кружку с давно остывшим черным кофе. Его внешний вид вызывал тревогу. Привычная аккуратная щетина превратилась в жесткую, неопрятную бороду с проседью. Под ввалившимися глазами налились темные, почти лиловые мешки. Костяшки на правой руке были сбиты в кровь и небрежно замотаны синей изолентой — единственным перевязочным материалом, который нашелся среди инструментов в гараже.

Линда молча поставила перед ним тарелку с яичницей и поджаренным тостом.

— Тебе нужно попытаться поесть.

Мужчина даже не опустил взгляд на еду. Его внимание было приковано к естественному узору на деревянной столешнице, словно он пытался прожечь в древесине сквозную дыру.

— Они сейчас сидят в своем доме, — хрипло произнес Тео. Голос звучал так, будто он сорвал связки долгим криком. — Сидят в тепле. Наверняка тоже пьют утренний кофе. И спокойно дышат воздухом.

Линда замерла у плиты с кофейником в руках.

— Кто?

— Родители этого ублюдка. — Лицо Тео внезапно исказилось, мышцы челюсти напряглись до предела, превратив профиль в рубленую маску ярости. — Семья стрелка. Я вчера полночи читал новости в интернете. У них благоустроенный дом на хорошей улице. Ухоженный газон. Собака во дворе.

— Тео, пожалуйста, не надо… — Линда поспешно поставила кофейник на конфорку. Любые разговоры о человеке, нажавшем на курок, мгновенно вызывали у нее приступы тошноты.

— Нет, ты послушай меня! — Он резко ударил здоровой ладонью по столу, заставив фарфоровую тарелку жалобно подпрыгнуть. Темная жидкость выплеснулась из кружки, оставляя грязное пятно на скатерти. — Они вырастили настоящего урода. Сами взрастили, под собственной крышей. Кормили его каждый день, покупали ему одежду, оплачивали счета за интернет. Они просто не могли не видеть, что за тварь растет в соседней комнате!

Его дыхание заметно участилось, широкая грудная клетка тяжело вздымалась под мятой фланелевой рубашкой.

— Такие люди, они соучастники. Точно такие же убийцы, как их свихнувшийся выродок. Разница лишь в том, что они сами не нажимали на курок в классе истории.

Всегда миролюбивый, мягкий человек, который аккуратно выхаживал найденных на улице птиц со сломанными крыльями и никогда не повышал голос на детей, сейчас источал концентрированную злобу.

— Их нужно просто отстреливать, — процедил Тео сквозь плотно сжатые зубы. Его перебинтованные пальцы с хрустом сжались в кулак. — Ставить к бетонной стенке и пускать пулю в лоб. Пока они не наплодили новых убийц. Это единственный надежный способ очистить землю от подобной мрази.

Ужас сковал горло Линды. Проблема заключалась не в самих радикальных словах — в социальных сетях сейчас тысячи людей писали подобные чудовищные вещи в комментариях. Ужасало то, с какой непоколебимой убежденностью это произносил отец ее детей.

Она открыла рот, чтобы резко возразить, но краем глаза уловила движение в полумраке.

В коридоре, у приоткрытой двери, ведущей из гостиной, неподвижно стоял Кай. Мальчик судорожно прижимал к груди старого плюшевого медведя. Его глаза были неестественно широко распахнуты, а губы превратились в тонкую белую линию. Ребенок слышал каждое произнесенное слово. Каждую пропитанную жгучей ненавистью фразу своего отца.

— Замолчи, — жестко, как удар хлыста, бросила Линда.

Тео растерянно моргнул, словно выныривая из глубокого транса, и непонимающе уставился на жену.

— Что?

— Я сказала, замолчи немедленно. — Женщина вытянула дрожащую руку, указывая в сторону темного коридора. — Просто посмотри туда.

Мужчина медленно повернул голову. Увидев застывшего сына, он стремительно побледнел. Слепая ярость на его лице мгновенно сменилась полным непониманием, а затем — глубоким, разрушительным стыдом. Тео низко опустил голову и закрыл лицо искалеченными ладонями.

Кай попятился назад, развернулся и бесшумно скрылся в глубине дома.

— Господи… — глухо простонал Тео сквозь сцепленные пальцы. — Что я вообще несу? Что я делаю?

— Ты смертельно пугаешь его, — чеканя каждый слог, ответила Линда. — Ты пугаешь нас обоих.

Спустя двадцать минут Линда заперлась изнутри в ванной комнате на втором этаже.

Резкий свет встроенных потолочных ламп больно ударил по уставшим глазам. Она повернула хромированный кран, подставила сложенные лодочкой ладони под тугую струю ледяной воды и с силой плеснула ею в лицо. Холодные капли потекли по щекам, смешиваясь с так и не выплаканными до конца слезами.

Женщина тяжело оперлась обеими руками о края раковины и подняла прямой взгляд на большое зеркало.

Оттуда на нее смотрело совершенно чужое, постаревшее лицо. Заострившиеся, обтянутые бледной кожей скулы, потухшие глаза с красными прожилками, глубокие скорбные складки у уголков губ. Непереносимое горе вытягивало из нее саму жизнь по капле, превращая в высохшую, пустую оболочку.

Но самое страшное скрывалось не в изменившейся внешности.