Много странных типов

Однажды утром я обходил свои капканы и, найдя бобра, сразу отнес его в кусты и освежевал. Ну, я как раз был этим занят, когда услышал лёгкий шум и обернулся как раз вовремя, чтобы получить удар по руке и пощечину от лапы старого гризли. Это меня неплохо усыпило, а когда я пришел в себя, то обнаружил, что у меня сломана рука и челюсть тоже. Медведь сбежал с моим бобром, и это было все, чего он от меня хотел. Конечно, всё у меня ныло и болело, и глаза еле открывались, но каким-то образом я добрался до дома поселенца, который только что поселился в тех краях, и прожил там много недель, питаясь молоком и супом через гусиное перо, и залечивая свои раны.

Однажды я шарил по дому, что-то искал, когда наткнулся на осколок зеркала и решил все-таки посмотреть, что этот старый медведь со мной сделал. Когда я увидел себя, то чуть не упал в обморок, и понял, что со мной всё кончено, что Полли никогда не выйдет замуж за такого страшного урода. Мне стало ужасно плохо. Мне потребовалось много времени, чтобы понять, что именно следует сделать, но в итоге получилось так, что я упаковал бобровые шкурки и отправил их Полли, и попросил владельца ранчо, у которого я остановился, написать ей, что я умер и похоронен, убитый гризли. И именно поэтому я так люблю начинять свинцом медвежью туши.

– Но что стало с Полли? – спросил Писака.

– О, Полли? С ней всё в порядке. Несколько лет спустя я встретил парня из тех краев, и он сказал, что она была замужем за каким-то придурком, и у неё был полный дом детей. Если подумать, то я не знаю, что было бы лучше. Как, чёрт возьми, я вообще мог жить в доме, набитом детьми?

Наступил октябрь, но листья на деревьях всё ещё были зелёными, а летняя жара по-прежнему делала дни слишком тёплыми. Но охотники больше не бездельничали – они беспокойно бродили по хижине, мечтая о том, чтобы поскорее наступили холода, и они могли начать охотиться на волков. Они нашли, чем занять свое время; было объявлено о смертном приговоре старому Косолапому, и каждый день от рассвета до заката они проводили в его поисках. Во всём был виноват медведь.

Однажды вечером Бен подстрелил жирного барана в ущелье за рекой и тщательно разделал его, ибо, как известно, даже горбовые рёбра жирной нетельной бизонихи в это время года не идут ни в какое сравнение с мясом толсторога. Солнце уже село, когда Бен сел в лодку и отправился на другой берег реки, чтобы позвать своих товарищей помочь ему донести добычу до лодки и подняться её в хижину, и они весело последовали за ним, причмокивая в предвкушении сочных отбивных толщиной в полтора дюйма, хорошо прожаренных, и жирных рёбрышек, подрумяненных до коричневого цвета на открытом огне. Последовал долгий и трудный подъем к подножию скалы, где, по словам Бена, лежало животное, и, спеша добраться до места засветло, они обливались потом и задыхались, когда оказались там. Но вот чудеса, барана нигде не было видно; там были только разбросанные в беспорядке голова и внутренности, но туша исчезла. На западе все ещё виднелось слабое багровое зарево, и в его свете охотники нашли хорошо знакомый след, который всё объяснил: старый Косолапый унёс тушу для своего ужина! Забавно было наблюдать за яростью Бена; он топал ногами и клялся, призывая небо и землю в свидетели, что убьёт этого медведя ещё до захода солнца.

Снова наступил вечер. Солнце село в ореоле пушистых малиновых облаков. Когда на небе появились звезды, волки затянули свой обычный печальный напев, а совы снова начали повторять тот вопрос, на который за бессчетные века не смогли дать ответа. Ещё первобытный человек слышал из глубины своей зловонной пещеры, как они спрашивали: «Кто-кто-кто?» и, несомненно, содрогался от этих жутких звуков. Днём Джек и Писака поднялись на утёсы, чтобы поохотиться на толсторога, и результатом их усилий стало красно-белое мясо двухлетнего барана, украшавшее наружную стену хижины. На огне подрумянивались ребрышки, и проголодавшиеся охотники с нетерпением ожидали возвращения своего напарника, чтобы поставить блюдо на стол. Верный своему обету, Бен в то утро отправился на поиски Косолапого задолго до восхода солнца. Было уже довольно темно, когда скрип весла сказал о его приближении, и он вошёл, повесил свою винтовку и устало сел, не сказав ни слова. Джек поспешил выложить рёбрышки, кофе и бобы на грубо сколоченный стол, и все трое выхватили ножи из ножен и принялись за еду.

Было совершенно очевидно, что у Бена случился один из его «приступов», как называл их Джек, потому что он яростно отрывал огромные куски мяса от костей и поглощал кофе чашку за чашкой в полном молчании. Когда у него начинался очередной такой приступ дурного настроения, его партнеры по опыту знали, что лучше оставить его в покое и дать ему оттаять в одиночестве, что в конце концов и произошло под влиянием хорошего ужина, который они приготовили.

– Парни, – сказал он, набив и раскурив трубку и лениво вытягиваясь на койке, – парни, я промахнулся по нему с десяти ярдов, как бог свят. Подумать только! Десять ярдов, и притом, что он не двигался!

– Может, у твоей винтовки прицел не совсем в порядке, – предположил Джек.

– Нет, с ними все в порядке; просто подождите, и я скажу вам, как всё было. Как только стало достаточно светло, чтобы идти по следу старого вора, я пошёл и примерно через милю пришёл к тому месту, где он спрятал баранью тушу – точнее, то, что от неё осталось. Он съел довольно много, а остаток присыпал землей, травой и полынью. Как только я это увидел, то забрался на каменную полку неподалеку и спустился вниз, уверенный, что старый чёрт вскорости время забредет сюда, чтобы позавтракать. Это было первоклассное место. Я мог ждать его лёжа: эта полка была в десяти футах над землёй, а прямо у меня за спиной еще одна поднималась прямо вверх на приличное расстояние. Ну, взошло солнце, и я стал смотреть в оба, чтобы увидеть эту тварь. Вокруг паслось много бизонов, и антилоп, и еще чего-то подобного, но медведя не было. Какие-то чернохвостые оленята подходили и резвились, время от времени останавливаясь, чтобы отщипнуть побег кустарника. Они всё время навостряли уши, принюхивались и оглядывались назад и вперед, и по сторонам, но так и не увидели и не учуяли меня, когда проходили мимо. Вскоре появилась старая волчица и её четверо щенков – почти таких же крупных, как она – прибежали рысцой по следу старины Косолапого туда, где он спрятал мясо, и начали убирать землю и ветки. Я встал и прогнал их, и вы бы видели, как они уходили. То и дело на полку, где я сидел, падали маленькие камешки. Толстороги, подумал я; жаль, что я не могу ни одного из них подстрелить, но сегодня утром медведь был начеку. Я повернул голову и посмотрел вверх, и будь я проклят, если большой старый гризли не смотрел на меня сверху вниз. Я просто медленно лёг на спину, хорошенько прицелился в его шею. Бабахнул и сразу вскочил у побежал, чтобы не оказаться там, куда, по моим расчётам, должна была упасть эта туша в тонну весом. Но тонна не упала, даже фунт не упал; и не было слышно, чтобы кто-то стонал, царапался или бежал по скале. Так что, я огляделся, нашёл место, откуда мог забраться на вершину, и вскарабкался наверх так быстро, как только мог. Ну, ребята, я с трудом поверил своим глазам, когда увидел, что там не было ни медведя, ни крови, ни шерсти – ничего, кроме следов старины Косолапого, которые он оставил, когда брёл через холмы. Можете не сомневаться, я был не в себе! У меня было желание разбить старое ружье, но когда увидел, что прицел в порядке, я просто выругал себя и бросился по следу старого медведя так быстро, как только мог. Конечно, я скоро потерял его, когда он скрылся в траве и полыни, но я продолжал выслеживать его вдоль реки на протяжении многих миль, а потом возвращался вдоль скал, но больше его не видел. Но подождите. Я клянусь, что не сдамся, пока не спущу с него шкуру. Чего я не могу простить, так это того, что сегодня утром я по нему промазал. Я не какой-то желторотик, я не мандражирую, даже когда моей добычей должен стать инджун, не говоря уже о медведе. Как я только мог это сделать?

Джек и Писака должным образом посочувствовали Бену, даже не подозревая, что они тоже вот-вот присоединятся к нему в поисках этого медведя. Проснувшись на следующее утро, они обнаружили, что их драгоценное жирное баранье мясо больше не украшало стену хижины, а следы старого Косолапа вокруг объяснили причину его исчезновения.

– Мы должны убить его, – сказал Джек, неохотно отрезая несколько ломтиков от ломтя бекона на завтрак, – и я, например, предлагаю начать регулярную охоту на него этим утром.

Писака также выразил свое намерение заставить Косолапого отплатить за своё воровство своей кровью. Никто из охотников и не подозревал, чем закончатся их поиски хитрого старого гризли.

II

Волчатники были недовольны. Прошло несколько недель с тех пор, как они поклялись заставить старого Косолапого гризли заплатить жизнью за его воровство, но хитрый старый зверь всё ещё бродил по долине целый и невредимый. Их охотничьей гордости был нанесен серьезный ущерб, и все трое сильно разозлились из-за сложившейся ситуации. В первые дни охоты Писака обнаружил медведя, роющегося в муравейнике, и опустошил в него магазин своего Генри, но безрезультатно – разве что заставил старика бежать в горы со всех ног. Следовало помнить, что Бен промахнулся в шею и голову стоящего животного, но это не помешало ему язвительно отзываться о меткости юноши, а Джек, возвращаясь каждый вечер с долгой и безрезультатной охоты, никогда не упускал случая высказать свое мнение об охотниках, дула ружей которых дрожали, как осиновый лист на ветру. Почти каждый день в течение этого времени тот или иной из мужчин, а иногда и все трое, обнаруживали свежие следы Косолапого, так что они знали, что он не покидал окрестности. Казалось, он чувствовал себя как дома по обеим берегам реки, переплывая её туда-сюда, когда ему заблагорассудится, и, очевидно, он был заядлым путешественником, потому что, как бы далеко они ни ходили вверх и вниз по течению, постоянно находили его следы на песчаных отмелях. В конце концов, отчаявшись найти его обычными методами, охотники убили и оставили в подходящих местах несколько голов антилоп и оленей и одну-две бизоньих в качестве приманки, но в результате только волки и койоты получили немного еды. Были замечены и другие медведи, несколько из них были убиты, но что касается Косолапого, то единственное, что говорило о его присутствии, были его следы. Без сомнения, все трое охотников пожалели, что так опрометчиво дали свои клятвы. Если бы кто-нибудь из них предложил отменить эту охоту, остальные с готовностью согласились бы. Но была одна загвоздка: никто не хотел первым выкинуть белый флаг, поэтому охота продолжалась с прежним упорством.

Однажды вечером Писака наблюдал, как солнце золотит высокие дамбы и утесы, спускаясь за горизонт в багровом сиянии. Всякая дичь в основном собиралась у воды, и теперь поодиночке, небольшими группами и табунами животные покидали реку и медленно поднимались по склонам из долины. Внезапно стадо бизонов на противоположном берегу реки обратилось в паническое бегство, помчалось вверх по крутому берегу и исчезло в облаке пыли, поднятой их острыми копытами. Причина их испуга вскоре стала очевидна, потому что мгновение спустя оттуда, где они только что стояли, вышел одинокий мужчина и огляделся. «Наконец-то индеец», – подумал Писака, но, взглянув в подзорную трубу, убедился, что он ошибался – незнакомец был белым человеком. Писака поспешил в хижину, чтобы предупредить своих товарищей, и все они тут же отправились в путь на лодке чтобы побеседовать с ним. Как только путешественник увидел их, он остановился и, опершись на ружьё, стал ждать их приближения.

Он был едва ли не самым диким и странным представителем рода человеческого, с каким когда-либо сталкивался Писака, а за свою долгую жизнь на границе он повидал немало довольно странных людей. Волосы и борода незнакомца, по-видимому, не стриглись очень давно и ниспадали ему на плечи и грудь пышными, волнистыми, хорошо причесанными прядями; и то, и другое было золотисто-желтого цвета. Он был очень высоким, более 6 футов, очень худым, и стройным, и рубашка и штаны из оленьей кожи сидели на нем так же изящно, как лохмотья на чучеле; обувь представляла собой пару огромных бесформенных мокасин из оленьей кожи. Но его одежда, лицо и руки были абсолютно чистыми, что было довольно необычно в стране, где мыло редко считалось предметом необходимости; даже его старая потертая шляпа выглядела так, словно ее только что вычистили.

– Привет, незнакомец, – окликнул его Бен, налегая на весла; – как бы получше спросить, куда ты направляешься?

– Куда угодно, – ответил путешественник. – Куда угодно, лишь бы убраться подальше от инджунов и найти компанию. Есть такое?

– Конечно!

Незнакомец шагнул в воду и направился к приближающейся лодке.

– Ради бога, – воскликнул он, – скорее дайте нам что-нибудь пожевать!

Бен протянул ему плитку табака, и, стоя по пояс в воде, он откусил от неё большой кусок, закрыл глаза и глубоко вздохнул от радостного облегчения.

– Кто бы мог подумать? – спросил он, помахав плиткой в воздухе, а затем вернул её Бену с учтивым поклоном. – Кто бы мог подумать? Минуту назад терпел муки, а теперь вознёсся на седьмое небо от земного блаженства, как говорит проповедник. Незнакомец, я благодарю тебя.

Вся команда вернулась в хижину, и волчатники поставили перед вновь прибывшим добрую порцию еды. Он с аппетитом поел. Когда он поел и получил пачку табака, Джек предложил ему рассказать что-нибудь о своих приключениях.

– Вы говорили о том, что хотели убежать от инджунов, – сказал он. – Они беспокоили вас?

– Да уж побеспокоили, – ответил незнакомец. – Тот, кто кичится своей гордостью, потерпит крах, как говорит проповедник, а я, Длинноволосый, двадцать лет скитавшийся по этим равнинам и горам Запада – я как раз такой. Я хвастался, что инджуны никогда меня не одолеют, а они выбили меня из седла.

Этой весной я поднялся к Йеллоустоуну от Зелёной реки, но там было слишком много индейцев-Ворон, которые охотились и копошились вокруг, так что я просто собрался и смотался в Миссури. Примерно в двадцати милях отсюда я нашел место, которое мне подошло – боров полно, в долине водится всевозможная дичь, ни следа инджунов, вообще ничего, разве что пароход, который время от времени проходит туда-сюда. Вот здесь, говорю я, старина Длинноволосый устроит себе дом, и я взялся за работу и построил хижину из зеленых брёвен, и соорудил загон, чтобы загонять скот на ночь. У меня было четыре вьючных мула и отличная верховая лошадь. Всё это не заняло много времени, и я переехал. Я снова в безопасности, говорю я. Индейцам меня не сжечь, брёвна слишком зеленые, и, в любом случае, я внутри, здесь много отверстий, через которые можно стрелять, и хотел бы я посмотреть, как они выводят скот из этого загона.

– Ну, поскольку до холодов я не собирался ставить капканы, то соорудил себе шалаш и усердно трудился всё лето, добывая дрова для пароходов, но вода стояла так низко, что лишь немногие из них поднимались выше Коровьего острова, так что я их продал не так уж много, только чтобы хватило на зимние запасы и на патроны. Эти ребята с парохода знают цену деньгам. Тридцать долларов за мешок муки, чёрт возьми.

Однажды утром я бродил по холмам, и первое, что заметил – на гребне появились инджуны, примерно в полумиле; их было человек двадцать пять-тридцать – пеший военный отряд. Они заметили меня так же быстро, как я их, и рассыпались, пытаясь мня окружить, и я сразу побежал в долину, завёл свой скот в загон, а затем зашёл в хижину, запер дверь и подождал, пока они подойдут. Но они близко не подошли, оставались в лесу, примерно в 200 ярдах. Я видел, как они крались по краю поляны, и дал по ним пару выстрелов наугад, но они не стреляли в ответ. Ну, я весь день ходил от одной стены хижины к другой, выглядывая из своих амбразур, но больше ничего не смог разглядеть. Однако я достаточно хорошо знал, что они были там, в лесу, или под берегом реки, куда я ходил за водой. Что меня беспокоило, так это вода. Оба ведра были пусты, а после этой пробежки я был суше рыбы, но не решился за ней пойти. У меня было немного уксуса, примерно чашка, и я попробовал его глотнуть, но это было совсем не то.

Вскоре после наступления темноты, ещё до восхода луны, эти негодяи открыли огонь, и то, как пули вонзались в бревна, было предостережением. Я стрелял в ответ так быстро, как только мог, то с одной стены, то с другой, целясь на вспышки их оружия; довольно скоро взошла луна, и стало так светло, что они отпрянули и перестали стрелять. Они убили двух моих мулов, но ни одна пуля в хижину не влетела. Да уж, можете не сомневаться, я вообще не спал. Я караулил всю ночь и думал, что к утру они наверняка устроят еще одну вылазку, но они этого не сделали. Как только рассвело, я заметил дымок в лесу. Позавтракать решили, да? – сказал я. Что ж, раз дело обстоит именно так, я рискну и попробую раздобыть немного воды. У меня так пересохло в горле, что язык распух.

До реки было около тридцати ярдов, где я наткнулся на след внизу на берегу. Возможно, некоторые из них лежат передо мной там, внизу, подумал я. Если это так, то они меня точно укокошат, так что я несколько растерялся и ненадолго прилёг. Подумав о риске, я каким-то образом почувствовал, что мне уже хочется пить не так сильно, как некоторое время назад. Но мало-помалу жажда стала сильнее, чем прежде, я встал и начал метаться по хижине, как дикарь, и перенес все муки проклятых, как сказал проповедник. «Вода или смерть», – сказал я через некоторое время, схватил ружье и распахнул дверь. Никого не было видно, поэтому я взял ведро и пошел. Не успел я отойти от хижины и на три шага, как увидел, как что-то мелькает в зарослях полыни и траве на краю берега. «Солнце сверкает на ружейном стволе», – сказал я. «Возвращайся, если хочешь жить», – и я так и сделал. Но прежде чем я успел вбежать и захлопнуть дверь, раздалось три выстрела, и три пули вонзились в стену хижины. «Благоразумие – лучшая часть доблести, как говорит проповедник», – сказал я. Я ни капельки не хочу пить, чёрт побери!

«Да, хочу», – сказал я через некоторое время. «Что толку себе врать? Я хочу пить, Боже мой, я хочу пить», – и я снова начал метаться по хижине. Весь уксус был выпит до донышка. Я пошарил вокруг и нашел какое-то обезболивающее. Я попробовал на вкус и разбил бутылку об камин. То, как я пережил тот день, не сойдя с ума – это я объяснить никак не могу.

Наступила ночь. Я принял решение, что делать – что я должен был сделать. Я набил два пояса патронами и надел их; затем я положил весь ящик, около 1400 патронов, в заднюю часть камина, а сверху и перед ними сложил дрова, готовые к поджогу. Я снял ботинки, как следует завязал шляпу, чиркнул спичкой о щепки в камине, а затем схватил ружье, и с сердцем, бьющимся где-то в горле, распахнул дверь и бросился к реке, наклонившись так, словно искал следы на воде. Скажите, вы, наверное, слышали, как хлопают выстрелы, вспышки здесь, вспышки там, бах-бах-бах со всех сторон, но ни одна пуля не задела меня. Я благополучно добрался до берега и нырнул вниз головой, оставаясь под поверхностью, пока мог задержать дыхание. Когда я вынырнул, то закинул ружье за спину с помощью вот этого куска сыромятной кожи, который я надел, и перебрался на другой берег, плывя очень осторожно и медленно, чтобы на воде не было ряби. Инджуны так и не увидели меня после того, как я прыгнул в воду; они с криками бегали по берегу, что-то бормоча и стреляя, но к тому времени, как я добрался до другого берега, они бросили эту охоту, и при свете огня из открытой двери моей хижины я увидел, как они ломятся туда, чтобы её ограбить. Я замерз и дрожал, и хотел побегать и согреться, но там была небольшая ловушка, и я хотел увидеть, как она сработает, так что стоял и ждал. «Сейчас они едят мой сахар, – говорю я, – и мою патоку, и чертовски прекрасно проводят время». Я гадал, взорвутся ли когда-нибудь эти патроны из ящика? Это случилось. Большая полоса пламени вырвалась из трубы и вылетела за дверь, а потом, черт возьми, она исчезла, и всё погрузилось во тьму. Боже! как те инджуны орали с минуту, и вопили, и выли, а я в шутку орал в ответ и обзывал их всякими словами, а потом побежал босиком вверх по реке так быстро, как только мог. Когда наступило утро, я убил оленя, и пока жарились рёбрышки, сшил вот эти мокасины из его шкуры, и тогда мне стало легче. Вот, собственно, и вся моя история. Если индейцы и прогнали меня, держу пари, что кого-то из них я отправил в места с прекрасной охотой.

– Длинноволосый, – воскликнул Бен, – ты молодец! Это был самый ловкий трюк, о котором я когда-либо слышал. Ты, должно быть, убил многих из них.

– Думаю, что да, – ответил он. – Если я оказался пешим и нищим, то верен, что хорошо с ними расквитался.

– Не беспокойся о том, что останешься без гроша, – продолжил Бен. – Здесь полно еды, патронов и стрихнина, а вокруг рыщет множество волков, которые так и норовят сожрать отраву. Ты парень что надо, и, насколько я понимаю, ты можешь поучаствовать в нашем деле.

– Конечно, – воскликнул Джек, ударив кулаком по столу.

– Ну тогда добро пожаловать, – эхом отозвался Писака.

– Парни, – сказал Длинноволосый, вставая и торжественно пожимая руки всем присутствующим, и в его голосе слышалась дрожь, – парни, всё, что я могу сказать – это то, что вы белые. Старина Длинноволосый сделает всё, что сможет. Проповедник говорил, что у каждого облака есть серебряная подкладка, и, чёрт побери, он не соврал!

Волчатники усмехнулись этому странному выражению, и вскоре ко всем вернулось хорошее настроение.

– Ну что, – спросил Писака на следующее утро, – какая программа на сегодня? Еще одна охота на Косолапого?

– Косолапый? – спросил Длинноволосый. – Кто это?

– Это медведь, – ответил Бен, – чёртов хромоногий, хитрющий медведь, которого мы пытаемся убить уже месяц или больше. Но он, похоже, умнее нас.

Дело даже не в том, что он украл и съел мясо нашего барана, а в том, что мы нашли его следы, глубоко утонувшие в песке и грязи. Я готов поклясться, что он вообще никакой не медведь, всего лишь призрак, привидение, тень, как ты мог бы сказать, потому что я стрелял в него с расстояния 30 футов и промахнулся, не повредил ни шкуру, ни шерстинки, ни царапины, хотя разрядил по нему целый магазин; а в результате ничего.

– Его правая задняя лапа вывернута набок? – спросил Длинноволосый.

– Так и есть, след от нее касается следов его левых ног.

– Это он! – сказал Длинноволосый. – Это точно он; он околачивался возле моего дома всё лето и несколько раз стащил у меня хорошее мясо; , но мне так и не удалось увидеть ничего, кроме его следов.

– Что ж, – заключил Бен, – ты можешь развлечься, снова на него поохотившись; тебе всё равно нужно изучить местность и здешние тропы, и, пока будешь рыскать по округе, просто держи ухо востро, помня о нём.

Прошёл впустую ещё один день, что касалось поисков Косолапого. На самом деле, никто из волчатников не обнаружил никаких новых следов его присутствия, и было решено что он покинул эти места на некоторое время, а возможно, и навсегда.

– Ребята, – сказал Бен, после того как посуда после ужина была вымыта, и волчатники уселись перед камином, лениво покуривая. – Ребята, я весь день думал о том, что Длинноволосый был на волосок от гибели. Теперь предположим, что военный отряд проберется сюда и окружит нас, как долго, по-вашему, мы продержимся, если они тут останутся? У нас есть только одно ведро, и половину времени оно пустое; как следствие, рано или поздно нам пришлось бы уходить, и прямо там нас бы и пришлёпнули. Прямо перед дверью растут густые заросли, где они могли бы залечь, и хороший холмик прямо за хижиной, где они могли бы укрыться, и нам бы даже никакого представления устроить не удалось бы.

– Это верно, – согласился Джек. – Если они просто придут и нас обложат, то через несколько дней утащат наши волосы. Что ж, мы должны рискнуть.

– Да, рискуйте и доверьтесь удаче, как сказал проповедник, – прокомментировал Длинноволосый.

– И вот мы здесь, – продолжал Бен, – совершенно естественно в окружении инджунов – ассиннибойны, гро-вантры и кри к северу от нас, янктоны и другие сиу – на востоке, шайены и Вороны – на юге, а проклятые пиеганы – на западе. Это самое большое чудо в мире, что некоторые из них еще не одолели нас; рано или поздно они это сделают, и я думаю, у меня есть план, как их одолеть. Мы можем прорыть небольшой туннель от реки прямо в эту хижину. Это всего лишь 31 ярд. Я прошел его сегодня, и для таких старых шахтеров, как мы, это сущие пустяки. Итак, что вы га это скажете?

Остальные сочли это отличным планом, и на следующее утро все с энтузиазмом принялись за работу. В лагере были только одна лопата и кирка, но они постоянно менялись местами. Джек соорудил тачку для перевозки грунта, сделав колесо из обрезка бревна хлопкового дерева, обвязанного сыромятной кожей, и привязав к ручкам бизонью шкуру. Работы были начаты у самой кромки воды, на высоком обрывистом берегу, и по мере того, как землю выносили и сбрасывали, глубокое и быстрое течение уносило её вниз по течению. В первый день удалось продвинуться на 15 футов, но после этого работа пошла медленнее. Однако через две недели работа была закончена, и выход к реке был скрыт под кучей бобровых обрезков и плавника, который волчатники собрали с помощью своей лодки. В хижине вход в туннель находился прямо под столом. Несколько коротких веток и трава, покрытые тонким слоем земли, надежно скрывали его.