Потерянный горизонт

Через мгновение, замерзшие и дрожащие, все они осознали, что это действительно так. Не слыша ничего кроме яростных порывов ветра и собственных хрустящих шагов, они почувствовали себя во власти чего-то мрачного и жестоко-меланхоличного — настроения, которым были пропитаны и земля, и воздух. Луна, казалось, скрылась за облаками, а свет звезд освещал огромную пустоту, колыхавшуюся под порывами ветра. Даже не задумываясь и не зная ничего, можно было догадаться, что этот мрачный мир высотой с гору, и что горы, возвышающиеся над ним, — это горы на горах. Цепь гор сверкала на далёком горизонте, словно ряд собачьих зубов.

Мэллинсон, лихорадочно суетясь, уже направлялся к кабине. «Я не боюсь этого парня на земле, кем бы он ни был, — крикнул он. — Я сейчас же с ним разберусь...»

Остальные наблюдали с тревогой, загипнотизированные зрелищем такой энергии. Конвей вскочил вслед за ним, но слишком поздно, чтобы помешать осмотру. Однако через несколько секунд юноша снова опустился на землю, схватившись за руку и бормоча хриплым, отрезвленным, отрывистым голосом: «Слушай , Конвей, это странно… Мне кажется, этот парень болен или мертв, или что-то в этом роде… Я не могу вытянуть из него ни слова . Подойди и посмотри… Я, во всяком случае, забрал его револьвер».

«Лучше отдай его мне», — сказал Конвей, и, хотя он все еще был несколько ошеломлен недавним ударом по голове, он собрался с силами для действий. Из всех времен, мест и ситуаций на земле именно эта казалась ему сочетанием самых ужасных неудобств. Он с трудом поднялся в положение, из которого мог видеть, хотя и не очень хорошо, в закрытую кабину. В салоне стоял сильный запах бензина, поэтому он не рискнул зажечь спичку. Ему едва удалось разглядеть пилота, сгорбленного вперед, с головой, свисающей над органами управления. Он встряхнул его, расстегнул шлем и ослабил одежду вокруг шеи. Через мгновение он обернулся, чтобы доложить: «Да, с ним что-то случилось. Надо его вытащить». Но посторонний наблюдатель мог бы добавить, что что-то случилось и с Конвеем. Его голос стал резче, пронзительнее; он уже не казался находящимся на грани каких-то глубоких сомнений. Время, место, холод, его усталость теперь не имели такого значения; была задача, которую просто нужно было выполнить, и более рациональная часть его личности взяла верх и готовилась к этому.

При помощи Барнарда и Мэллинсона пилота вытащили из кресла и опустили на землю. Он был без сознания, но не мёртв. Конвей не обладал особыми медицинскими знаниями, но, как и большинству людей, живших в отдалённых местах, явления болезни были ему в основном знакомы. «Возможно, сердечный приступ, вызванный большой высотой», — поставил он диагноз, наклонившись над неизвестным человеком. «Здесь, на открытом воздухе, мы мало что можем для него сделать — нет укрытия от этого адского ветра. Лучше занести его в салон, и нас самих тоже. Мы понятия не имеем, где мы находимся, и до рассвета бесполезно куда-либо двигаться».

И этот вывод, и это предложение были приняты без споров. Даже Мэллинсон согласился.

Они занесли мужчину в салон и уложили его во весь рост вдоль прохода между сиденьями. Внутри было не теплее, чем снаружи, но здесь можно было укрыться от порывов ветра. Именно этот ветер вскоре стал главной заботой всех — лейтмотивом, так сказать, всей этой печальной ночи. Это был не обычный ветер. Это был не просто сильный или холодный ветер. Это было нечто вроде неистовства, бушевавшего вокруг них, господин, топающий ногами и разражающийся гневными тирадами над собственным владением. Он кренил загруженный вагон и жестоко тряс его , и когда Конвей взглянул в окна, ему показалось, будто ветер выкручивает из звёзд осколки света.

Незнакомец лежал без движения, а Конвей, с трудом ориентируясь в полумраке и тесноте, проводил осмотр, насколько это было возможно при свете спичек. Но это мало что прояснило. «У него слабое сердце», — сказал он наконец, и тогда мисс Бринклоу, порывшись в сумочке, произвела небольшую сенсацию. «Интересно, поможет ли это бедняге», — снисходительно предложила она.

«Сама я ни капли не пью, но всегда ношу это с собой на случай несчастных случаев. А это ведь своего рода несчастный случай, не так ли?»

«Я бы сказал, что да», — мрачно ответил Конвей. Он открутил пробку, понюхал и налил немного бренди в рот мужчине. «Именно то, что ему нужно. Спасибо». Через некоторое время стало видно едва заметное движение век. Мэллинсон внезапно впал в истерику.

«Я ничего не могу с собой поделать», — воскликнул он, дико хохоча. «Мы все выглядим как кучка чертовых дураков, зажигающих спички над трупом… Да и красавец он не очень, правда? Китаец, я бы сказал, если он вообще кто-то».

«Возможно», — голос Конвея был ровным и довольно суровым. «Но он ещё не труп. Если повезёт, мы сможем привести его в чувство».

«Удача? Это будет его удача, а не наша».

«Не будь так уверен. И, во всяком случае, пока что заткнись».

В Мэллинсоне все еще оставалось достаточно от школьника, чтобы он подчинился резкому приказу старшего, хотя он явно плохо контролировал себя. Конвей, хотя и сочувствовал ему, был больше озабочен неотложной проблемой пилота, поскольку именно он, единственный из них всех, мог бы дать какое-то объяснение их бедственному положению. У Конвея не было желания дальше обсуждать этот вопрос в чисто гипотетическом ключе; этого было достаточно во время путешествия. Теперь он испытывал беспокойство, выходящее за рамки его непрекращающегося интеллектуального любопытства, ибо осознавал , что вся ситуация перестала быть захватывающе опасной и грозила превратиться в испытание на выносливость, заканчивающееся катастрофой. Не спав всю ту ночь, мучительную от шторма, он тем не менее откровенно смотрел в глаза фактам, поскольку не стал утруждать себя тем, чтобы озвучивать их остальным.

Он догадывался, что их путь пролегал далеко за западный хребет Гималаев в сторону менее известных вершин Куэнлуна. В таком случае к настоящему моменту они уже должны были достичь самой высокой и самой негостеприимной части земной поверхности — Тибетского нагорья, высота которого составляет две мили даже в самых низких долинах, — обширного, необитаемого и в значительной мере неисследованного региона высокогорья, обдуваемого ветрами. Где-то там, в этой безлюдной стране, они оказались в гораздо менее комфортных условиях, чем на большинстве необитаемых островов. И тут внезапно, словно в ответ на его любопытство, только чтобы еще больше его разжечь, произошла довольно впечатляющая перемена. Луна, которую он считал скрытой за облаками, выплыла из-за края какой-то темной возвышенности и, хотя пока и не показывалась напрямую, осветила тьму впереди. Конвей смог разглядеть очертания длинной долины, по обеим сторонам которой расположились округлые, печально выглядящие невысокие холмы, черные как смоль на фоне глубокого электрически-синего ночного неба. Но его взгляд неотразимо притягивал конец долины, ибо там, возвышаясь в ущелье и великолепно сияя в полном блеске лунного света, предстала, как ему показалось, самая прекрасная гора на земле. Это был почти идеальный снежный конус, простой по очертаниям словно нарисованный ребенком, и его было невозможно оценить ни по размеру, ни по высоте, ни по удаленности. Она была настолько сияющей, настолько безмятежно уравновешенной, что он на мгновение засомневался, реальна ли она вообще. Затем, пока он смотрел, крошечное облачко затуманило край пирамиды, оживив это зрелище, прежде чем слабый гул лавины подтвердил его реальность.

У него возникло желание разбудить остальных, чтобы они тоже увидели это зрелище, но, подумав, он решил , что оно может не успокоить их. Да и с точки зрения здравого смысла это было не так: такое девственное великолепие лишь подчеркивало факты изоляции и опасности. Существовала вполне вероятность того, что ближайший населённый пункт находился за сотни миль отсюда. А у них не было еды; они были безоружны, за исключением одного револьвера; самолёт был повреждён и почти без топлива, даже если бы кто-то умел летать. У них не было одежды, подходящей для ужасающих холодов и ветров; автомобильное пальто Мэллинсона и его собственный ульстер были совершенно несоответствующими, и даже мисс Бринклоу, укутанная в шерсть и шарф, словно для полярной экспедиции (что показалось ему нелепым, когда он впервые её увидел), вряд ли могла чувствовать себя счастливой. Кроме того, все они, за исключением него самого, страдали от высоты. Даже Барнард под давлением обстоятельств впал в уныние.

Мэллинсон бормотал что-то про себя; было ясно, что с ним произойдет, если эти лишения продлятся слишком долго. Перед лицом столь мрачных перспектив Конвей обнаружил, что совершенно не в силах сдержать восхищенный взгляд, устремленный на мисс Бринклоу. Она, размышлял он, не была обычным человеком — ни одна женщина, которая учила афганцев петь гимны, не могла считаться таковой. Но, несмотря на все бедствия, она по-прежнему оставалась «нормально ненормальной», и он был ей за это глубоко благодарен. «Надеюсь, вы не чувствуете себя слишком плохо?» — сочувственно спросил он, когда их взгляды встретились.

«Солдаты во время войны вынуждены были переносить вещи похуже этого», — ответила она.

Конвею это сравнение не показалось особенно удачным. По сути, он никогда не проводил в окопах ночи, столь же совершенно неприятной, хотя, несомненно, многие другие проводили. Он сосредоточил своё внимание на пилоте, который теперь дышал прерывисто и временами слегка шевелился. Вероятно, Мэллинсон был прав, предположив, что этот человек — китаец. У него были типичные для монголов нос и скулы, несмотря на то, что ему удалось удачно выдать себя за британского летного лейтенанта. Мэллинсон назвал его уродливым, но Конвей, который жил в Китае, считал его вполне приличным экземпляром, хотя сейчас, в полированном круге пламени спички, его бледная кожа и раскрытый рот выглядели некрасиво.

Ночь тянулась, словно каждая минута была чем-то тяжёлым и осязаемым, что приходилось проталкивать, чтобы освободить место для следующей. Через некоторое время лунный свет поблек, а вместе с ним исчез и тот далёкий призрак горы; затем тройная угроза тьмы, холода и ветра усиливалась вплоть до рассвета.