Ураловы боты

– Милый!

– Кто это?

– Это я, Зинаида Монт.

– Аа. А я-то думал.

– Что ты думал?

– Думал, Зинка Заранее.

– Ты такой остроумный!

– Пора привыкнуть.

– Я привыкла. Я так тебя жду, дорогой.

– Ждёшь? Ну как же, а наш договор?

– Не жду, дорогой.

– Не ждёшь? Любовь всей своей жизни?

– Я всегда тебя жду, дорогой.

– Путаешься в показаниях.

– Милый. Ты такой остроумный! Я так тебя люблю. Зайка.

– Кыса.

– Радость.

– Солнце.

Уралов отключился и подошёл к окну.

Солнечный беспредел заканчивался, цвета становились приглушёнными, формы собранными. Тут и там расставляли невидимые точки в неведомых делах, тут и там… Уралов потряс головой – он слишком сложно видел, мог слишком сложно видеть, и это тоже надо было контролировать.

– Просто домой, – сказал он себе спокойным, мягким, убедительным тоном.

Глава 3

Но Уралов не поехал домой.

– Цып-цып, – разблокировал он свою жёлтую, как цыплёночек, Гиду, на ходу бросая: – К Кролику.

– К Братцу Кролику или на Самойловскую улицу? – нежно уточнила Гида.

– Ну давай, соображай: а ты – Гида или гнида?

– Первое верно.

– Так, – кивнул он между делом, ещё раз проверяя, плотно ли укутан трофейный мэзон и определяя его на заднее сидение.

– Второе исключено.

– Так… Вот и соображай, говорю.

– К Братцу Кролику.

– Почему?

– По аналогии.

– Выкрутилась, – хмыкнул Уралов.

Машина мягко взяла с места. Поскользила, поплыла. Плавно ходит, нежно говорит. Не, давно уже никакая баба им, железочкам, не конкурентка. Даже таким, для основного не предназначенным. Да и потом: что такое «не предназначенным»? Пацан, вон, с рюкзаком живёт. Если не счастлив, то доволен. А это дорогого стоит, редко кто чем доволен, а уж кем – почти никогда. Так редко, что их премировать нужно. Медальки выдавать. Поощрять и продвигать как только фантазия позволит… Что-то в этом духе проносилось в координаторских утомлённых рабочими часами мозгах, когда Гиду вдруг «включило» то ли повторить, то ли согласиться:

– Выкрутилась.

– Молчи. Зубы повыбиваю, – пригрозил координатор, с неудовольствием отмечая, что машинка-то подтормаживает.

– У меня нет зубов.

– Вот потому и нет. Что повыбивал.

Гида примолкла. Софизмы были ей недоступны.

На самом деле с этими Кроликами выкрутилась не только она, но и сам Уралов. Уже передумав ехать домой, он всё не мог решить, куда лучше. К Братцу Кролику – это к брату, а на Самойловской – ТРЦ «Кролик-Шопоголик».

В принципе, в ТРЦ можно и после. Завалить всякого такого, чтоб душа развернулась-свернулась. Можно, конечно, и доставку, но походить-повыбирать – совсем другое. Рыбки или мяска, бутылочку. Бутылочку чисто символическую конечно, вроде «Донны», вкус еды усилить. Как понимающие люди говорят, «чтоб закусь не скучала». А опьянения Уралов не любил, от него восприятие перекашивалось. Где-то выпирало, становилось острым, где-то тупело и расплывалось. Такого перекоса никогда не хотелось, тем более сейчас. В конце дня, в конце недели…

Неделя была тяжёлой, хотя и народу вроде не много. На сегодня вообще всего три записи было, после Гузели так, мелочёвка, старушки-сектантки потеряли взаимопонимание (им бы уже, конечно, с грунтом искать взаимопонимание, ну да ничего, наладили, не жалко). Не много, но когда два из трёх приёмов такие…

Люди странные. И больше всего в этих приёмах Владислав Николаевич ценил то, что они заканчивались. Правда, окончание по времени, увы, не всегда было окончательным. Зачастую был ещё и шлейф, последействие, осадок.

Осадок от идиотской выходки красотки Гузели так и не рассосался, но он видоизменился, высох как коровья лепёшка жарким полднем: теперь это были глухая досада и раздражение, а лирико-пораженческие настроения, слава богу * выражение, разрешённое СРЭК *, куда-то улетучились.

От истории с каменным проклятьем осадок остался тоже, но совсем другого рода. Неясно тягостный, как мысль о какой-нибудь тени, которую хорошо видишь, понимая, что ей совершенно неоткуда падать. Однако – падает. Просто падает, не кусается, но что-то тут не то.

Уралов не мог сказать, что верит в проклятья. Просто время от времени он с таким встречался. С окаменением, правда, ещё ни разу, но много с чем таким-эдаким, после чего «каменная баба» совсем не в топе сверхъестественного.

Поэтому сегодня, выслушав импульсивную тётушку, он как-то сразу, безоговорочно ей поверил, но и тут долго на веру принимать не пришлось. Проводя связь, он прекрасно видел, что «статуя» жива. Весь ужас как раз в том, что жизнь полностью закована в это обездвиживание.

Теперь ей должно быть полегче, связь великая вещь, она творит чудеса. А Уралов творит связь. Он чудесный координатор, это да, тут никаких вопросов. Вернее, есть какие-то, но волна рефлективных терзаний сегодня уже накатывала, хватит…

И всё-таки, кроме терзаний. Трезвый разбор и мысли вдогонку. Пацан – Илюша этот «рюкзанутый» – оставил смутную тревогу. На самом-то деле он вёл себя одним из лучших образов, не худших. Суету не развёл, принял как принял, не каждый так сможет. Проклятье всегда за пределами понимания, тем более такое, а он? Просто затих. Начал бы дёргаться, приехали бы, мамашу забрали и зарыли. И… много чего ещё. Но ведь не начал…

А связать его с мамашей – идея так себе. К тому же, не он это надумал, он просто согласился, смирился, тётушка достала. Да и соглашался не совсем на то, что было проделано. Совсем не на то. Выглядело это отнюдь не тем, чем было. Внешне – обычная процедура координирования, импульсник маме, импульсник сыну, простенькая двоичная пэпэшка, «поощрение/порицание», щёлк-щёлк, надели, готово. Уж точно не на импульсники надеялась хитрая тётушка. Наверняка по рекомендации, хотя Уралов всегда просил-заклинал: никаких рекомендаций. Но кто-то ей подсказал, а она – поверила. Они ведь ещё и не верят, вот что годами изумляло чудо-координатора!

Теми же годами размышляя об этом парадоксе, он вплотную, как ему казалось, подошёл к ответу: не верят, потому что не видят. Не видят, ЧТО он делает, не видят КАК. А на какую удачу, совпадение относят результат – вечная загадка. Вот такой ответ, с вечной загадкой в начинке. Да и настоящий ли это ответ, уверенности не было…

Всей этой тревогой, неуверенностью, досадой-раздражением хотелось поделиться прямо сейчас. Но с кем? Не с Зинкой же. На кого вообще это вывалишь, кроме как на того, кто занимается тем же, того, кто в курсе?

В этом списке был только один человек. Брат.

Хотя видеть его и было отдельным удовольствием – в жирных-прежирных таких кавычках удовольствием. Да и с «видеть» всё было не так-то просто.

Братец всегда был с придурью, но в последнее время стал просто невыносим. И становился всё невыносимее.

У него появилась какая-то новая, мерзейшая и крайне неудобная манера – не открывать. Воистину Братец Кролик, уши прижмёт и сидит. Играет в прятки и выигрывает. Как-то совсем уж по-детски, никакого правдоподобного объяснения таким игрищам придумать не удавалось.

Впрочем, Братцем Кроликом – в контактах, адресах, а пожалуй что и в сознании Уралова – он стал уже давно, задолго до этих «неоткрывательных» финтов. После очередной стычки, когда они, один другому, в тысячный раз объясняли, как же надо жить и работать. Вернее, как не надо. Почему-то в формате «один другому» и «как не надо» всё объяснялось на ура.

– Ты как кролик, Женя. Братец Кролик!

– ?

– Боишься.

– ?

– Жизни! Жуёшь капустку в углу, а из угла не выходишь.

– А ты?

– Что я?

– Не боишься?

– Нет. – И это было враньё.

А может, не настолько и враньё. Может, по сравнению с братцем и не боялся. Всё ведь познаётся в сравнении. У братца-то даже вон до чего дошло. До реальных пряток. До «угла с капусткой», только вот скорее всего и без капустки. Он жил при мастерской, не было ничего в холодильнике, не было самого холодильника, не было самой кухни, а заказывающим его что-либо невозможно и представить. Чем он вообще питается, оставалось загадкой. Да, худой, но ведь живой. Значит, не солнечным светом, не чистым воздухом…

После того, как Уралов дважды, что называется, поцеловал замок, точно зная, что бро у себя (ещё бы не точно – он даже промелькивал в окне), предварительно-визитовые звонки и прочего вида предупреждалки пришлось прекратить. Нежданчик наше всё, а что делать?

Музей-мастерская был не так далеко от центра, но словно где-то в глубоком-глубоком пригороде – в эколого-историческом комплексе «Остров Надежды», нетронутом островке зелени и дюжины разрозненных, почерневших от времени избушек. Зажатый с двух сторон мелкими, но прыткопротивными речушками с отчаянно осыпающейся кромкой бережков, комплекс в каком-то смысле действительно был островом. Именно неудобство в загоне на него техники спасло его в своё время от урбанизации, сплошной, как любому городскому лоскуту земли и полагается, застройки. Сюда вели лишь тонкие, корявые, самопальные мостики, всё время менявшиеся – всё время надо было удлинять.

Потом цивильный мост всё-таки нашли как прокинуть. А как? Дорого и технологично, по-другому никак, сплошная лента сразу через две речушки, мимо ворот «Острова» по касательной. К этому «потом» стало ясно: здесь экология, здесь история. Скорее всего надежда на то, что так оно и будет, и название подсказала. Она же исключила автодвижение по территории. Другая атмосфера, другая топология. Деревья, деревья, деревья, домик. А до следующего домика – опять деревья. Как в кино или на лонг-фото.

Под заботливые напоминания Гиды («Паркинг не рекомендован, паркинг не рекомендован…») Уралов встал у витиеватой чугунной ограды. «Не рекомендован, – привычно буркнул он. – А где тогда стоянка?».

Иногда штрафовали, иногда нет, как повезёт. В любом случае, долго у братца не пробудешь, может и обойдётся.

Уралов выскочил, сильно хлопнув дверцей. Гида недовольно пискнула.

– Молчи, – поморщился он, не оглянувшись. Пошёл быстрым шагом, почти бегом, ловя себя на том, что не очень-то надеется на радушие брата.

Мастерская была обувной и, о чудо, даже работающей, а Уралов-младший не просто смотрителем, он, появляйся такая необходимость, клеил, шил, чинил – в общем, сапожничал. А необходимость появлялась. Не часто, но бывало. И разумеется, башмаки свои тащили разного рода экзоты. Нормальные люди и клееные сапоги – штуки несовместные.

«Остров надежды» традиционно привлекал всякое отребье, и сколько муниципалитет с этим ни боролся, отребье продолжало привлекаться. Благо – то ли природа так размягчала сердца, то ли удача стояла лицом к этому зелёно-историческому райончику, – но не шныряло тут это быдло бандами, так, скользило меж деревьев, оседало на завалинках избушек, прикидывалось шлангом и не отсвечивало.

Ну, а порой в мастерскую забредала какая-нибудь быдло-образина, бахала на стойку свой (или не свой, кто их там разберёт) кроссовок и просила:

– Еня, почините.

Почему «Еня»? Вот так они его называли. И «выкали». Невероятно, но факт: координатор, которому нет-нет да норовили «тыкнуть», своими глазами видел, своими ушами слышал, как «выкают» сапожнику. Люди странные…

Уже подскакивая к мастерской, буквально в последний момент Уралов поднял глаза и увидел, что на крыльце сидят. Вернее, сидит. Один. Ещё секунда – и пришлось бы извиняться, что вписался прямиком в этого одного.

– Ну что такое. Чуть не споткнулся, – пожурил Владислав Николаевич, заодно оглядывая сидящего. Тот очень кстати вдруг начал тереть глаза, как будто только что пробудился от глубокого сна и вряд ли мог видеть, что его оглядывают.

Нет, это было не быдло. Это было совсем, совсем не оно.

Долговязый – насколько можно судить, учитывая его положение сидя, – но удивительно складный паренёк. Со слабо вьющимися волосами до плеч. Хорошо, очень хорошо одетый, а уж обутый… – кроссы-вояджеры, от них, казалось, свет идёт. Есть вещи, которые как будто ангелы на облаках лепят. И из облаков же – такой цвет, такая фактура… Эмблемы «Пешего хода» на мысках. Ну конечно. Кичиться пешим ходом могут только те, для кого это совсем уж оригинальная забава, кто может ездить, летать и плавать когда и на чём угодно.

– …Что? – включился в беседу парень. Уралов перевёл взгляд с кроссовок и уткнулся прямо в большие серые печальные глаза. Пьяные.

Оно и понятно: рядом с пареньком, на ступеньке, матовый фигурный флакончик «Ahti». Фигурка была чем-то средним между пиковой мастью и деревом со сложноузорчатой кроной, объём – миллилитров триста, может двести пятьдесят, при такой форме точно не скажешь.

Уралов ни разу не пробовал это «Ahti». Знал, конечно, что это за штука – новое поколение, так называемый АПМ, «алкоголь присоединённой молекулы». Жутко дорогой. Экстремально крышесносный. Насколько экстремально, судил понаслышке, но это «наслышка» убеждала: не пей, козлёночком станешь.

– Закрылся и сидит… – Парень не глядя взял флакон, но сразу же как будто о нём забыл. Опустил голову. Рука с флаконом так безвольно свисала с торчащих острым углом коленей, что Уралов понял: уронит.

– Закрылся, говоришь? – спросил он и подхватил «пиковое дерево» из обмякших пальцев.

– Пейте, – разрешил паренёк, подняв голову и как-то неестественно её задрав. Да, хорош. Не выпивши. Пьяный.

– Спасибо, – усмехнулся Уралов. Пить он не собирался. И сразу же отхлебнул. – Мм. Вкусно, – мотнул он головой и заглянул, прищурив глаз, в горло флакошки. Жидкость была какого-то непередаваемого цвета: зелёного с оранжевыми переливами. А снаружи казалась просто зелёной… Отхлебнул ещё.

– Мне очень плохо, – плаксиво сказал парень.

– А дай-ка… – Уралов обогнул его, скользнув вдоль облезлых перил, и стукнул кулаком в дверь так, что тяжёлая вывеска над дверью – толстый, ржавый по краям металлический лист с совсем недавно подкрашенной надписью «РЕМОНТ ОБУВИ» – гулко «тявкнула». Стукнул ещё и ещё, а потом задолбил сплошной очередью.

Паренёк заволновался:

– Вы дверь вышибете.

– Могу, – согласился Уралов, но от двери отошёл и вернулся на прежнее место. Отпил ещё. Поднял флакон на уровень глаз – где-то четверть осталась. Блин, реально же вкусно!

– Он там… Я его видел… Он пообещал: приходи, помогу. Время назначил. А теперь…

– А теперь не откроет, – без обиняков поведал Владислав Николаевич. – Я – координатор, – горделиво сказал он. – Приходи – помогу.

– Как вы мне будете помогать? Тут не координатор нужен…

– Я – особый координатор.

– Волшебный?

– Практически.

– Но вы же не знаете… И не сможете… – Право же, паренёк был похож на принца. На грустного пьяного принца.

– Нет ничего на этом свете, что могли бы там, – показал Уралов пальцем на закрытую мастерскую, – но не могли бы тут, – ткнул себе в грудь. – Приходи – помогу, – в той же интонации повторил он.

– Ии… когда?

– Да хоть сейчас. – Координатор допил «Ahti», громко поставил фигурную тару на ступеньку рядом с пареньком и картинно протянул ему руку:

– Вставай. Только сначала ещё этой твоей дряни прикупим.

– У меня есть, – пожал плечами парень и вдруг нелепо и резко, как тряпичная кукла Эки, наклонился в сторону.

– Э, э, – придержал его за плечо Уралов. Но оказалось, паренёк просто полез в карман.

Нет, не просто.

За «Ahti».

– Молодец, – похвалил Уралов.

– Нет, – покрутил длинноволосой головой паренёк. – Я несчастный человек. Янис Смилгис.

– Я не – чего? – не расслышал координатор.

– Янис, – повторил он, – Смилгис.

– Грек?

– Нет.

– И я, – широко улыбнулся Владислав Николаевич. И вдруг осознал, каким простоватым и даже глуповатым выглядит сейчас его лицо, каждой мышцей ощутил, что перестал его контролировать. А когда он перешёл с пареньком на «ты»?.. Ну, когда бы ни было, всё правильно, так и надо. Он чувствовал себя странно, но хорошо. До странного хорошо. Так, как давно уже не чувствовал, да и теперь, в общем-то, не собирался. Но что же делать, не сопротивляться же этому «хорошо», уже разлившемуся, долетевшему до каждой клеточки. Если его и повело (а это, конечно, так и есть), то на обычное его опьянение – перекашивание-перекривление – похоже не было. Было именно хорошо. Восприятие мягко, едва заметно подкрасилось какими-то радужными дугами, цвета потеплели, формы приблизились – но не выпирая, а как бы с одобрительным вниманием наклоняясь к самому лицу… Хо-ро-шо. Нет, не так. Хорошоооооо. Тем неправильнее было, что недогреку этому плохо. – Вставай. Пошли. Янис…

Янис лежал на полу, раскинув русым веером по бежевому ламинату свою слабоволнистую причёску. Мордой вниз. Уралов был всё ещё в ярости, так что – не лицом, мордой. Наглой, бессовестной, только что Уралову, в его собственной квартире, угрожавшей.

Победитель ещё немножко постоял над поверженным – грозно постоял, сурово, будучи готовым в любую секунду повторить удар, хороший такой, внятный удар почти полным фигурным флаконом по башке, – потом силы ярости начали его покидать, да и повторять необходимости не вырисовывалось, и он сел рядом, на пол, умудрившись не донести, уронить таки это «Ahti». Не разбилось. Толстенное стекло, деликат-ламинат. Ну, и сверх того – пьяным везёт.

Зинка сидела на кресле напротив. Вид у неё был, мягко говоря, сюрреалистичный.

Обычно на этом месте, в этой позе «сижу-отдыхаю» она глядела немигающим фиолетовым взглядом в свою любимую точку. Её любимая точка, как утверждал Уралов, была всегда прямо перед ней, хоть она в этом и не признавалась.

– Я люблю только тебя, – проникновенно говорила она.

– И точку.

– Я люблю только тебя.

– И точка. Дискуссия окончена то есть! Не поняла?

– Поняла. Никаких дискуссий, милый.

– Вот и молчи. А то башку скручу.

Насчёт башки он не шутил. Она была съёмной. Производитель говорил, компактная комплектация, злые языки поговаривали порнографическое другое. Злым языкам верилось в разы больше – в чём компактность? Руки-ноги не скручивались.

Однажды он действительно снял ей голову, но говорящее безголовое нечто производило неприятное, если не сказать пугающее впечатление. Это было сюрпризом, но где-то на туловище тоже были динамики, и стоило отсоединить голову, как и оно заговорило!

Довольно скоро присоединил обратно, хотя Зинкина реакция и забавляла: это было похоже на растерянность, которую ни в коем случае нельзя показать. Он и не ожидал таких сложных реакций. Сложных, не вполне понятных и для него самого: ладно растерянная голова, но растерянное тулово? На грани понимаемого…

Сегодня, оставшись, так сказать, на руках с дохлым мышем и его ультрамодным загоном, он не то чтобы придумал – он почуял, что можно сотворить что-нибудь этакое. И это будет весело. Неожиданно уж точно.

На удивление, он не забыл этот загон-мэзон в машине, а уже вваливаясь в квартиру со своим гостем – гостем сразу в двух смыслах, и в домашнем, и в «координаторском», – вдруг вспомнил, что весёлое с неожиданным множатся на количество зрителей. Пьяный тоскливый «принц» поплёлся в туалет, а Уралов, которому было хорошо и всё лучше, кинулся к Зинке.

Встряхнуться, посмеяться Янису было бы только на пользу, дорОгой он вёл себя ни к чёрту * выражение, не одобряемое, но разрешённое СРЭК *.

Треть пути шли пешком, Гида (в недоумении, как казалось Владиславу Николаевичу) скользила рядом – так Янис был верен «Пешему ходу». Но потом усталость или просто пьяная забывчивость, а скорее всего всё вместе победили верность, и на очередное предложение Уралова ехать, а не идти было получено согласие.

Ехать было, конечно, проще, но хоть пешком, хоть на авто Янис тосковал, жаловался и ныл с практически одинаковой интенсивностью.

Понять его было можно и, наверно, нетрудно, его история была действительно печальной и даже трагичной, но Уралову продолжало хорошеть, продолжало как будто по инерции, он и новый-то флакон открыл только когда приехали, и в этом своём хорошем он не видел (по крайней мере пока) места для сочувственного выхода к чьей-то тоске.

Его даже братец-Кролик-Женя не так чтобы расстроил, хотя то, что рассказал Янис, можно было смело назвать жутким. Или жутко назвать смелым. Дело касалось покойника, точнее покойницы, а с братцем был давний уговор – со жмуриками не связываться. Слишком это тонкий лёд, слишком вот именно – жутко. И братец, каким бы ни был упрямцем и идиотом, вроде как не рвался это табу нарушать. До сих пор. А теперь, значит, вот как…

Дело было вот в чём.

Янис потерял девушку. Всё случилось быстро, глупо, кроваво, у него на глазах – она не пристегнулась на какой-то сильно «вжикнутой» карусели.

Произошло это два года назад, но время не лечило. Янис жил как во сне, не помогала ни учёба, ни заходы вроде этого «Пешего хода», хотя чего только активистом он ни был. Так и активничал – как в активном сне. Быстрый сон – всё равно сон. Психотерапевты твердили: ты должен отпустить. Психиатр назначил что-то бодрящее. Бодрости прибавилось. Это был быстрый, активный, бодрый сон.

Однажды, убродившись до дрожи в коленях по мосту на «Остров надежды» (самые красивые пейзажи, две смотровые площадки), он спустился зачем-то под мост, где и наткнулся на счастливую бомжиху. Долгий разговор с нею был разговором непрерывно несчастного человека с непрерывно счастливым. Как Янис был в быстром, мучительном сне, так бомжиха – в ровной, прекрасной яви. Это она подсказала ему обратиться к сапожнику на «Острове». За ровной, прекрасной явью. Насколько можно было понять из Янисова нетрезвого пересказа, счастливая обитательница подмостья рекомендовала сапожника кем-то вроде мейкера такой яви.

Уралов поначалу было подумал, что братец собирается провернуть то, что проворачивает обычно, свой фирменный трюк – свяжет беднягу с какой-нибудь вещицей, и вуаля, вот оно, счастье. Всего-то делов – пыль с вещицы смахивать. А можно и не смахивать. Счастье с пылью не конфликтует. Там, где счастье, и пыль счастливая.

Быдло-образин, тех, у кого уж совсем ничего нет, только они сами да то, что на них, он частенько с обувкой связывал. С обувкой связки хорошими получались, лучше, чем с одеждой, тряпьём, потому что (во всяком случае, братья додумались до такого «потому что») у обуви своя, чёткая форма. Твёрдость. Одежда – что лист на ветру, и связь получалась слабее, тоньше…

Однако передавая разговор с сапожником, Янис несколько раз повторил:

– Он пообещал… Он так и сказал: соединю тебя с твоей Наташей!

Разлившаяся по Уралову хорошесть и для озадаченности места не оставила, он просто принял к сведению, решив подумать обо всём этом потом, после.

О том, как он собирается помогать Смилгису и представляется ли вообще возможным кому-то помогать в таком состоянии, он тоже не думал, и это было легко. Он ни о чём сейчас не думал. Ни о чём, кроме своей весёлой оригинальной задумки с мэзоном. С Зинкой и мэзоном. Зинка – и мэзон, созданы друг для друга!

Когда недогрек явился из туалета, Зинка сидела в кресле: ровная осаночка, стройная нога на стройной ноге, а вместо головы – мэзон. Стилизованный золочёный глобус. Голова, дабы не отсвечивала, не отвлекала, была закинута подальше, в жирный антресольный шкаф (его выпуклые дверцы были такими толстыми, что наводили на мысль о жировой прослойке). Только вот…

Уралов не мог понять, почему на руке у Гузели всё это дело не воняло, а теперь, сколько ни закручивай, – вонь как от стаи обосравшихся грызунов. Возможно, он ненароком нажал на какое-нибудь проветривание, иконок там хватало, а разбираться были ломы.

Шар он укрепил, засунув обручем браслета вниз, в шею, так что виден был только сам шар, а поскольку он был значительно меньше головы, вид получался, плюс ко всему, ещё и какой-то «микроцефальный».

Уралов счёл это особым шиком и стоял около Зинки буквально в предвкушении – как будто Янис войдёт и увидит чудесный подарок, который ему в его кошмарном сне (или сонной жизни, всё-то у него перепутано) и не снился.

– Зинаида, у нас гости.

– Здыр… ррз… здраштвуйте…

Похоже, голосовуха барахлила. Может быть, она где-нибудь в горле? Прижал браслетом?

– Щас… – Уралов имел в виду, что сейчас поправит, но что-то так сильно, так моментально расстроился, хорошесть вдруг схлынула как волна, и стало не по себе и даже каким-то ледяным образом холодно. Он схватился за флакончик – восстановить, так сказать, здоровье – но подал голос Янис:

– Зачем вы это сделали?!

И голос этот был возмущённым, негодующим, в своём осуждении достаточно твёрдым. Пьяный координатор и не думал, что его пьяный сотоварищ способен на такой голос.

– Что? – переспросил он возмущённого недогрека. – Что ты сказал? – Теперь ему было не холодно. Теперь как раз жарко. Жарко и пусто, как в пустой духовке, в которую срочно надо что-то закинуть.