Парадокс истории. Как любовь к рассказыванию строит общество и разрушает его

Кроме того, как показывает эксперимент с электрошоком, большинство из нас не очень-то любят свою собственную бесконечно разговорчивую компанию. Чрезмерная болтливость может быть нашим постоянным спутником, но также и нашим мучителем. Исследования показывают, что, когда голос звучит у нас в голове, мы не так счастливы, как в те благословенные моменты, когда можем наконец заставить его замолчать – даже если для этого приходится отключать голос небольшими электрическими разрядами[55].

Блуждание ума, конечно, не так уж плохо[56]. Но когда мы стремимся получить удовольствие, мы в основном гонимся за переживаниями, которые помогут нам заткнуть наш внутренний голос, нашу Великую болтливость. Состояния удовольствия для нас практически синонимичны временному затыканию рта неиссякаемо придирчивому внутреннему монологу. То, к чему мы стремимся, чтобы уменьшить психическую боль и усилить удовольствие – секс, фильмы, увлекательные беседы, спорт, наркотики в рекреационных целях, видеоигры, медитация осознанности, залипание в TikTok и состояния потока любого рода (ощущение того, что мы «в ресурсе») – во многом потому, что они обеспечивают временный отпуск из тюремной камеры наших собственных черепов, где мы пожизненно заперты с человеком, который попросту Никогда. Не. Заткнется.

Таким образом, истории действительно являются своего рода спасением. Но они помогают убежать не только от наших личных проблем или проблем окружающего мира. Все гораздо глубже. Они позволяют убежать от самих себя. Повествовательный перенос ценится не только за то, куда он нас доставляет, но и за то, откуда он нас забирает: из нашей собственной скучной компании. Дар рассказчиков, как заметила Вирджиния Вулф, заключается в «полном избавлении от эго»[57]. Когда мы увлечены хорошей историей – когда смотрим любимое телешоу или читаем триллер, от которого не можем оторваться, – наш гиперактивный разум наконец-то успокаивается и сосредотачивает внимание, часто на несколько часов. Медитирующим требуются годы целенаправленных тренировок, чтобы хотя бы приблизиться к тому уровню осознанного присутствия, которого мы все естественным образом достигаем, просто слушая Radiolab.

Конечно, повествование не считается наркотиком, если вы узко определяете наркотики как химические вещества. Но истории – это все равно то, что мы «принимаем», чтобы в буквальном смысле изменить химический состав нашего мозга[58]. Как и другие наркотики, мы используем истории, чтобы облегчить нашу боль, одиночество и тяжелую работу. И точно так же, как другие наркотики, рассказ погружает нас в измененное состояние сознания, которое можно сравнить с гипнотическим трансом или даже псилоцибиновым[59] трипом. Когда мы переносимся в галлюцинаторное царство истории, наши умы опустошаются, наши бесконечно бурлящие потоки сознания замирают, а время летит незаметно. Когда «активные ингредиенты» истории[60] – сюжет, тема, персонаж, стиль и так далее – умело подобраны, мы погружаемся в состояния повышенной восприимчивости мозга, которые передают нас во власть рассказчика.

Это прекрасно. Все положительные эффекты историй проистекают из психоактивных свойств этого наркотика – из того влияния, которое он порождает.

Это пугающе. Все негативные эффекты также проистекает из влияния, которое оказывает этот наркотик[61].

Глава 2

Темные искусства[62] сторителлинга

На рассвете Платон стоял на Акрополе, и за спиной его высился Парфенон.

Далеко внизу виднелись развалины городских стен. Он созерцал поля и гавани, где бушевали сражения, и деревни, разоренные спартанцами. Он все еще мог разглядеть обугленные шрамы на земле, там, где в его далеком детстве сжигали тысячи трупов умерших от чумы.

Он родился в эпоху кровопролития. В эпоху болезни, пронесшейся по Афинам, подобно войску, и унесшей жизнь каждого третьего жителя. В эпоху тридцатилетней войны со Спартой – тридцатилетней войны, в которой не было ни порядочности, ни сдержанности.

Платон рассеянно провел пальцем по шраму, прорезавшему его бороду и спускавшемуся по шее. Ему довелось столкнуться с ужасом спартанских фаланг и выжить. Но справится ли он в этот раз? Переживет ли это безумное насилие со стороны собственного народа?

Афины пали, утратили статус империи, и спартанцы вошли в город в развевающихся красных плащах. Каждый афинский мужчина боялся меча, каждая женщина – рабства и надругательства. Однако спартанцы лишь поставили у власти богатых предателей, которые поддерживали Спарту и все ее обычаи.

И затем настало время, когда брат убивал брата, а сын – отца. Спартанские марионетки стали известны как Тридцать тиранов. Они терроризировали город. Они убивали и выселяли тысячи людей, пока народ не поднялся и не изгнал спартанцев. Но ослепленные яростью жители казнили не только тиранов, но и просто глупцов, которые были излишне вольны в высказываниях или носили прически на спартанский манер.

Народ ополчился даже против Сократа, учителя Платона. На суде его назвали угрозой для общества – развратителем молодежи. Раздавались отдельные выкрики о беспочвенности этих обвинений. Но Платон знал правду. Этот пожилой философ – с его босыми ногами и напускной скромностью, с его грязными туниками и вечно нечесаными волосами, с его тонкими руками и животом, раздутым от выпитого вина, – был самым опасным человеком на земле.

Платон взглянул на солнце, стоявшее на высоте одного пальца от кромки моря. Старик в этот миг, должно быть, сидел в своей келье и заваривал чай из болиголова. Болиголов был лучше казни распятием, но смерть от него была отнюдь не легкой. И не быстрой. Последние часы своей жизни старику предстояло провести в мучительных стенаниях и рвоте, а затем в судорогах и хрипах, когда стенки его трахеи сомкнутся от отека.

Платон устремил взгляд на море, проклиная драматурга Аристофана. Его комедия о Сократе «Облака» отравила сердца людей, затуманила их разум – убедила всех, что старик был мастером коварной софистики, а не истинной философии. Платон усмехнулся и покачал головой, вспомнив, как сильно его седой учитель любил эту пьесу. Всякий раз, когда ее ставили во время какого-нибудь празднества, Сократ проталкивался к передним рядам со словами: «Простите, позвольте». Он с восторгом смотрел, как актер в грязных лохмотьях и потрепанном парике бегал по сцене, размахивая руками и болтая чепуху. Сократ хохотал до судорог в животе.

Платон расправил широкие плечи и направился вниз по крутой тропе, ведущей из города, готовый сбить с ног любого, кто встанет у него на пути. Даже сейчас у его дома могла собираться толпа в надежде без сопротивления вытащить его из постели. Он поспешил в Мегару, куда уже бежали многие последователи Сократа, чтобы переждать опасность.

Город остался позади, и в голове Платона вертелся один вопрос, подобно глине на гончарном круге в руках мастера. Он предвидел будущее. Греки продолжат воевать между собой, неистово разбивая друг другу носы и вспарывая животы. Это будет продолжаться до тех пор, пока не иссякнут до капли их силы и не исчерпаются все возможности. И когда они ослабнут окончательно, на полуостров придет чья-нибудь армия, и превратит их всех в трупы или в рабов.

Неужели нельзя найти способ жить в мире и здравомыслии, вместо того чтобы тонуть в убийствах и безумии? Такой способ, чтобы сначала стереть с доски все старое и неверное, а затем начертить план Каллиполиса – прекрасного города, построенного на логике.

Быть может, подумал он, первым делом нужно найти Аристофана и подать ему чашку чая с болиголовом. Платон печально покачал головой, отвергая эту мысль. Старик так любил рассказчиков – и так боялся их. Однажды он сказал Платону, что каждый человек – это печальная смесь всех историй, которые ему довелось услышать, – всей лжи, передаваемой из поколения в поколение бабушками и священниками, поэтами и тиранами. «Неважно, кто восседает на троне в городе, – говорил учитель, – на самом деле миром правят рассказчики». Платон ускорил шаг. Он понял, что для создания идеального города недостаточно объявить войну таким людям, как Аристофан. Чтобы создать идеальный город, нужно объявить войну всем поэтам, сказителям, сказочникам – самому явлению рассказа.

В возрасте около пятидесяти лет, спустя долгие годы после возвращения в Афины и создания в своей Академии первого прототипа современного университета, Платон закончил свой величайший и наиболее влиятельный труд – «Государство»[63]. Это было практическое руководство по созданию утопии, основанной не на суевериях, пересказываемых сказочниками, а на чистейшей логике правителей-философов. По общему мнению, это самое жестокое оскорбление в адрес искусства повествования, когда-либо созданное великим мыслителем.

Первый шаг к утопии: изгнать всех поэтов до последнего.

«Нет ничего менее невинного, чем рассказ»

Когда современный человек впервые слышит о страхе Платона перед поэтами – столь сильном, что тот хотел изгнать их из общества – его первой реакцией обычно бывает удивление: «Что?!» Ведь большинству из нас сложно представить себе нечто более слабое и малозначительное, чем стихотворение. Итак, первое, что нужно прояснить: когда Платон говорит о «поэтах», он имеет в виду создателей художественной литературы любого рода. В эпоху Платона большинство историй, будь то театральные постановки или литературные произведения, рассказывались в стихах. И тогда, как и сейчас, рассказчики вплетали в свои истории острые социальные и политические идеи.

Будучи ультрарационалистом, страстно мечтавшим об утопии, управляемой правителями-философами, Платон называл рассказчиков профессиональными лжецами, опьяняющими политическое сообщество эмоциями. Толпы жадно поглощали сочные истории, полные разврата и насилия, смеха и слез, и вместе с тем впитывали аморальные и опасные идеи. При всех достоинствах его аргументов, Платон, в своей порой аспергеровской манере, недооценивал влияние сказаний на человеческий род. Инстинкт рассказчика глубоко укоренился в нашем мозгу. Единственный способ «избавиться» от него – воспользоваться пилой и скальпелем для трепанации.

Но не стоит позволять очевидной ошибочности подхода Платона отвлечь нас от реальной проблемы, которую он описывает. Когда дело касается историй, мы обнаруживаем удивительную слепоту. Мы считаем их слабыми, когда они сильны. Мы считаем их легкомысленными, когда они чертовски серьезны. Мы считаем их невинными, когда, по словам профессора нарратологии Тома ван Лаера и его коллег, «нет ничего менее невинного, чем рассказ»[64]. Платон отнюдь не филистер. Он не лишен способности наслаждаться рассказами и не отрицает их многочисленные благотворные свойства. Он просто задает вопрос, который сегодня звучит столь же радикально, как и двадцать четыре века назад: не может ли быть так, что даже величайшие образцы повествовательного искусства – от гомеровских эпосов до великих театральных пьес и основополагающих религиозных мифов – приносят больше вреда, чем пользы?

Книга «Государство» Платона вызывала то любовь, то ненависть на протяжении всей истории, но ее идеи так и не были восприняты всерьез: в основе самых сложных проблем человечества лежат иллюзии, навязанные нам рассказчиками. Ближе всего к одобрению Платона подходят современные ученые, уверяющие нас, что такой умный человек не мог действительно верить в нечто столь глупое.

Мое мнение таково: платоновские методы решения проблемы повествования (изгнание было лишь одним из вариантов, которые он попробовал) – один хуже другого. Но он был еще более прав в отношении этой проблемы, чем сам полагал. Во-первых, Платон писал только о художественной литературе – о взрывной силе поэзии, драмы и мифа. Но теперь уже очевидно, что власть повествования гораздо шире, чем просто истории о вымышленных персонажах, вовлеченных в придуманные приключения. Повествование – это просто особенно увлекательный способ структурирования информации, независимо от того, является ли эта информация фактической (как в документальном фильме или исторической хронике), исключительно вымышленной (как в сюжете видеоигры) или чем-то средним (как в метанарративе, таком как марксизм).

И сейчас влияние историй на жизнь человека постоянно растет. Мы – вид с безграничным аппетитом к историям, а технологии устранили все барьеры, ограничивающие количество историй, которые мы можем создавать и потреблять. Наряду с технологическим прорывом в области повествования произошло параллельное расширение научного понимания того, как истории влияют на наш разум. Основные игроки в нашем мире усвоили эту науку и применяют ее на практике.

Например, весь крупный бизнес использует повествование или сторителлинг как инструмент убеждения, а великие силы мира применяют истории все более коварными и эффективными способами[65]. Поскольку технологии сделали традиционную войну столь затратной с точки зрения материальных и человеческих ресурсов, поле боя смещается из реального мира в сферу человеческого воображения[66]. Китайские военные стратеги понимают, что доминирование на поле боя в Историландии является важным инструментом достижения целей войны – просто другими средствами[67]. Текущая кампания России по оказанию влияния войдет в историю как первое использование оружия Судного дня в войне нарративов. А Пентагон финансирует фундаментальные исследования в области сюжетов с целью создания нарративных «Звезд смерти», которые могут сделать старые методы пропаганды столь же примитивными, как кремневые мушкеты.

Истории всегда имели огромную силу. Они всегда были опасны. Но из-за их видимой пользы и того удовольствия, что они дают, наши технологии сделали их более вездесущими, более мощными и более опасными, чем Платон мог себе представить.

Тайные манипуляции

В своей книге «Тайные манипуляторы» («The Hidden Persuaders»), изданной в 1957 году, социальный критик Вэнс Паккард утверждал, что элита рекламщиков и политических деятелей объединилась с не менее элитными командами социологов и психотерапевтов. Вместе они находят скрытые ключи к бессознательной мотивации. Те, кто обладает этими ключами, могут обойтись без трудоемких процессов убеждения и укоренить подсознательные желания глубоко в бессознательном.

Сенсационное заявление Паккарда о массовом заговоре с целью контроля над сознанием было продано миллионными тиражами. Отчасти это произошло благодаря похожему на книжного червя очкарику, исследователю рынка по имени Джеймс Викари[68]. Вскоре после появления «Тайных манипуляторов» на полках книжных магазинов сорокадвухлетний Викари нашел способ спасти свою терпящую убытки маркетинговую консалтинговую компанию. Он прославился тем, что принес в кинотеатр Нью-Джерси специальный проектор, называемый тахистоскопом. Пока зрители наслаждались фильмом «Пикник» с Уильямом Холденом, Викари проецировал на экран секретный текст, но проекция была слишком быстрой, чтобы сознание могло уловить ее.

Одно сообщение гласило: «Ешь попкорн». Другое: «Пей колу». По сравнению с контрольной группой, по данным Викари, 45 699 зрителей, подвергшихся воздействию подсознательных сообщений, купили на 18,1 % больше кока-колы и на 57,5 % больше попкорна. Викари нашел святой Грааль пропагандистов: внедрить желание так глубоко в мозг, что оно кажется самогенерируемым, то есть возникшим самостоятельно, без внешнего воздействия.

В 1957 году Вэнс Паккард и Джеймс Викари независимо друг от друга объявили, что великолепный человеческий разум имеет элементарную уязвимость в своей конструкции. Вооружившись необходимыми знаниями (передовыми достижениями поведенческой науки) и современными технологиями (средствами массовой информации, тахистоскопами, аэрографами), можно массово контролировать человеческие умы[69]. Когда Джеймс Викари объявил о своем эксперименте по «невидимой рекламе», общественность немедленно высказала резкое осуждение. Метод Викари казался предвестником оруэлловского мира, в котором сама возможность свободного мышления оказалась под угрозой. «Это, пожалуй, самое ужасающее посягательство на человеческий мозг и нервную систему, когда-либо придуманное цивилизованным человеком»[70], – гневно писала газета Washington Post. В другом источнике эта техника получила название «изнасилование разума»[71].

Но наука, продвигаемая в книге «Тайные манипуляторы», не имела к реальной науке никакого отношения. Вся концепция подсознательных сообщений была построена на туманных (и бредовых) основах фрейдизма 1950-х годов. Ученые, корпоративные исследователи и сотрудники ЦРУ десятилетиями пытались добиться от подсознательных сообщений хоть сколько-нибудь ощутимой эффективности. В процессе многочисленных исследований им это так и не удалось[72].

А что же насчет знаменитого доказательства концепции Джеймса Викари? Менее известен тот факт, что позже он сам признался в том, что сфабриковал свои данные в качестве рекламного хода. Другими словами, метод Викари по спасению своей терпящей крах фирмы был простым мошенничеством. Согласно легенде Мэдисон-авеню, это мошенничество принесло миллионы долларов в виде контрактов.

В «Тайных манипуляторах» было предсказано возникновение нового прекрасного мира, в котором рекламщики и чиновники будут формировать нас, как скульпторы, но так тонко, что мы никогда не почувствуем их долота. Но на самом деле существует научно подтвержденный метод, позволяющий оглушить стражей сознательного разума и проникнуть с идеями и желаниями прямо в подсознание. По иронии судьбы Джеймс Викари почти случайно наткнулся на него.

Вполне возможно – и даже вероятно – что Викари никогда не был в том кинотеатре в Нью-Джерси и никогда не накладывал никаких посланий на обнаженную мускулистую грудь Уильяма Холдена (управляющий кинотеатром отрицал, что подобное когда-либо происходило). Но пока зрители любовались красавчиком-Холденом на экране, в их головы незаметно проникали идеи и ценности. Метод передачи информации оказался столь же древним, как и само человечество, пусть современная наука подтвердила его силу лишь сейчас. Этот метод подсознательного воздействия носит скромное название «сторителлинг».

К 1990-м годам две трети американцев считали, что подсознательная реклама повсеместна и чертовски эффективна[73]. На самом деле это было не так. Но хотя рекламщики и не стали широко использовать подсознательные сообщения, они никогда не отказывались от своей мечты о скрытом воздействии.

За последнее десятилетие «сторителлинг» по популярности, вероятно, превзошел даже такие модные термины в мире бизнеса, как «подрывные» и «инновации». Сформировалась реальная и, по-видимому, постоянная культура бизнес-сторителлинга: New York Times расхваливает «почти непреодолимую силу» историй[74], программы MBA включают сторителлинг в свои учебные планы, компании нанимают директоров по сторителлингу, а гуру маркетинга Сет Годин жирным шрифтом подчеркивает: «Либо вы будете рассказывать истории, которые обретут популярность, либо вы станете неактуальными»[75]. Бизнес-сторителлеры ценят истории за их способность доставлять радость, передавать ценности и устанавливать связи, но также и за то, что они могут действовать как троянский конь, проникая с сообщениями в защищенную цитадель человеческого разума[76]. Представление об историях как инструментах контроля над сознанием может показаться мрачным или сенсационным. Но это не так. Вернемся к портрету нашего койсанского рассказчика в главе 1. Он вскидывает руки подобно дирижеру, и управляет всеми образами в головах своих слушателей, чувствами в их сердцах. Он приводит свой народ в эмоциональную гармонию друг с другом, гормональную гармонию и нейрологический ритм – все это мы сегодня могли бы проверить в специализированной лаборатории[77]. Для койсанского старейшины или любого другого рассказчика главное – это контроль над сознанием. Сильные рассказчики проникают в наши головы и временно берут под свой контроль наши эмоции и мысли, диктуя образы, которые появляются в нашем сознании, и чувства, которые нас захлестывают. И они нередко делают это с явным намерением оказать краткосрочное или долгосрочное влияние.

Это вовсе не означает, что все рассказчики непременно замышляют что-то зловещее. Это также не означает, что их следует обвинять. В человеческой коммуникации нет места невинности. Люди по своей природе являются чрезвычайно социальными приматами, которые всегда стремятся занять определенное положение в иерархии. В борьбе за влияние каждый ищет преимущество. Так что да, рассказчики манипулируют. Но таким же образом поступают и все остальные. Аргументы, основанные на разуме, например, часто строятся с невероятной хитростью, с привлечением всего арсенала риторики – это общее название, которое мы дали системам лингвистического и логического джиу-джитсу, разработанным не столько для того, чтобы докопаться до правды, сколько для того, чтобы добиться влияния.

Причина, по которой нам следует обращать больше внимания на сторителлинг, чем на другие инструменты влияния, заключается не в том, что рассказчики менее нравственны, а в том, что они, как правило, более влиятельны. Рассказчики обладают рядом научно подтвержденных преимуществ перед другими типами коммуникаторов. Во-первых, и это самое главное, в отличие от некоторых других форм коммуникации, мы любим истории и людей, которые их рассказывают. Во-вторых, истории запоминаются (мы обрабатываем повествования гораздо быстрее, чем другие формы коммуникации, и намного лучше запоминаем информацию)[78]. В-третьих, истории приковывают внимание как ничто другое (подумайте, как редко ваш ум отвлекается во время просмотра любимого телешоу или чтения романа, от которого невозможно оторваться). В-четвертых, хорошие истории требуют пересказа (вспомните, как трудно удержаться от распространения сверхсекретной сплетни или от выдачи спойлера), а это означает, что сообщения в историях распространяются вирусным образом через социальные сети[79]. И все эти положительные моменты обусловлены пятым и самым важным преимуществом историй по сравнению с другими формами коммуникации: они вызывают сильные эмоции.

Платон считал, что человеческий разум состоит из трех основных центров. В здоровом уме сфера чистой логики – Платон называл ее «логистикон» – господствовала над низшими центрами эмоций и влечений. В нездоровом уме эмоции и желания «затапливают» логистикон и отключают рациональность.

Платон был враждебно настроен к повествованию, поскольку истории направлены на то, чтобы вызвать сильную эмоциональную реакцию. Истории нужны для того, чтобы заставить нас чувствовать. Просматривая афишу нашего местного кинотеатра, мы принимаем решение не только на основании того, нравится ли нам звезда и хорошие ли отзывы. Мы также выбираем из меню эмоций. Если нам хочется веселья, мы смотрим комедию. Желаем острых ощущений – выбираем фильм ужасов. Если нам нужно испытать праведный гнев – смотрим триллер о мести. Иногда нам даже нравится грустить, и тогда мы предпочитаем слезливую мелодраму.

Многие писатели отмечают, что рассказчики должны создавать иллюзию реальности. Но они также отмечают, что эта иллюзия является в высшей степени искусственной. Типичные истории не похожи на реальную жизнь. Они похожи на реальную жизнь, «из которой вырезаны скучные эпизоды», по выражению Альфреда Хичкока[80]. Иными словами, они похожи на реальную жизнь без пресных моментов.

Истории нужны для того, чтобы вызвать у нас чувства. Но для чего нужны чувства? Когда мы говорим, что нас «тронуло» эмоциональное переживание, это не метафора. Английское слово «emotion» (эмоция) происходит от латинского «emovere» – «двигать» («to move»). Именно поэтому так много слов в английском языке, связанных с движением – «motorcycle» (мотоцикл), «motivate» (мотивировать), «locomotive» (локомотив), «promotion» (повышение), «demotion» (понижение) и само слово «motion» (движение) – имеют латинский корень «mot». Испытывать сильные эмоции – значит приходить в движение. Страх вынуждает бежать или прятаться. Ярость заставляет сражаться. Сожаление побуждает нас приносить извинения и исправлять свои поступки. Любовь вызывает желание защищать и заботиться.

Истории – это эмоции, а эмоции, как оказывается, являются для человека ключевым элементом в процессе принятия решений[81]. Рациональные аргументы хороши в основном для проповеди новообращенным или незаинтересованным. Но они теряют свою силу, когда мы в них больше всего нуждаемся. Попытки отговорить людей от их эмоциональных укоренений могут быть даже хуже, чем просто бесполезными. Пытаясь переубедить кого-то в его глубоко укоренившихся взглядах, мы можем вызвать так называемый эффект обратного действия, который лишь усиливает сопротивление[82].

В процессе убеждения обычно используются два когнитивных канала: рациональный и драматический. Коммуникаторы могут прибегать к рационализации, приводя аргументы, подкрепленные доказательствами, или к драматизации, применяя истории. Истории не всегда уместны. Бывают ситуации, когда людям нужна эффективная передача неформатированной информации, и начало рассказа раздражает вместо того, чтобы увлечь. Но, согласно результатам исследований, проведенных представителями разных наук, когда речь заходит об убеждении кого-либо в чем-либо, драматизация обычно побеждает рационализацию[83]. Другими словами, зачастую бывает недостаточно просто донести смысл до аудитории. Иногда нам приходится прибегать к истории, чтобы заставить публику почувствовать смысл во исполнение нашего замысла. И хорошо, если это добрый замысел, но чаще он бывает злым.