Госпожа Сим – киллер

– Ой, давно ждете?

На часах было только семь, но мужчины, похоже, спешили.

– Нет, только приехали.

За рулем сидел Пак Тхэсан. Сзади, лежа на боку, спал вчерашний парень из офиса. Устроившись на переднем сиденье, я положила сумку в ноги. Впервые после смерти мужа я ехала в машине. Пак Тхэсан был хорошим водителем. Он спокойно выехал из тесного района. Сидя в автомобиле, который чинно двигался по своей полосе, никому не сигналил и никого не подрезал, я подумала: наверняка Пак Тхэсан, как мой муж, много лет назад попал в ужасную аварию, однако ему посчастливилось уцелеть, и теперь он живет с непреклонным желанием доказать что-то этому миру.

Вскоре мы приехали в деревню Янпхён и остановились около сдаваемого внаем коттеджа с большим двором.

– Выходите, пожалуйста. Давайте я понесу сумку.

Пусть я и немолода, но от мысли, что окажусь в доме наедине с мужчинами, мне было неловко. Тем не менее они обращались со мной как с мамой или старшей сестрой, не позволяя себе вольностей ни словом, ни делом.

Не успели мы распаковаться, как Пак Тхэсан достал из багажника подушку размером с человека, прислонил ее к стене и принялся учить меня, как распороть живот одним движением руки.

– Дорогая Ынок, человек отличается от коровы или свиньи. Некоторые думают, что убийцами становятся только болваны с темным прошлым, но это далеко не так. Убийца – это несертифицированный врач. Когда я учился искусству ножевого боя, то начал с изучения анатомии. Но поскольку вы уже знаете базу, я сразу перейду к сути.

Хотя Пак Тхэсан казался тучным, он, немного переведя дух, с невозмутимым лицом вынул нож и проворно вспорол брюхо огромной подушки. Остро заточенный нож взрезал синтетическую ткань с изображенными на ней крупными звездами. Директор сделал это с такой легкостью, будто окунул руку в воду или пустил по ветру мыльные пузыри. Подушка некоторое время оставалась неподвижной, Пак Тхэсан же развернулся и ушел на кухню. Как только он скрылся из виду, подушка повалилась вперед, извергнув белые ватные внутренности. По словам Чунги, Пак Тхэсан настолько искусно владеет ножом, что его даже звали на работу в Японию.

– Это не то же самое, что освежовка!

Так между собой мы, мясники, иногда называли разделывание туши. Проделанное Пак Тхэсаном сильно отличалось от того, чему учил меня господин Лим из Мачжандона. Когда набьешь руку, то разделываешь мертвое животное на части в соответствии с их назначением чисто автоматически. По необходимости мы меняли ножи, а если работы скапливалось слишком много, то звали младших коллег по цеху, чтобы снять пленку с мышц или разрезать сухожилия. Но убийца действует один с начала и до конца. Ему не поменять нож посреди процесса и не попросить коллег подсобить, если вдруг почувствует, что сам не справляется. У убийцы есть только один шанс, и в случае провала он труп.

Я смотрела на Пак Тхэсана со смесью благоговения и ужаса. Видимо, заметив это, он добродушно рассмеялся:

– Я тут кое-чего прикупил. Давайте поедим, а потом закончим с занятием.

Вместе мы приготовили обед. Чунги промыл рис, Пак Тхэсан запарил пророщенные соевые бобы. Я развела соевую пасту водой, чтобы приготовить бульон, добавила в него шпинат и запаренные ростки для смягчения вкуса. Сварила суп из кимчхи со свининой, замариновала лук с огурцом в кисло-сладком соусе и потушила говядину с пророщенным машем. Кастрюля супа, в которой поочередно орудовали три ложки, быстро опустела. Никто из нас троих не употреблял алкоголь и не курил, зато в тот вечер под рассказы о подвигах Пак Тхэсана мы выпили литров пять апельсинового сока.

В ту ночь мне приснилось, что я стою без ножа в мясной лавке, полной покупателей, и не знаю, как выкрутиться. Три килограмма вырезки, килограмм двести граммов фарша, пять килограммов ребрышек – все это надо продать, а я не могу. Я топнула ногой, в ту же секунду тихо открылась дверь лавки, и вошел мой покойный муж. Он был молодым и здоровым, а не изможденным, как в последние годы жизни, – похож на нашего Чинсопа в его нынешнем возрасте. Супруг раздвинул толпу и подошел ко мне. В оцепенении я протянула к нему руки. Я хотела сказать ему «папочка наш», но не смогла произнести ни звука. Он понимающе улыбнулся, вынул что-то из кармана кофты и протянул мне. Это оказался очень маленький нож, примерно с палец длиной. Таким не то что мясо, даже чокопай не разрежешь! Я взяла нож и от обиды закричала на мужа. Тогда нож в моей руке увеличился вдвое. Потрясенная, я крикнула еще раз. На этот раз нож стал размером с ладонь. Когда я собиралась крикнуть снова, надеясь, что нож достигнет подходящих для разделки мяса размеров, муж обратился ко мне: «Ынок, давай вместо мяса нарежем этим ножом фрукты. Мне не нравится запах мяса. Какой пример ты подаешь детям? Хватит уже разделывать туши».

Я так разозлилась, что подскочила в постели. Муж ни разу в жизни палец о палец не ударил, чтобы мне помочь, а теперь, когда я практически нашла способ обеспечить детям достойное будущее, он еще и недоволен? А уж спрашивать, какой пример я подаю детям, учитывая, что сам он безответственно сбежал на тот свет, словно пересел на другой автобус, и вовсе нелепо. От запрета мужа у меня только прибавилось решимости.

Весь день Пак Тхэсан объяснял мне, как зарезать человека, как подкрадываться, как отличать тех, кого я должна убить, от тех, кого убивать нельзя. Я тщательно записывала все в блокнот, который мне выдали в страховой компании, только использовала иные формулировки: так «заказчик» стал «клиентом», «цель убийства» превратилась в «мясо», само «убийство» обозначалось как «разрез», «заказное убийство» – «продажа», а «анализ данных» – «покупка», ну и так далее. Нельзя было допустить, чтобы дети, если вдруг обнаружат блокнот, что-то заподозрили.

Моим первым заказчиком был одноглазый мужчина за шестьдесят, который носил толстую золотую цепь и кольцо с огромным янтарем. Едва зайдя в офис, он велел Чунги вместо кофе принести зеленый чай в бутылке и пачку сигарет «Эссе чейндж». Затем, пропустив мое приветствие мимо ушей, уселся на диван и широко расставил ноги. Его зрячий глаз был затуманен, как у моего покойного мужа.

– Это госпожа Сим Ынок, она займется вашим делом, – представил меня Пак Тхэсан.

Мне показалось, Одноглазый разочаровался, узнав, что нанятый им убийца – женщина, да к тому же нерасторопная и в возрасте. Как раз в этот момент вернулся Чунги с бутылкой зеленого чая и пачкой сигарет.

– У вас здесь молодежь киснет, а вы… – Одноглазый закурил, и Чунги быстро включил очиститель воздуха.

– Пожалуйста, доверьтесь мне. Все будет сделано безупречно. Для агентства «Смайл» это вопрос жизни и смерти.

Одноглазый глотнул чая и кивнул:

– Дело серьезное, назад не отыграешь. Оплошай вы, на кого наручники наденут?

Пак Тхэсан взял лист бумаги, что-то написал на нем и протянул Одноглазому:

– Послушайте, агентство «Смайл» лучшее, в том числе в вопросах сохранения чужих тайн. Чунги еще не готов никого убивать, а вот госпожа Сим – настоящий профессионал, она уже давно в игре. Сим Ынок, возьмите, пожалуйста, нож.

Не раздумывая, я встала и взяла со стола нож. Как учил меня Пак Тхэсан, я приподняла его и сжала чуть ниже центра тяжести – так, будто собиралась всадить его жертве между ребер.

– Госпожа Сим может проникнуть куда угодно, не привлекая к себе внимания. Нет, ну сами посудите: как мужчина убьет хозяйку бани, если та целыми днями сидит в женском отделении?

Вот оно что! Одноглазый заказал хозяйку бани. По его словам, они прожили вместе тридцать три года, а теперь бывшая жена подговорила сына, и те потихоньку присваивают богатства Одноглазого и готовятся эмигрировать вместе с ее новым мужем. Честно говоря, я не считала, что своими действиями женщина заслужила смерть, но отказаться от первого же задания было нельзя. Одноглазый опустил веки и сдвинул густые брови. Ситуация его явно тревожила. Потом он вдруг сложил большой и указательный пальцы, показав знак «о’кей» и поднялся.

– Ладно, вы восстановите справедливость. Ну и что, если это сделает женщина? Только не подведите.

Мы втроем вздохнули с облегчением. Когда Одноглазый вышел, я задала мучивший меня вопрос:

– Что было в той записке?

Чунги подскочил ко мне и прошептал:

– Гарантия самоубийства. В случае обнаружения все сотрудники агентства «Смайл» обязуются разом покончить с собой, не сходя с места… для сокрытия улик, так сказать.

Мои глаза стали размером с блюдце. Я взглянула на Пак Тхэсана. Он долго, несколько рассеянно, смотрел в окно вслед Одноглазому.

– Тот золотой слиток, кроме всего прочего, своего рода страхование вашей жизни. Если с вами что-то случится, его обязательно передадут вашей семье.

– Почему вы говорите мне это только сейчас? Я ни за что на свете не брошу своих детей! – вскинулась я на Пак Тхэсана, сдерживая подступившие слезы.

– Гарантия самоубийства распространяется только на штатных сотрудников агентства. А вы, госпожа Сим, у нас на фрилансе. Как можно заставить человека, работающего по договору найма и не имеющего даже базовых социальных гарантий, совершить самоубийство?

Пак Тхэсан выдавил зубную пасту на щетку и направился в сторону уборной. Впервые в жизни работать по контракту оказалось для меня выгоднее, чем быть в штате. Смутившись, я укрылась в маленьком подсобном помещении, чтобы не попадаться на глаза Чунги, который работал здесь на постоянке.

Я приступила к заданию и начала ежедневно наведываться в баню, принадлежавшую бывшей жене Одноглазого. Это место только называлось баней, но на деле оно ничем не отличалось от спа-комплекса. Размером со стадион, она вмещала около дюжины разных помещений, где можно помыться и попариться, а также снежную комнату, кварцевую сауну и ванну с минеральной водой с добавлением германия. На крыше же, прямо под открытым небом, располагался бассейн. Я сразу узнала женщину, сидевшую за стойкой в женском отделении. Ее лицо я видела на фотографии, которую показывал Одноглазый. Ее звали Юн Хичжа.

– Надо же, а я думала, это татуаж. Брови у вас на миллион! – подошла я к стойке, рассыпавшись в комплиментах густым бровям хозяйки.

Мои слова пришлись по душе полной Юн Хичже, делавшей себе маникюр.

– Ой, да это не татуаж, а полуперманентный макияж. Кажется, никто про него не знает. Не хотите тоже сделать? Наш мастер по коррекции бровей шелковой нитью хорошо его освоила в районе Нонхёндон.

Хичжа посмотрела на свои брови в карманное зеркальце и расплылась в довольной улыбке. Я похвалила миндалевидную форму ее ногтей, подтянутую шею, потрясающую деловую хватку, не забывав при этом пожаловаться на свое незавидное положение и преждевременное старение, сказавшееся на внешности. Глаза Хичжи горели – она чувствовала свое превосходство надо мной.

– Ладно, я пойду. Скоро дочка вернется из школы. Я тоже хочу сделать этот ваш полуперманентный макияж, или как он там называется. Вы, пожалуйста, познакомьте меня завтра с вашим мастером. – Попрощавшись с хозяйкой, которая явно была не прочь поболтать еще, я вышла на улицу.

На следующий день под руководством Хичжи мне сделали татуаж век, чего я, в общем-то, не хотела, и Хичжа угостила меня рисовым напитком сикхе с тыквой. Мы без умолку трещали о самых сексуальных парнях нашей эпохи: от Хён Пина и Кан Тонвона до участников BTS и На Хуна; а потом вместе пошли вздремнуть в кварцевую сауну. На следующий день я уже мяла ей спину, а через день, не зная, как еще подступиться, принесла ей свежее домашнее кимчхи. Примерно через месяц Хичжа начала звать меня сестричкой.

– Слушай, а ты здесь без выходных работаешь?

Мне следовало знать, когда Хичжа остается одна, но она, похоже, работала без продыху.

– Я отдыхаю ровно один день в году.

– Это когда же?

Хичжа хитро улыбнулась, втирая йогуртовую маску в лицо:

– Завтра.

– И что ж завтра за день такой, что ты готова закрыться при таком наплыве народа?

– Мой день рождения. Я позвала семью и друзей. Устроим небольшой праздник на крыше. Ты тоже приходи.

Наконец-то день икс назначен!

– Ну, у тебя там только близкие друзья да родственники будут. Я точно не помешаю?

– Ты же моя лучшая подружка! Конечно, приходи. Повеселимся от души! Мы и мясо пожарим.

Я ласково помахала Хичже и вышла на улицу. На лбу выступил холодный пот, ноги стали как ватные. И речи не могло быть о том, чтобы ехать на метро. С трудом поймав такси, я отправилась в агентство. Однако стоило мне зайти в офис, силы окончательно покинули меня, и я тяжело плюхнулась на диван.

– Госпожа Сим, с вами все хорошо? – спросил поспешивший мне на помощь Пак Тхэсан.

Только после того, как я сделала глоток воды, а Чунги принялся растирать мне руки и ноги, я с трудом зашевелила губами.

– Сохраняйте спокойствие. Если будете придерживаться плана, с вами ничего не случится, – увещевал меня начальник.

А план у Пак Тхэсана был такой: оказавшись на празднике, я должна подождать, когда гости потихоньку начнут расходиться по домам, и сделать вид, что тоже ушла, но при этом спрятаться где-нибудь в опустевшем банном комплексе. Затем выйти из укрытия, когда Хичжа останется одна или спустится в туалет. Все, что нужно, – это воткнуть в нее заранее подготовленный нож, но если вдруг на месте окажутся свидетели или Хичжа не умрет сразу и раскричится, я должна позвонить Пак Тхэсану. Он заверил меня, что об остальном позаботится сам, но мне от этого становилось не легче.

Вернувшись домой, я так и не набралась смелости посмотреть детям в глаза, поэтому под предлогом плохого самочувствия ушла спать пораньше. Всю ночь мне снилось, как я уворачиваюсь от летящих со всех сторон ножей. Когда я проснулась и принялась заваривать кофе, руки безостановочно дрожали – видимо, от смутной тревоги, что сон предвещает мое дальнейшее будущее.

– Мам, ты теперь каждый день ходишь в баню. И татуаж себе сделала. Подозрительно это.

У дочери недавно начались каникулы, но она все так же каждый день ходила в школу. «Вот продам золотой слиток – куплю ей стейк рибай», – решила я и, растворяя нервозность в обжигающем кофе, ответила дочери:

– Так потому что я теперь работаю в бане. Сегодня буду поздно.

Я нашла старый комплект из юбки и блузки цвета слоновой кости, в котором ходила на все выпускные церемонии детей. Однако, побоявшись, что запачкаю его брызгами крови, переоделась в черное платье, а острозаточенный нож положила в сумочку из искусственной крокодиловой кожи.

Когда я зашла в автобус, следовавший в сторону бани, меня поприветствовал взглядом знакомый водитель. Невозмутимо кивнув в ответ, я села на свободное место и уставилась в окно. Рядом с автобусом ехала машина Пак Тхэсана. Почувствовав поддержку, я разом успокоилась.

На крыше комплекса группа людей жарила барбекю. Я подошла к Хичже и практически вонзила в нее конверт, в котором лежали сто тысяч вон.

– Это еще зачем? Пришла бы просто так, тебе никто ни слова бы не сказал!

– Я не придумала, что тебе подарить. Тут денег-то на одну баночку не самой дорогой косметики.

Хичжа похвасталась подарком, театрально помахав конвертом перед гостями. Откуда-то появился сальный мужчина лет сорока и обнял Хичжу за плечи.

– Поздоровайся, милый! Это моя постоянная посетительница Сим Ынок. Прекрасный человек и моя землячка.

Мужчина равнодушно кивнул мне.

– Мой жених. С виду олух, но владеет ИТ-бизнесом на Филиппинах. Неплохо зарабатывает, – прошептала мне на ухо Хичжа и возбужденно хихикнула. Она явно уже захмелела.

ИТ-бизнес, как бы не так! Наверняка какое-нибудь нелегальное онлайн-казино. Я медленно огляделась и заметила сына Хичжи. Двадцатилетний парень стоял, опершись на ограждение крыши, и равнодушно курил электронную сигарету. Разрез глаз был такой же, как у матери. Он не походил на коварного типа, потихоньку крадущего у слепнувшего отца акции, чтобы в итоге отжать его компанию. «В чем же виноваты дети, – спрашивала я себя, – если проблема почти всегда в родителях?»

* * *

Празднование прошло в привычном формате. Все в радостном возбуждении ели мясо, затем, разумеется, похватали микрофоны, от которых разносилось эхо по всей округе, поплескались в бассейне и спели старые хиты, известные всем наизусть. Тем временем некоторые перебравшие гости уже отправились по домам. Когда исчезла примерно половина из двадцати приглашенных, я тоже не спеша поднялась со своего места и сделала вид, что ухожу.

– Дорогая, все было очень вкусно! Я уже пойду.

Лицо Хичжи было красным как помидор. Она обняла меня и поцеловала в щеку.

– Давай завтра увидимся. Поедим с тобой малатхан, чтобы не страдать с похмелья.

Следуя плану, я подошла к обувной полке и взяла свои туфли. Потом спустилась на этаж ниже и спряталась в кварцевой сауне около туалета. Сверху гулко пульсировали громкие голоса и музыка. Я ждала, когда же закончится эта шумная вечеринка. В темноте завибрировал мобильник. Пак Тхэсан прислал сообщение в «Телеграме»: «Порядок?» – «Полный», – ответила я.

Только после одиннадцати все наконец разошлись. Сквозь матовое стекло я внимательно наблюдала за происходящим снаружи. Я видела, как Хичжа спускается с крыши.

– Дорогой, я в туалет, прибери пока посуду, – послышался приглушенный, уставший голос Хичжи.

Шлепанцы зашаркали по направлению к уборной. Это был мой единственный шанс. Я достала из сумочки нож. Даже в темноте лезвие синевато мерцало. Я попыталась сглотнуть, но во рту пересохло. Осторожно открыла дверь кварцевой сауны. Скрип петель отразился от стен пустого помещения.

– Кто здесь? – Уже схватившаяся за ручку двери в туалет Хичжа обернулась и пошла в мою сторону.

Я хотела закрыть глаза, но было слишком поздно. Взгляд Хичжи упал на нож, зажатый в моей руке.

– Ынок?! Ты что тут забыла?..

Пути назад не было, пришлось действовать по сценарию. Широкими шагами я подошла к Хичже и обняла ее, затем, закусив нижнюю губу, изо всех сил вонзила лезвие.

– Все-таки надо было жить по-людски, подруга.

Остро заточенный этим утром нож для срезания мяса с кости проник в небольшое уютное пространство между ребрами. Сейчас только он связывал нас. Как учил Пак Тхэсан, вонзив нож, я немного повернула рукоятку по часовой стрелке, и лезвие легко вышло наружу. У Хичжи подкосились ноги, она завалилась назад. Не имело смысла проверять – она была мертва. Мясник понимает это на уровне подсознания. Как внезапно однажды останавливаются стрелки часов, у которых полностью разрядилась батарейка, так же замерло и сердце Хичжи. Я сунула нож в сумку и бросилась по лестнице вон из здания. На противоположной стороне улицы я увидела машину Пак Тхэсана с включенной аварийкой.

– Госпожа Сим!

Когда я кивнула – мол, дело сделано, – по лицу потекли слезы. Пак Тхэсан и Чунги отвели взгляд, глаза у обоих были на мокром месте.

Два дня спустя в газетах вышло известие о смерти Хичжи и краткая сводка о ходе расследования, но меня это практически не взволновало. У Хичжи не было моего номера телефона. К тому же мы только познакомились. Когда бы я успела затаить на нее обиду? Ее бывшего мужа, Одноглазого, допрашивали в полиции, но сотрудники и сотрудницы хостес-бара, завсегдатаем которого он был, подтвердили, что в момент смерти Хичжи он находился в заведении. В день, когда с Одноглазого сняли всякие подозрения, я положила в сумочку увесистый золотой слиток и очень рано ушла с работы.

Несколько лет назад, придя с похорон мужа, я сразу провалилась в сон, но посреди ночи очнулась. Я включила телевизор и случайно наткнулась на зарубежный фильм «Интервью с вампиром», как раз на сцену, где красивый мужчина, став вампиром, впервые смотрит на мир новым, нечеловеческим взглядом. И тут же затрепетали задремавшие в парке деревья, а застывшая статуя закатила глаза. Я разрыдалась. Сцена не была грустной или страшной – меня просто ошеломила мысль о том, что и мне, оставшейся одной с двумя детьми, отныне предстоит смотреть на мир совершенно иначе.

Я больше не обычная женщина, теперь я киллер. Мир глазами киллера вовсе не тихий парк, а дикие джунгли, в которых палящий зной сменяется проливным дождем; это огромный океан без единого маяка.

Сегодня я снова затачиваю свой нож. Не знаю, смогу ли я, как господин Лим из Мачжандона, без капли сожалений выбросить его в урну для переработки мусора, когда он износится окончательно и будет неотличим от лезвия бритвы. Ясно одно: день, когда мой нож сможет сбежать из ада, пропахшего животным жиром, наступит еще не скоро.

Пак Тхэсан

Я всегда хотел быть директором. В детских мечтах я сидел на вращающемся кресле, которое нежно поддерживало мои спину и шею, перед отполированной столешницей из красного дерева. Самое главное, что стать директором куда реальнее, нежели президентом или ученым, которые были частыми гостями в мечтах других детей, а при удачном раскладе можно зарабатывать намного больше и плотнее набивать свой живот. Короче, я хочу сказать, что сытость – первое необходимое условие, чтобы стать хорошим человеком. Значительное число преступников составляют недоедающие люди. На почве чувства неудовлетворенности прорастают семена зла. Семена зла иногда заносит и в карманы богачей, но им весьма непросто пустить там корни. У богатеев всегда есть несколько пальто, и, надев одно из них лишь разок, они сразу сдают его в химчистку, поэтому семенам зла не остается ничего иного, кроме как прорастать во влажных карманах бедных и голодных.

Я ненавидел бедняков. Особенно тех из них, кто совершал идиотские поступки. Как, например, мой сосед снизу Пёнсу, который доверился своему приятелю и потерял все деньги. Не зная, куда податься, он собрал вещи и пропал в трущобах. Или Окхи, еще одна моя соседка, которую силой принудил к близости директор завода, где она работала. Съехавшись с ним после, она, как крольчиха, ежегодно приносила потомство и в итоге умерла совсем молодой. Пёнсу и Окхи были жалкие до невозможности. Я считал: если не можешь отомстить обидчику своими силами, найди того, кто отомстит за тебя, – хоть на край света ради этого отправься. Однако на подобное нужны деньги: неизвестно, где находится край света, но очевидно, что пешком туда не дойдешь. Тем более, чтобы перерезать горло или надрать задницу плохому парню, придется потратиться на транспортные и прочие расходы, а еще на нож или яд. Поэтому я и мечтал стать директором.

И я им стал. Достаточно взглянуть на мою визитку, чтобы рассеять все сомнения. Я основал детективное агентство, придумал ему название «Смайл» и повесил соответствующую табличку на третьем этаже старого здания на перекрестке с деревьями гинкго, которые осенью наполняют воздух вонью гниющих плодов. Пусть у меня стол не из красного дерева, а всего лишь из ламинированной ДСП, но я каждый день прихожу на работу, напевая себе под нос. И первое, что делаю, оказавшись в офисе, – выдвигаю нижний ящик своего стола, засовываю в него руку и осторожно провожу ладонью по стенке. Чувствую холодный металл. Нож. Рукоятка и затупившееся лезвие крепко приклеены к стенке ящика скотчем, но нож все еще рвется наружу, отчего немеют кончики пальцев и замирает мое сердце. Он тупой и ржавый, им даже консервную банку не вскрыть, но каждый божий день я должен прикасаться к нему – только тогда я могу приступить к работе.

До того как стать директором, я был киллером. В Сеул я приехал юнцом, и похвастаться мог разве что умением работать ножом, которое перенял от отца, державшего рыбный ресторанчик на побережье. Формально не имея подходящего образования, я еле устроился в ресторан, где подавали хве[1]. Там мне пришлось заново учиться всему: и правильно держать нож, и оглушать рыбу. Я был убежден, что упорный труд – лучший способ достичь мечты, ведь если я буду усердно работать, то однажды стану владельцем, а значит, и директором своего рыбного ресторана. Но затем я повстречал Сундок.

Сундок была единственной дочерью владельца нашего ресторана. Уродливую девушку знали все в этом районе. Сразу после рождения ей сделали операцию, чтобы исправить заячью губу, отчего сверху остался тонкий белый шрам. В первом классе Сундок перенесла тяжелую форму ветряной оспы, и ее лицо скукожилось, словно ребристая поверхность деревянного таза для промывки риса. После этого родители как оголтелые стали копить деньги. Только богатство, как они считали, было способно уберечь их дочь от людских издевок.

Верные своему решению, они начали с рыбной лавки на окраине, затем выкупили ресторан хве в центре города, а когда Сундок перешла в старшую школу, построили трехэтажный рыбный ресторан, который считался лучшим в районе. Именно он, «Дары Японского моря», и стал моим первым официальным местом работы. Но вопреки значению иероглифов в ее имени, Сундок не была ни доброй, ни порядочной. Ее вздернутый нос, будто пойманный на рыболовный крючок, обладал удивительным умением улавливать слабейший запах пищи. Она была настолько прожорлива, что не позволяла родителям съесть ни ломтика маринованной редьки, пока не попробует сама. На этом таланты Сундок заканчивались. Она была безнадежной в учебе, уборке или готовке, и казалось, всю ее жизнь можно описать лишь двумя словами: истеричность и обжорство.