Земля мечты. Последний сребреник

Когда Джек вернулся к Скизиксу, который довольно улыбался, показывая на двух рассерженных мужчин, Макуилт уже извлек из кадки свою промокшую шляпу и теперь махал кулаком перед лицом своего обидчика.

– Не смей больше меня задирать! Я тебя предупреждаю!

– Я тебя задирать не буду, я тебя окуну в эту кадку!

– Только попробуй – пожалеешь! Да и дальше «попробуй» у тебя дело не пойдет.

Мужчина отступил на шаг, обвел Макуилта взглядом, который должен был испепелить противника.

– Я с юга. Если ты бывал там, то должен был слышать обо мне. Ты бы мне ботинки лизал, если бы знал, кто я.

– Икто же ты? – раздался крик из толпы, и все рассмеялись.

Человек повернулся и посмотрел, словно сожалея, что не может определить, кто это кричал, и разделаться с ним.

Макуилт плюнул себе на руки и растер плевок, потом взял свою мокрую шляпу и сунул кулак в тулью, выпрямил ее, надел на голову и сказал:

– Мой тебе совет:возвращайся на юг, пока не влип в какую-нибудь историю. Я не из тех людей, кого можно задирать, думая, что это сойдет с рук. – Потом он похлопал рукой об руку, словно давая понять: он сказал все, что хотел.

Его противник расправил плечи, сделал шаг вперед и сложил пальцы в кулак.

– Я пережевывал людей и побольше тебя, а потом использовал их на наживки, – сказал он. – Я вырву из тебя легкие, вот что я сделаю. Ты и пикнуть не успеешь. – Он щелкнул пальцами перед носом Макуилта.

– Вот этого-то я и хочу больше всего… – начал Макуилт, но его прервали – кто-то из толпы толкнул противника Макуилта в поясницу прямо на хозяина таверны.

– Хватит болтать! – прокричал кто-то, и из тени вылетела сердцевина яблока и ударила человека в щеку. Макуилт, увидев свой шанс, когда человек повернулся к нему спиной, чтобы послать проклятия тому, кто бросил в него недоеденное яблоко, ударил того по затылку. Но он переусердствовал, и его повело вперед, он схватился за свою шляпу, а его противник развернулся и с размаху нанес удар по воздуху – на добрый фут выше головы Макуилта.

Сила, которую он вложил в удар, увлекла его на лачугу рыболова, по пути он перевернул кадку, и морская вода из нее хлынула на пристань. Рыбак закричал и попытался ухватить скользкое существо, с одной стороны, опасаясь быть укушенным еще раз, а с другой – боясь, что его добыча окажется в воде бухты. Макуилт бросился на человека с юга, который опять сбил с него шляпу одним ударом по голове. Джек услышал, как лязгнули зубы Макуилта, когда закрылся его рот, а потом подбородок ударился о шею.

Через мгновение они сошлись в драке, упали на пристань и покатились по ней, осыпая друг друга ударами. Толпа подалась назад, чтобы дать им больше места, и они перекатывались туда-сюда, но никто из них ничего не добился, пока они не ударились о лачугу рыбака. Сам же рыбак, оставив мысль изловить еще раз извивающееся существо из кадки, которое наконец перевалилось через край пристани и исчезло в воде, бросился на Макуилта и его противника и принялся молотить обоих кулаками.

– Черт бы вас драл! – прокричал он. – Вы… – Но прежде чем он нашел нужные слова, лачуга покачнулась и рухнула, образовав на пристани горку сгнивших досок. – Силы небесные! – воскликнул он, по-настоящему впадая в ярость, он ухватил Макуилта за брюки на заднице и воротник рубашки и швырнул в воду. Другой человек подпрыгнул с проклятиями, замахал кулаками с яростью ветровой мельницы, приглашая всех желающих подойти и получить свое. Но рыбак очень спокойно и неторопливо, одним ударом уложил приезжего, а потом отправил его с пристани вслед за рыбой.

Толпа встретила его действия одобрительными криками. Потом криками они поддержали и Макуилта, который сам выбрался из воды, шляпа чудесным образом осталась в его руке, а он стоял, пока вода, муть и водоросли стекали и падали с него на пристань. Рыбак, стоя на четвереньках, смотрел с пристани в мутную воду, пытаясь разглядеть сбежавшую рыбу, если она и в самом деле была рыбой. Но пойманное им существо исчезло, вернулось в бухту. Другие рыбаки делали вид, что они не увидели ничего примечательного, только смотрели в свои бумажные тарелки и покачивали головами.

Скизикс улыбнулся Джеку. Он любил такие штуки – пусть задиры колотят друг друга. Мальчики возбужденно стояли, опершись на перила балкона, одержимые невысказанной решимостью оставаться там, пока их отсюда не прогонят. Толпа уже расходилась. Южанин тоже выбрался из воды и, опозоренный, пошел прочь, но тут обнаружил, что подруга оставила его. Сделав с десяток шагов, он повернулся и уставился на рассеивающуюся толпу, словно хотел сказать им что-то на прощанье, но опасался, как бы те сильные слова, что были у него на языке, не поставили их в тупик. Потом он сделал жест, будто хотел погрозить кулаком, но взрыв смеха в его адрес вынудил чужака передумать. Через десять минут на пристани никого, кроме рыбаков, не осталось; рыбаки ремонтировали сети, наматывали лесу на спиннинги и попивали пиво из оловянных кружек. Рыбак, потерявший свою добычу, снова отправился в море на своей плоскодонке. Джек видел, с какой страстью он налегает на весла; гребец вскоре исчез за береговым изгибом, образующим вход в бухту.

В этот момент, когда на улице воцарилась послеполуденная тишина, из-под пристани появилась мисс Флис и торопливо пошла по илистому дну к берегу – к нескольким перечным деревьям-переросткам, которые захватили задний двор мастерской таксидермиста. Оба мальчика наблюдали за ней, они знали, что последние полчаса она пряталась под пристанью. В руках она несла мокрый льняной мешок, прижимая его к своему лягушачьего цвета платью, словно содержимое мешка могло вдруг зашуметь и выдать ее. Джеку на мгновение показалось, будто он слышит чириканье мелких птичек в воздухе, смешивающееся со вздохами каллиопы и криками неугомонных чаек.

Джек и Скизикс устали от сидения на балконе. Некоторое время они смотрели на улицу внизу, но там ничего такого не происходило. Жители уже получили свою дневную дозу развлечений и вернулись к работе. Старая миссис Уайт повесила сушиться стираные простыни на заднем дворе своего дома за жилищем таксидермиста, и Скизикс убежденно сказал, что это саваны для покойников, они будут надуваться ночным ветром, пугая жителей до утра. Но ничего такого не случилось. Может быть, эффект будет сильнее, когда над горами в полночь поднимется луна, но в этот момент они оставались обычными простынями, и с точки зрения развлечений мало что значили, даже развлечений воображаемых. Потом собака миссис Барлоу пробежала через одну из простыней и выдернула ее из прищепок, и это было очень неплохое зрелище, хотя и продолжалось всего одну минуту. После этого долго вообще ничего не было. Прошло полчаса, и они раза два слышали крики Макуилта. Потом он, чуть не сорвав дверь, выбежал наружу и повесил на нее табличку «ЗАКРЫТО». Несколько мгновений казалось, что из ярости Макуилта выйдет что-нибудь занятное и оживит их день, но, по правде говоря, Макуилт редко что производил,кроме ярости, а потому его выходки были по большому счету обычным кривляньем.

В конечном счете они решили отправиться в приют и найти Хелен, которая наверняка сидела на чердаке и рисовала «виды», как она их называла. Она ненавидела, если ее отрывали от этого занятия по утрам, но день уже начинал клониться к вечеру. Может, они принесут ей какой-нибудь еды, чтобы она могла со спокойной душой оторваться от своего занятия. Они, конечно, пошутят над ее художествами, хотя в разговорах между собой они не раз признавали, что ее картинки очень даже неплохи. Джек не мог понять, как Хелен удается убеждать кисточку, или карандаш, или кусочек угля делать то, что ей нужно. Она могла заставить скулы выглядеть скулами, могла нанести светотени именно туда, где они и должны быть, и придавать лицу удивительное выражение, и ты не мог точно определить, что все это значит и откуда взялось.

Джек тоже пробовал рисовать. У Хелен был планшет для хранения огромных листов бумаги и деревянная коробочка. Коробочка имела затейливый вид, и хранила она в себе множество угольков, и мелков, и наполовину выдавленных тюбиков с масляными красками. Еще там лежали пятьдесят толстых, надежных кисточек, изготовленных из волосков песочного цвета, имеющих на конце толщину не больше толщины иглы, пригодных, вероятно, для рисования ресниц, а также бессчетное количество конических, пышных на вид кисточек для малевания небес. Коробочка с красками казалась Джеку чем-то волшебным, а большие листы зернистой бумаги – такими многообещающими. Ему представлялось совершенно вероятным, что коробочка и листы бумаги, как магические амулеты, волшебным образом побудят его руку к сотрудничеству, к изображению того, что он видел мысленным взором.

Однажды он, поощряемый одобрением и советами Хелен, изобразил дерево, которое выглядело почти как дерево, в особенности если отойти подальше и прищуриться или, еще лучше, так скосить глаза, что видеть сразу два дерева, стоящих рядом; в этом случае возникало то, что Хелен называла «интригующим ощущением ракурса». Скизикс высказал предположение, что было бы еще лучше ослепнуть, чтобы картинка давала интригующее ощущение всего, что твоей душе угодно. Джек отказался работать с деревьями и нарисовал лицо, но с кривыми глазами, словно их скосил порыв ветра. Нос, к его великому разочарованию, скривился набок, хотя Джеку и казалось, что он рисует его прямым. Кроме того, лба на лице явно было маловато, отчего последнее обретало необъяснимо идиотское выражение, а уши торчали в стороны, как рождественские украшения. Скизиксу эта картинка доставила немало чудесных моментов, он без устали говорил Джеку, какие именно особенности картины делают его «уникальным» среди художников. Но ни в коробочке, ни в бумаге никакого волшебства не было. Волшебницей была сама Хелен.

Джек и Скизикс плелись по улице, пинали камушки, выбрав более долгий обходной путь. Когда они поравнялись со входом в маленький узкий проулок, называвшийся Кварц-лейн, до них донеслись неистовые звуки куриного квохтанья. «Собаки», – сказал Скизикс и повернулся лицом к проулку, имея в виду, как предположил Джек, что курицу беспокоят собаки, с чем Скизикс никогда не желал мириться. Джек взял в каждую руку по камню, а Скизикс подобрал палку, и они поспешили за угол мимо деревянного забора, опутанного цветущим страстоцветом. В проулке было полно всякого мусора, лежащего вдоль заборов: старые соломенные подушки, поломанные колесики тачек, пришедший в негодность и проржавевший садовый инструмент. Набивной стул, в котором поселилась колония жуков, а рядом с ним с полдюжины банок из-под краски, стоящих внаклонку и с подтеками содержимого, засохшего несколько месяцев назад.

Джек подумал, что дело тут вовсе не в собаке. Никакого рычания слышно не было, только отчаянное куриное кудахтанье, которое вдруг пресеклось на пронзительной ноте, отчего мальчишки бросились вперед, преодолели последние ярды проулка, сорвали цветочные плети с узкого прохода между двумя покосившимися заборами. Там на коричневых листьях стоял на коленях над мертвой уже курицей Пиблс, разделывая ее ножовкой, одновременно прижимая птицу к земле левой рукой. Он резко повернулся, посмотрел на Джека и Скизикса. На его лбу блестели капельки пота, глаза были широко раскрыты. Ему уже удалось расчленить курицу на две части вдоль грудины, а теперь он, казалось, пытался выпотрошить ее в маленькую полотняную сумку, лежащую рядом с его коленом.

Джек и Скизикс не произнесли ни слова. Никто из них не верил своим глазам. Пиблс вскочил на ноги и побрел еще глубже в проход, издавая какой-то непонятный набор звуков, который в тиши проулка звучал неразборчивой тарабарщиной. Он в страхе таращился на Скизикса, который не мог найти подходящих для данного случая слов, а потому замахнулся и ударил бы Пиблса по голове, если бы палка не просвистела дюймом выше, стукнув по деревянному забору. Тогда он отбросил палку, словно ядовитую змею. «Что…» – начал было он, но замолчал, глядя на Пиблса, который семенил прочь от него, затолкав куриные части в окровавленную сумку, а сумку засунув себе под куртку. Джек отступил из прохода в проулок, и Скизикс последовал за ним, ступая по его следам.

Пиблс выполз из прохода с такой ненавистью и оскорбленностью на лице, что могло показаться, будто он только что расчленил и выпотрошил не курицу, а двух друзей и уложилих внутренности в сумку. Желание Скизикса ударить Пиблса – сделать что-нибудь, чтобы наказать его, – сменилось недоуменным ужасом перед его деянием. Что это означало? Зачем Пиблс убил курицу? Собирался ли он ее съесть? Не украл ли он и убил эту курицу для мисс Флис? Не была ли курица едой ему на ланч? Зачем ему понадобилась ножовка? Зачем он делал это в тени пыльного проулка? Была в его действиях какая-то извращенность, приводившая в ужас Джека и Скизикса, возможно, еще и по той причине, что они не понимали случившегося. Но ни Джек, ни Скизикс не были удивлены. Да что говорить – когда он шествовал в направлении Главной улицы с сумкой в руке, а они провожали его взглядом, им обоим казалось, что чего-то в этом роде всегда и ожидали от Пиблса.

До приюта они дошли молча, словно о случившемся нечего было сказать. Шутки на этот счет не проходили. Это был еще один пункт, подлежащий включению в список тайных увлечений Пиблса, в котором уже было обжигание собственных ладоней пламенем свечи и собирание клочков человеческих волос. Они проникли внутрь через окно Скизикса, вошли в тесную кладовку в коридоре и поднялись по нескольким крутым ступенькам в оплетенную паутиной темноту. Джек, считая ступеньки, выставил перед собой руку, пытаясь нащупать дверь в потолке. Он остановился, наконец нащупав вход, и Скизикс ударился о него. Джек шикнул на него и три раза постучал по деревянной панели, выждал секунду и ударил еще два раза. Потом последовал ответный стук, послышался скрежет задвижки. Неожиданно в отверстие, только что закрытое панелью, хлынул свет, и в нем появилось лицо Хелен. Джек и Скизикс поднялись на чердак в самой его середине, где под коньком крыши можно было встать во весь рост, не сгибая шеи.

Чердак сиротского приюта мисс Флис освещался главным образом через дюжину слуховых окон. В солнечный день это просторное помещение представляло собой мешанину тени и света, а в дни пасмурные здесь преобладала одна только тень. Хелен нашла пару подсвечников среди старой мебели, сваленной здесь у стен и просто на полу, так что даже в самые темные дни она могла рисовать при свечах. По вечерам она на чердак не поднималась. Как и Скизикс.

Они обнаружили несколько свидетельств того, что по ночам на чердак пробирался Пиблс. Или по меньшей мере делал это от случая к случаю. Мисс Флис туда определенно не совалась, ведь на чердаке обитал призрак. В прошлом мисс Флис использовала спиритизм для того, чтобы манипулировать людьми, но и она всегда не очень доверяла собственному чердаку. Она вообще ничему особенно не доверяла. Совсем недавно с приближением солнцеворота в поисках волшебства для достижения какой-то туманной и призрачной цели она стала демонстрировать нечто вроде нездорового любопытства к оккультизму. Но мысль о призраке на чердаке приводила ее в ужас, а потому она стала избегать его. Иногда она слышала бормотания призрака через вентиляционные отверстия. Хелен тоже их слышала. Она называла призрака «миссис Лэнгли» – так звали женщину, которой принадлежал этот дом, после ее смерти переданный городом мисс Флис, чтобы она открыла в нем сиротский приют. Мебель на чердаке тоже принадлежала миссис Лэнгли, но ею не пользовались лет двадцать, и ее покрывала пыль и паутина. Мисс Флис могла бы ею пользоваться, но не захотела. Она предпочитала пустой дом, а хлам ее всегда пугал. А еще она отчасти верила, что эта мебель наверху облюбована призраками, недаром столько времени простояла на чердаке.

Хелен же нашла с миссис Лэнгли общий язык. Джек не раз был свидетелем того, как она разговаривала с ней, хотя ответных слов призрака никогда не слышал. Призрак время от времени разыгрывал Хелен, например, запирал дверь на чердак изнутри, отчего Хелен не могла туда подняться. Это случалось дважды. Скизиксу пришлось взять приставную лестницу и забраться на чердак через единственное открывающееся распашное окно во фронтоне, причем сделал он это только после того, как Хелен пообещала купить ему пирог, мороженое и рутбир[5]. Но и после ее обещаний он какое-то время колебался. Тогда Хелен попросила его придержать лестницу, чтобы она могла сама подняться наверх, открыть окно и залезть внутрь, если уж он так боится, но Скизикс и слышать об этом не хотел. Он категорически утверждал, что девчонки такими вещами не должны заниматься. Пробравшись на чердак, он высунулся в окно и помахал Хелен, вероятно, чтобы показать ей, какой он ловкий. В этот момент девочка увидела парящее над ним лицо, которое чуть подрагивало и было призрачно-бледным на фоне темени чердака. Скизикс, слава богу, его не видел, а то бы бросился головой вперед по лестнице. Но что-то он все же услышал – слабое хихиканье из всех уголков чердака, словно там суетились мыши. После этого он несколько месяцев не поднимался на чердак.

Один раз Хелен нашла на подоконнике засохшую корочку сэндвича, а вскоре после этого – бумажный шарик оригами с символами снаружи и прядью человеческих волос внутри. Внутри же был кусочек медной проволоки. У Хелен «родимчик», как она сказала, вскочил, так, по крайней мере, она сказала Джеку и Скизиксу. И корочку, и бумажный шарик она выкинула в окно на заросший травой луг внизу, а позднее в тот день увидела, как Пиблс нашел шарик в траве. Он бросил на окно свирепый взгляд и с удивлением увидел, что и она смотрит на него. Она помахала ему и улыбнулась, чтобы еще сильнее раздразнить его, но на самом деле и вполовину не была такой спокойной, какой заставляла себя выглядеть.

Джек, который вырос не в приюте для сирот, был не так хорошо, как Хелен и Скизикс, знаком с чердаком и связанными с ним историями. Ему чердак представлялся уютной комнатой, несмотря на немалые размеры. Может быть, тут все дело было в качестве дерева: грубые, плохо обструганные балки, порченная дождем дранка, видимая за обшивкой, неровные стены, обитые некрашеными клепаными панелями. Дерево имело множество насыщенных тонов, усиленных свечами Хелен. На фронтонах здесь и там проступали неровности, вместе с ними перекашивались и окна, отчего лучи света, попадавшие внутрь, почти сразу же перехватывались частью стены или просевшей крыши, а пол пестрел пятнами света, перемежающимися с полосами тьмы.

Стояли тут и книги, засунутые в книжные шкафы в общей груде мебели. Дети не могли оттащить мебель в сторону, чтобы добраться до книг, потому что мисс Флис услышала бы движение наверху и устроила бы им нахлобучку. Один раз она пригрозила запереть Хелен и Скизикса на чердаке, обвинив их в намерении похитить собственность миссис Лэнгли, ставшую теперь, естественно, собственностью мисс Флис. Теперь, когда Хелен и Скизикс стали свидетелями ее манипуляций с женой мэра, угрозы с ее стороны практически прекратились и, вероятно, она не стала бы препятствовать их хождению на чердак, пока они ведут там себя тихо и не двигают мебель. Вообще-то мисс Флис являла собой разновидность ленивицы, которая хочет только одного: чтобы ее оставили в покое и она могла бы читать дешевые романы и жалостливо разговаривать сама с собой. Она требовала только, чтобы ее не сердили. Правда, ее высказывания мало чего стоили, и Хелен со Скизиксом давно это поняли. Они могли делать, что пожелают, пока своими проделками не выводили из себя мисс Флис.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Apology for Idlers (рус. «Апология бездельников») – эссе Р. Л. Стивенсона, 1877. На русский язык не переводилось. – Прим. ред.

2

Горге́ра – воротник из накрахмаленной ткани или кружев, плотно охватывающий шею, атрибут одежды представителей высшего и среднего классов Позднего Средневековья.

3

Ульевые печи получили свое название из-за характерной формы, напоминающей форму улья диких пчел.

4

Каллиопа – паровой оргáн, использующий локомотивные или пароходные гудки. Отличается громким, пронзительным звуком. Типичный инструмент имел 32 гудка.

5

Корневое пиво, или Рутби́р – сладкий североамериканский безалкогольный напиток, традиционно изготавливаемый с использованием коры корня сассафрасового дерева.