Парадокс истории. Как любовь к рассказыванию строит общество и разрушает его

Движущую силу историй можно представить себе как наиболее близкий реальный эквивалент Силы из «Звездных войн». Как и та Сила, история – это всепроникающее поле темной и светлой энергии, влияющее на все наши действия. На радио, в новостях, на телевидении, в подкастах, в социальных сетях, в рекламе и в личных беседах мы постоянно плывем по бурному морю нарративов, где соперничающие истории борются друг с другом и подталкивают нас туда-сюда.

Конечно же, Сила в «Звездных войнах» – это чисто вымышленное понятие, находящееся в центре вымышленной религии, находящейся в центре вымышленной вселенной. Но сила историй реальна. Это природное явление, которому можно дать точное определение и изучить с научной точки зрения, как и любую другую природную силу от электромагнетизма до землетрясений. Фактически, за последние несколько десятилетий возникла подлинная наука о сторителлинге, бросающая вызов древнему суеверию о том, что в нарративах есть что-то жуткое – что-то, что делает их научно обоснованными. В наши дни широкий консорциум исследователей, включая психологов, специалистов по коммуникациям, нейробиологов и литературоведов, использует научный метод для изучения «мозга под влиянием нарратива». Результаты откровенно неутешительные. Они показывают, что мастер сторителлинга ничем не отличается от мастера Силы в «Звездных войнах». Рассказчики применяют заклинания, которые позволяют им проникнуть в наш мозг, где они могут повлиять на то, что мы чувствуем, что в свою очередь влияет на ход наших мыслей – а это уже влияет на то, как мы тратим деньги, голосуем или куда направляем наше внимание.

Это чудесно, если кто-то наподобие истинного джедая использует потенциал истории во имя добра. Но темные силы с той же легкостью могут направить этот потенциал во зло. Подобно дуализму Силы в «Звездных войнах», наука о сторителлинге показывает, что само повествование не доброе и не злое, но его силу можно в равной степени использовать как во благо, так во зло. Все то, что может сделать повествование полезным, может сделать его и опасным.

Итак, как я и говорил инструкторам по технике ядерной безопасности, нарратив – это ценный инструмент для обучения и изучения. Но это также идеальный инструмент для манипуляции и внушения.

Да, нарративы – наши основные инструменты для понимания мира. Но они также являются нашими главными инструментами для создания опасной чуши.

Да, истории обычно имеют моральные аспекты, которые подкрепляют социально одобряемое поведение. Но в своей неустанной поддержке идеи злодейств и справедливого возмездия они резонируют и усиливают наши инстинкты жестокого возмездия и морального ханжества.

Да, эмпатичное повествование – это один из лучших инструментов для преодоления предрассудков. Но именно оно формирует эти предрассудки, кодирует их и передает из поколения в поколение.

Да, существует бессчетное множество примеров, когда истории помогали обществам обрести свои идеалы. Но во все времена эти же самые истории вызывали и худших демонов.

Да, истории могут действовать как магниты, собирающие разношерстных человеческих существ в сплоченные племена. Но истории же разобщают разные племена – словно магниты, повернутые не той стороной.

По этим и другим причинам я считаю сторителлинг «необходимым ядом» человечества. Необходимый яд – это вещество, критически важное для выживания человечества, но при этом смертельно опасное. Взять, к примеру, кислород. Людям, как и всем дышащим существам, кислород необходим для выживания. Но кислород также является крайне летучим соединением (один ученый иронично называет его «ядом токсичной окружающей среды»)[15], и за всю нашу жизнь он наносит огромный кумулятивный вред нашему организму. Когда ваша машина подвергается окислению, она ржавеет и разрушается. Когда окисление поражает органические структуры человеческого тела, возникают разрывы цепей ДНК, уплотнение артерий, трещины в клеточных мембранах и, вероятно, это способствует возникновению около двухсот дегенеративных заболеваний. Повреждение организма, вызванное окислением (оксидативный стресс), также является одним из основных факторов общего процесса, который мы называем старением. Когда мы начинаем чувствовать себя «ржавыми» в среднем возрасте, мы не буквально корродируем, как металл, но, вероятно, ощущаем воздействие оксидативного стресса. Исследователи назвали это «кислородным парадоксом»: кислород необходим, но в итоге весьма вреден[16].

Эта книга – о парадоксе сторителлинга. Сторителлинг – это древнейшее человеческое проклятие и благословение одновременно. Это наша болезнь и исцеление. Наша погибель и наше спасение. Нарративы сформировали нас как вид. Наша способность к повествованию помогла мягкому, слабому, незначительному гоминиду завоевать господство над планетой[17]. Но сейчас мы проживаем Большой взрыв сторителлинга – вселенная нарративов стремительно расширяется во всех направлениях. Мы живем в эпоху социальных сетей, телевидения с новостями 24/7 и стремительно растущего общего объема потребления медиа. Внезапное исчезновение технологических барьеров в вопросе доступа к информации означает, что любой, кто хочет получить безграничную власть через коммуникацию, может это сделать. Мы можем мгновенно распространять печатный, визуальный и аудиоконтент через сеть с глобальным охватом – то, что еще пару десятилетий назад было неподвластно даже крупным медиакомпаниям. И в эту эпоху масштабных технологических и культурных потрясений нарратив грозит сбить нас с толку, загнать в иные реальности и разорвать наши общества на части.

Когда я говорю, что истории сводят с ума весь вид, я имею в виду вот что: не социальные сети делают нас безумными и жестокими, а истории, которые они распространяют. Нас отдаляет друг от друга не политика, а истории, которые рассказывают политики. Не маркетинг толкает нас к губительному для планеты сверхпотреблению, а фантазии о счастливом будущем, которые внушают нам маркетологи. Не невежество или подлость заставляют нас демонизировать друг друга, а природная параноидальная и мстительная психология повествования заставляет нас снова и снова (и снова) поддаваться на примитивные истории о том, как хорошие парни борются со злом.

Мое внимание будет сосредоточено на двух вещах: впечатляющих примерах темной силы историй и на более тихом воздействии этой силы на обычных людей – на каждого из нас. Возможно, убийца из «Древа жизни» родился монстром. Но, скорее всего, его превратила в монстра история. Он иллюстрирует один из великих законов истории человечества и одну из ведущих тем этой книги: монстры всегда ведут себя как монстры. Но чтобы заставить хороших людей вести себя подобно монстрам, нужно сначала рассказать им историю – большую ложь, темную конспирологическую теорию, всеобъемлющую политическую или религиозную мифологию. Нужно рассказать им своего рода волшебную сказку, которая на очевидное зло – например, уничтожение мирового еврейства – надевает личину добра.

За всеми факторами, лежащими в основе величайших бед цивилизации – политической поляризацией, разрушением окружающей среды, демагогией эскапизма, войнами и ненавистью – всегда скрывается один и тот же главный фактор: история, искажающая сознание. The Story Paradox – это если и не теория всего человеческого поведения, то, по крайней мере, теория худших его проявлений.

Самый насущный вопрос, который мы должны сейчас себе задать, – это не банальное «Как мы можем изменить мир с помощью историй?», а «Как мы можем спасти мир от историй?»[18].

Глава 1

Рассказчик правит миром

Рассказчики могут править миром, но вы не поймете этого, посетив Колледж Вашингтона и Джефферсона[19]. Даже этим маленьким колледжем либеральных искусств, как и большинством других колледжей и университетов, очевидно, управляют ученые.

Это осенило меня, когда снесли Макилвейн-Холл. Здесь, в этом здании, на протяжении века собирались студенты и преподаватели Колледжа Вашингтона и Джефферсона, включая меня, чтобы исследовать тайны философии, социологии и английской литературы. Но однажды утром одинокий человек с длинной шеей и мощными челюстями подъехал на огромной машине. Это было похоже на какого-то железного бронтозавра, который, стеная и испуская зловония, вытягивал шею, разрывал все это творение огромными беспорядочными укусами, а затем выплевывал как мусор на землю.

На его месте построили новый Научный центр Суонсона – пятьдесят тысяч квадратных футов[20] кирпича и отполированного камня, лабораторий, сверкающих стеклом и сталью. Внутри огромный мраморный атриум высотой шестьдесят футов[21], с грандиозными колоннами и палладианскими окнами, тянущимися от пола до потолка. Тадж-Махал науки, построенный за десятки миллионов долларов.

Я наблюдал, как кирпичик за кирпичиком возводится новый научный центр, стоя на заднем крыльце факультета английского языка, всего в сорока футах[22] от стройки. Дэвис-Холл, в котором размещен факультет, имеет свою особую, слегка потрепанную величественность. Это здание XIX века в колониальном стиле с высокими потолками, деревянными полами и внушительным портиком. Но если подойти поближе, то станет видно, как все, что может ржаветь – ржавеет, а все, что может облезать – облезает. Можно увидеть, как дождь просачивается через крышу террасы, выгибая доски настила. Как краска отходит от рассыхающихся ставней, открывая зеленую сердцевину. Посмотри наверх, и ты заметишь сорняки, проросшие в листвяном перегное вокруг дымохода, их корни пробиваются сквозь разбитые кирпичи. Если обойти здание сзади, то можно увидеть, как гниль проникает в него, словно меланома.

Когда научный центр был возведен, я отошел подальше и со стороны полюбовался Дэвисом и Суонсоном, тесно прижавшимися друг к другу, как огромный кит и его маленький балянус. Я сразу понял, что это – метафора.

Дэвис-холл медленно приходит в упадок – старая религия гуманитарных наук уходит в небытие.

Центр науки Суонсона – храм нового восходящего на пьедестал бога.

Я не фанатик гуманитарных наук, который отчаянно ведет последнюю битву в войне между «двумя культурами» литературы и науки. Эта война уже окончена. Культура науки одержала решительную победу. Бюджет Национального научного фонда США на 2020 год составил 8,3 миллиарда долларов. Национальный фонд гуманитарных наук получил всего 162 миллиона долларов – примерно в пятьдесят раз меньше. Движение к образованию, ориентированному на STEM[23], является отражением огромной национальной ставки, коллективного общественного согласия в том, что именно точные науки и их отрасли – это будущее, а гуманитарные дисциплины, такие как те, что изучаются в Дэвис-Холле, – это прошлое.

Но что, если мы ошибаемся?

Что если нарративы невероятно глубоко и мощно влияют на нашу жизнь, но большинство из нас не осознает этого? Что, если наша психология сторителлинга – то, как наш разум формирует истории, и мы сами формируемся под их влиянием – это не просто проблема, а проблема проблем? Что, если истории – это главный фактор, приводящий к мировому хаосу, насилию и непониманию? И что, если специфическая форма историй имеет глубокое значение, также как и то, каким образом они внедряются в наш мозг так, что мы этого не замечаем?

В Тадж-Махале науки изучают величайшие силы природы – основные физические и химические законы вселенной. На физическом факультете раскрывают тайны атома, которые способны либо разрушить цивилизацию, либо стать топливом для ее возрождения. Занятия по нейробиологии знакомят с основными аппаратными и программными средствами человеческого мозга. В институтском храме информационных технологий профессора объясняют эволюцию новой расы ангелов и демонов ИИ, которые однажды смогут устроить небеса или ад для своих создателей.

А в классах Дэвис-Холла работают ученые, изучающие, как работают истории, а также преподаватели креативного письма, обучающие молодых рассказчиков, как применять эти знания на практике. Это здание посвящено изучению величайшей движущей силы человеческой природы – нарратива. Если рассказчики действительно правят миром, если они действительно пишут нашу судьбу, значит, самая мощная и взрывоопасная сила на Земле изучается в Дэвис-Холле[24].

Вопрос в том, сможем ли мы научиться контролировать ее.

Жизнь в Историландии

Я защитил докторскую диссертацию по литературоведению, а это значит, что меня учили не столько ценить волшебство историй, сколько понимать, как это волшебство работает, и передавать знания студентам. В последние годы я взял творческий отпуск, чтобы сосредоточиться на написании текстов. Но раньше, когда я зарабатывал на жизнь преподаванием, мне нравилось устраивать для новых студентов небольшую викторину на нашем первом занятии. То же происходит и сегодня, когда колледжи приглашают меня прочитать гостевые лекции.

Я спрашиваю студентов: насколько важны истории в их жизни по шкале от 1 до 10?

Они чешут в затылках. Вопрос слишком расплывчатый. Поэтому я добавляю вводных. По сравнению со всем остальным в их жизни – работой, религией, спортом, семьей, хобби, романтическим партнером – как оценивается важность историй по десятибалльной шкале?

Поднимается несколько рук. Две? Три?

Но студенты колеблются. Они хотят работать со мной, но мой вопрос по-прежнему кажется им слишком субъективным. Ладно, говорю я, давайте конкретизируем. Часы вашей жизни – это драгоценная и конечная валюта. То, как вы тратите эту валюту, возможно, является наиболее объективным способом оценить, насколько вы цените то или иное по сравнению с чем-то другим. Вы проводите много времени со своим парнем, потому что очень высоко его цените. Вы проводите как можно меньше времени со своим надоедливым соседом, потому что его вы не цените вообще.

Все кивают. Теперь ученики улавливают мою мысль. Я задаю им ряд вопросов, в которых прошу оценить время, которое они проводят в Историландии: сколько минут в день они читают – все, что угодно, от книг, заданных на уроке, до новостных невыдуманных историй? Сколько минут они тратят на просмотр любых историй по телевизору – реалити-шоу, ситкомов, документальных фильмов? Сколько минут они тратят на то, чтобы пританцовывать под ритмичные короткие истории в виде популярных песен? А что насчет сюжетных подкастов или аудиокниг? Сколько минут они тратят на просмотр личных историй знаменитостей или своих друзей в Instagram или Snapchat? Сколько минут они проводят внутри историй, созданных дизайнерами видеоигр?

В конце этого в высшей степени ненаучного опроса я прошу студентов подсчитать и добровольно озвучить свои результаты. В последний раз, когда я это делал, некоторые студенты казались немного встревоженными. Они продолжали перепроверять свои арифметические подсчеты. Как оказалось, в среднем они проводили за в Историландии более пяти часов в день. Это больше времени, чем они тратили на любую другую деятельность. Больше времени, чем они тратили на учебу, или исповедание религии, или спортивные тренировки, или прием пищи, или общение с друзьями.

По экономической шкале потраченного времени, истории в их жизни получали не два-три балла из десяти. Важность историй оценивалась в десять баллов. Истории оказались наиболее важной штукой в их жизни.

Когда я провожу эти небольшие тесты, некоторые студенты начинают сникать, как будто опечаленные тем, как они растрачивают время своей жизни. И они сникают еще сильнее, когда я указываю им на то, что они, вероятно, сильно недооценивают фактическое время потребления нарративов. Согласно недавнему исследованию Nielsen[25], среднестатистический американец проводит почти двенадцать часов в день в различных медиаканалах, в том числе 4,5 часа только за просмотром телевизора[26]. Когда студенты слышат об этом, у них срабатывают защитные механизмы. Некоторые ставят под сомнение методологию Nielsen. В ответ на это я подчеркиваю, что разные исследователи, используя разные методы, достигли сходных результатов. Тогда другие студенты высказывают обоснованные сомнения по поводу того, как я определяю понятие «сторителлинг» (Instagram правда считается?) или подвергают сомнению саму идею о том, что потраченное время является хорошим показателем ценности. Однажды один студент охотно признался, что был вынужден провести значительную часть своей жизни на уроках английского языка, но при этом совершенно не ценил этот предмет. Я говорю студентам, что это отличные замечания. Но независимо от того, что мы считаем или не считаем сторителлингом, или как рассчитываем степень своей вовлеченность в истории, мы, бесспорно, тратим огромную часть своей жизни на потребление всевозможного контента. Что подводит нас к вопросу, к которому я все это время подбирался – вопросу настолько важному и фундаментальному, что большинство студентов никогда не задумывались над ним. Почему? Почему людям так нравятся истории? И, что самое странное, почему нас так увлекает художественная литература? Почему мы так пристально следим за вымышленной борьбой придуманных людей? Не лучше ли было бы потратить это время на учебу? Или провести время с нашими близкими? Или заняться благотворительностью? Или попытаться найти себе пару? Или освоить, в конце концов, какой-нибудь иностранный язык или музыкальный инструмент?

Ученики замолкают, обдумывая этот вопрос. Молчание затягивается, пока кто-нибудь не поднимает руку.

– Эскапизм?

Все кивают.

Почему люди так любят истории? Они занятные. Они как конфетка для мозга.

Эскапизм – это основная теория о предназначении историй, принятая в нашей культуре. Поскольку истории могут восприниматься как приятный способ отвлечься, мы думаем, что именно для этого они и созданы. Но нам не следует позволять удовольствию одурачить нас. Истории не являются нейтральными по своему воздействию. Мы жадно поглощаем различные истории на протяжении всей нашей жизни и становимся тем, что мы едим. Позвольте мне проиллюстрировать это историей собственного сочинения.

Девушка в лесу

Девушка замерла в шкафу, тяжело дыша. Слишком громко.

Боже, боже, боже, сделай так, чтобы я перестала дышать…

Здоровяк уже был в комнате, шаркая ботинками мимо шкафа. Он тяжело опустился на одно колено и заглянул под кровать. Встав, он подтянул свои обвисшие джинсы. Он повернулся и уставился на дверь шкафа. Он сделал шаг вперед. Затем еще один.

Девушка затаила дыхание. Но ее сердце колотилось так сильно. Так громко.

Боже, боже, боже, успокой мое сердце, сделай так, чтобы оно билось тише…

Мужчина стоял совсем близко.

Девушка стояла очень тихо.

Мужчина наклонился и понюхал решетчатую дверь, слегка приподнимая подбородок при каждом вдохе. А потом улыбнулся и обнажил зубы. «Вот ты где, дорогая», – выдохнул он.

Она навалилась плечом на дверь, ударив в нее изо всех сил.

Здоровяк тяжело опустился на кровать, прижимая руку к носу. Его глаза были широко раскрыты, а сквозь пальцы сочилась темная кровь.

На мгновение девушка застыла, тяжело дыша.

А затем она сорвалась с места.

Она услышала, как он выругался. Услышала скрип и шарканье его ботинок, когда он поднялся, чтобы броситься в погоню.

Она летела вниз по лестнице, не касаясь ее ногами. Она наклонилась и проскользнула в открытую входную дверь, как птица выпорхнула из клетки.

Запах осенних листьев. Запах влажной земли. Луна, просвечивающая сквозь голые ветви. Вскоре она перестала слышать, как он ломится сквозь кусты, выкрикивая ее имя.

Звук ее дыхания. Звук ветра.

Шуршание сухих листьев под ногами огорчило ее. Услышав этот звук, она поняла, что больше не летит.

Но грустила она недолго. Ей больше не нужна была эта магия. Ей просто нужно было бежать очень быстро – и она знала, что сможет. Бежать, пока не найдет это. Что бы это ни было. Дорога, забитая машинами. Река, по которой она доберется до маленького городка. Или одинокий дом с хорошими людьми внутри.

Она бежала все быстрее и быстрее, перепрыгивая через бревна, шлепая по грязи, ее длинные волосы развевались, как знамя.

Она начала уставать. Она споткнулась и упала. Кожа на ее худых ногах пошла пятнами от холода, она дрожала от усталости. Она почувствовала боль в босых ступнях, увидела, что они перепачканы кровью и грязью.

Ей снова стало страшно. Ее силы почти иссякли. И где была дорога, забитая машинами? Дом, в котором жили хорошие люди?

Из-за деревьев показалась тень.

«Только бы это был хороший человек, – молилась она, – тот, к кому я бежала».

Но потом она увидела, какого он роста. Увидела, что спереди на его футболке запеклась кровь. Он медленно крался, сгорбившись, словно надеялся казаться маленьким.

«Все хорошо», – говорил он. «Все хорошо».

«Нет, нет, нет, нет, нет», – выпалила она. Она попыталась убежать, как делала это раньше. Но в ее груди была невыносимая тяжесть. Поэтому она только захромала прочь, всхлипывая. Она слышала, как его голос становится громче, а шаги – ближе.

«Нет, нет, нет», – сказала она, поворачиваясь к нему лицом. Он медленно двинулся вперед, выставив ладони. Она не сводила с него глаз, ковыряя землю ногой в поисках камня, который бы удобно лег в ее руку…

Вы – эта девушка

Несколько дней назад девушка из этой истории посетила меня ни с того ни с сего. Я просто представил себе, как она бежит по темному лесу, и мне стало интересно, почему она там совсем одна. Перед моим мысленным взором промелькнула другая сцена. Я увидел, как здоровяк шаркает по спальне. Увидел его ее глазами, как будто я был девушкой, прячущейся в шкафу.

Я расхаживал по своему кабинету в подвале, надиктовывая наброски на телефон. А вчера я набросал сцену в черновиках. Сегодня я целый час делал липосакцию своему жирному черновику, разбивая длинные предложения на мелкие кусочки, пытаясь создать ощущение, что у меня перехватывает дыхание. Сейчас черновик почти закончен. Но прежде, чем кто-нибудь еще увидит этот текст, я пройдусь по нему по крайней мере двадцать или тридцать раз, слово за словом, а затем сокращу.

Если бы девушка из моей истории была реальной, она бы испытывала яркую реакцию «дерись или убегай». Стоя в шкафу, она бы тяжело дышала, чтобы насытить кровь кислородом, а ее сердце билось бы быстрее, чтобы доставить кровь к мышцам. Ее мозг вырабатывал коктейль гормонов, которые, помимо прочего, способствовали ускорению свертывания крови и повышению переносимости боли. Когда крупный мужчина приближался к шкафу, ее зрачки расширялись, и она переставала моргать. На пике опасности, когда здоровяк обнюхивал дверь, ее зрачки сужались, и она теряла периферийное зрение[27]. Эта мощная физиология борьбы или бегства объясняет, как миниатюрная девушка могла дать отпор такому крупному мужчине. Это объясняет, как ей удается бежать так быстро и почему она поначалу не чувствует холодного воздуха или камней, впивающихся в ступни. Это объясняет, почему поначалу она чувствует, будто летит.

А теперь представьте, что девушка из моего рассказа спасается бегством по страницам захватывающего романа. Представьте, что вы читаете этот роман на диване, кусая ногти. Если бы команда ученых пробралась в комнату и подключила вас к нужным аппаратам, они бы обнаружили, что у вас повышенный пульс и кровяное давление, как у вымышленной девушки. Вы бы тоже дышали чаще, а гальванометры измеряли бы повышенное потоотделение. Точно так же, как у девушки на странице, ваш мозг насыщал бы ваши синапсы адреналином и кортизолом. Удивительно, но ваша эндорфинная система активизировалась бы, вырабатывая эндогенные опиоиды, которые значительно повысили бы вашу толерантность к боли. Независимо от условий освещения в вашей гостиной, когда вымышленная опасность достигает своего пика, ваши зрачки расширяются, вы перестаете моргать, а когда ученые машут руками где-нибудь сбоку от вас, вы можете этого не заметить. И все это время ваш мозг будет активен, но не так, как у человека, который пассивно наблюдает за девушкой, находящейся в опасности, – он будет активен, как если бы вы были девушкой, находящейся в опасности[28].

Рассказчик

В 1947 году Нат Фарбман провел несколько недель в походе по пустыне Калахари, фотографируя койсанских охотников-собирателей. Фоторепортаж, который он опубликовал в журнале Life, был посвящен не только человеческому разнообразию, но и общей человечности[29]. На фотографиях запечатлено простое удовлетворение койсанцев работой, нежность их семейных уз, радостная суета детей и, прежде всего, любовь к рассказам.

Фарбман сделал три фотографии старейшины-койсанца, рассказывающего своим людям сказку. Самое известное из этих фото называют просто «Рассказчик».

Люди живут в потоке историй. Мы живем в историях весь день напролет. Мы видим истории всю ночь напролет. Мы общаемся с помощью историй и учимся на их основе. Без историй из личной жизни, которые могли бы организовать наш опыт, в нашей жизни не было бы сюжета и смысла. Мы – животные, рассказывающие истории.