Ураловы боты

«Хватало» мягко сказано. Уставал. И чем дальше, тем больше, а что особенно неприятно – включался. Начинал переживать, сопереживать, а ведь для того, чтобы помочь, всего-то и надо – помогать. Дело делать, без соплей, умело и уверенно.

На умения было грех жаловаться, а вот уверенность… Уверенность, бывало, сбоила.

Два странных случая за день. Два. И странные они именно так, что впору советоваться с братцем. Впору, но не стал. Сделал как сделал. Как мог, как посчитал нужным.

А случаи действительно странные. Не шли из головы, было над чем подумать.

1. Илья Фильченко. Шестнадцать лет

… – А вообще, я не очень этого хочу. – Гость (Владислав Николаевич не говорил «клиенты» или «пациенты», он называл их гостями) хлопал глазами, слегка наклонив голову. У паренька были длинные пушистые ресницы и миленькое треугольное личико. Что-то кукольное, что-то девичье… Да не «что-то», а полно, полно всего. Ладно ресницы, но ведь ломается, чёлкой играет. Рюкзак-кенгуруху так и не снял, сидит сияет им как гигантской брошью во весь живот…

Координатор, будучи в этом вопросе «старовером» (мальчик это мальчик, девочка это девочка) внутренне покривился, но – только внутренне. По должности ему не положено кривиться и староверить. По должности положена предельная широта взглядов (двенадцать по шкале Купера, в крайнем случае – десятка).

Вопрос: что она даёт, эта широта? Только «грузноту». Приходится решать проблемы, таща за собой этот груз под названием «само не знает, кто оно», да ещё и делать вид, что никакой это не груз, всё в порядке, всё налегке… Но такие вопросы задавать незачем. И некому.

– Чего вы не очень хотите? – мягко уточнил Владислав Николаевич.

– Чтобы вы во мне что-то изменяли. Со мной и так всё в порядке… О! А я знаю, что вы сейчас скажете, – просиял перламутровыми зубками Илья. Уралов опять внутренне содрогнулся – ведь доказано, что этот «Perl» буквально убивает эмаль! И ради чего? Какой в этом толк?.. – Вы сейчас скажете, – продолжил «бестолковый», – «Зачем же ты тогда пришёл?».

Изображая своего визави, он зачем-то изменил голос: сделал его «как у медведЯ», низким и суровым . Координатор насторожился:

– Я кажусь вам строгим? От меня исходит опасность?

– Нет. От вас ничего не исходит. Вообще. – Паренёк до упора откинул спинку кресла, откинулся на неё сам, и принялся изучать потолок. Изучать было нечего – всё белое, всё гладкое, минимум отвлекающих моментов.

Координатор молчал максимально располагающим, терпеливо ждущим молчанием.

– Я пришёл потому, что тётушка требует, – возвернулся, наконец, Илья с потолка. – Она здесь. Могу позвать. Позвать?

– Попозже. Некоторые вопросы нам бы без тётушки…

– Аа, эээто… Личное? – с комичной таинственностью шепнул гость и снова перламутрово улыбнулся. – С личным всё отлично.

– Насколько отлично?

– Здоровые отношения. – Паренёк погладил себя по животу (получилось, что по рюкзаку-сиялке).

Что-то в этом «жесте гедониста» насторожило Уралова. Уж не фудси ли паренёк? Любитель еды в слишком прямом смысле слова. Несчастный, имеющий «здоровые отношения» с бужениной. Траханные лососи, грёбанные булочки, продырявленный зефир.

– Почему вы молчите? – простодушно спросил Илья, улыбнувшись на этот раз так располагающе (под этим углом не перламутрилось), что координатор даже устыдился. Да не, ну какой зефир, какие лососи…

– Я не молчу. Вернее будет сказать, не просто молчу. Я жду. Вы упомянули здоровые отношения, но не упомянули, с кем.

– Рита. Её зовут Рита.

– Имитация? – деловито спросил Владислав Николаевич, практически уверенный в ответе. Робот так робот. Как раз в этом отношении – в этих отношениях – с широтой взглядов всё ok. Разве не любая партнёрша – робот? Набор функций, у одних больше, у других меньше. Причём девицы проблемнее. Причём роботы функциональнее.

– Нет, – в голосе Ильи просквозило то ли удивление, то ли даже обида. – Не имитация. Роботы – глупо.

– Да? – удивился в свою очередь Владислав Николаевич.

– Да. Они прикидываются, а я должен делать вид, что верю, – выдал паренёк снисходительную улыбку знатока.

– Все прикидываются. А мы должны… – На этом координатор одёрнул себя здравой мыслью о том, что не сексологом он тут работает, и энергично предложил позвать уже, по всей вероятности, заждавшуюся тётушку. Пусть, мол, совместно обрисовывают суть проблемы. Для объёма и во избежание.

Тётушка – а звали её Марина Борисовна Зыркина – оказалась довольно симпатичной, довольно экспрессивной и действительно какой-то зыркающей. Во всяком случае, Уралов сразу отметил эту её «оптическую» манеру – зырк да зырк.

Но глазки выразительные. И губы чем-то флуоресцирующим идеально прочерчены. Мимика с жестикуляцией, конечно, избыточные, но координатор скорее наслаждался. Нелепость не всегда раздражает. Иногда она глаз радует – как экзотическая геометрия какого-нибудь кривого-перекривого деревца.

– Вы поймите, – тараторила Зыркина, – Илья не общается с матерью. Совсем. Совсем! Никогда, ни о чём. Общается со мной, общается с Ритой этой своей… да со всеми! Кроме неё. И я, как её сестра…

– Старшая или младшая?

– Что?

– Я говорю: вы старшая сестра или младшая? – повторил вопрос Уралов, уже зная: старшая. Не хочет отвечать, чтОкает. Но Зыркнина, на удивление совсем просто, сказала:

– Старшая. Я намного старше. На десять лет. Знаете, как она меня звала, когда маленькая была? Не Марина, а Мамина. И мне казалось, что Мамина – это такая почти мама. Заместитель мамы, понимаете?

– Пожалуй.

– Ой, я сбилась… – покусала мерцающие губы Зыркина.

– Ничего. Это я вас сбил. Вы говорили: Илья не общается с матерью, и вы переживаете.

– Да, да, – подхватила Зыркина. – Не общается, совсем. И я переживаю. Викуля больна, но это ведь не повод…

– Больна?

– Конечно. Вы не в курсе? – недовольно скривила радужные губки тётушка-сестрица. – Я ведь присылала вам ознакомление!

Координатор включил умеренно извиняющийся тон:

– К сожалению, я с ними не работаю.

И это была чистая правда. Не работал. Записи, онлайн-потоки – всё это легко и полностью фальсифицируемые штуки. И казалось бы – если ты, конечно, не клинический идиот – всё более чем ясно: а смысл? Но даже не идиоту Уралову довелось пару раз на это купиться – просмотреть парочку «спектаклей», не имеющих никакого отношения к реальному положению вещей. Это был урок, и урок он выучил. Правильный ответ: а смысл?

– Как?.. Почему? Почему не работаете? – удивилась Зыркина и так широко развела руки, словно сейчас ими хлопнет.

– Считаете, что необходимо? – учтиво полюбопытствовал Владислав Николаевич.

– Да, – кивнула тётушка.

– О, ну тогда да. Тогда несомненно. Тогда самое время начинать работать с этой вашей ознакомиловкой, – издевательским тоном сообщил координатор. Про себя. И то ли всхохотнул, то ли всфыркнул – внутренне, разумеется.

Хотя… можно и взглянуть, что они там наснимали. Не возбраняется. Вряд ли это фальсификат, раз уж пацан не протестует. Да он, кстати, вообще – сидит молчит. С тёткой не спорит. И на приём прийти согласился… Имеются, имеются там проблемки, и именно того рода, что «Вперёд, координатор, чего-то там гармонизатор, что-то там, что-то там, что-то там…». Владислав Николаевич усмехнулся, тут же словив недоумённый зырк тётушки. Он так и не выучил гимн Координаторской Лиги.

Ознакомиловка впечатляла.

Запись-нарезка четырёх разных дней.

Эта бедная их Викуля больна каким-то совершенно ужасающим образом, лежит лежмя – и ничего больше.

Сестрица-Зыркина за ней ухаживает: то одеяло поправит, то рядышком посидит, то просто наклонится, что-то на ухо шепнёт.

Сынок же, Илья сей перламутровозубый, живёт как ни в чём ни бывало. Своя жизнь, мамаше полный игнор.

С Зыркиной он – да, переговаривается, её не игнорит. Но как о матери речь заходит – как вырубает его. Тымс – и ни слова, ни вздоха.

Молчал он и сейчас, жужжала под ухо только тётушка, а его эти записи не трогали. Даже в рюкзаке копаться начал, как будто заняться нечем, заскучал.

– Илья. Давайте потом,– гася раздражение, попросил Владислав Николаевич.

– Что «потом»?

– С вещами разберётесь. Чем больна ваша мать?

Илья пожал плечами, глядя куда-то в сторону.

– Она находится на лечении? Обследовалась? – обратился всё более изумлявшийся координатор уже к Зыркиной.

– Больна, да. И я переживаю, вы же понимаете! – замахала «неумолчными» руками тётушка.

– Послушайте… – с расстановкой заговорил Владислав Николаевич. – Я крайне редко выезжаю по месту жительства. Крайне редко. Почти никогда… Скажу больше. Это второй случай в моей практике, когда я предлагаю подобную…

– Меру? – помогла Зыркина.

– Услугу.

– Мы согласны! – В то время, как тётушка уже била нетерпеливым каблуком у дверей, Илья нехотя поднимался с кресла. Он казался сонным.

– Илья, самочувствие у вас нормальное?

– Му.

То, что открылось Уралову, не могло проясниться из записи, не дававшей ни единого крупного плана, но было ясно здесь, на месте, воочию, на вид и на ощупь. МАТЬ ИЛЬИ БЫЛА ИЗ КАМНЯ. Вероятно, из мрамора, если считать, что камень натуральный. По крайней мере, похож…

На этом вся ясность – да и все предположения – заканчивались.

Каменная «мама» лежала укрытой по пояс, её каменная голова – на мягкой подушке. По каменным волосам тётушка-сестрица заботливо проводила рукой и выжидательно зыркала на координатора.

– Можно? – спросил он, откидывая одеяло.

Скульптура была одета в лёгкое каменное платье. И обута. В каменные тапочки.

– Это… памятник? – спросил после длинной паузы Владислав Николаевич.

Илья молчал. Зыркина тоже помолчала, но довольно скоро наклонилась к мраморному лицу и всхлипнула:

– Викуля…

– Опять, – наморщил миловидное треугольное личико Илья. – С меня хватит, – рванулся он к выходу на лоджию. – На сегодня уж точно…

– Илья, ты обещал! – сорвалась на крик тётушка.

– Всё нормально. Всё будет нормально, – профессионально успокаивая прежде всего голосом, пообещал Владислав Николаевич. – Я думаю, мы сможем с вами поговорить и без… Когда будет нужно, мы позовём…

Дверь мягко, но красноречиво хлопнула.

– Откровенно говоря, – вздохнул Уралов, присаживаясь на пол около мраморной Викули, – я совершенно не понимаю, в чём дело. Это памятник матери мальчика? Её скульптура? Даже не касаясь вопросов, где же его мать на самом деле и что этот предмет делает у вас в доме, на кровати, я, как координатор, не могу не спросить: почему вы решили, что парень должен с этим общаться? Иметь те или иные эмоциональные и рациональные связи? Планы? Обязательства?

Владислав Николаевич говорил и смотрел на Зыркину.

Как только она перестала всхлипывать и голосить, она начала обливаться молчаливыми горькими слезами. Продолжалось это и сейчас.

Слёз она не вытирала и, казалось, они были такими тяжёлыми, что как-то попридавили её – всю её суету, жестикуляцию, плечи опустились, руки повисли плетьми. Её вид был горестным, но вряд ли невменяемым.

– Ответьте мне, – тихо сказал Уралов. – А я обещаю вас выслушать, каким бы странным мне это ни показалось. Вот, – протянул он салфетку. – Слёзы будут мешать. Они помогают чтобы стало легче. Чтобы стало понятнее – нет, не помогают…

Уралов полагал, что Зыркина будет приходить в себя, собираться с мыслями, чистить перья, но она одним сплошным движением провела салфеткой по глазам и, присев на край «памятниковой» кровати, сказала:

– Я видела, как это произошло. Сама. И Илюша видел. Мне кажется, он поэтому и… Понимаете, он просил её этого не делать, говорил «хватит», но она продолжала. Просто наверно нервы…

Зыркина замолчала. Координатор не торопил, ничего не уточнял, опасаясь её сбить, и правильно сделал. После паузы она продолжила сама:

– Викуля общалась в «Зукте». Сначала просто общалась, потом они стали ругаться. Илюша ей говорил: не надо, не надо. Но она всё равно… Это группа «Материнство», всякие там проблемы и… всякое. Викуля сказала: «Тогда ты не мать. Ты просто та, кто родила, и всё. Никто. Просто биологическая мать». А та, другая, ей ответила: «А ты – просто геологическая. Ты – геологическая мать». И засмеялась. А потом прилетел этот странный значок. Знаете, такой, похожий на снежинку со стрелочками. Тогда мы не знали, что он значит. Потом, конечно, узнали. Это перечёркнутая двухсторонняя стрела. Необратимость проклятья…

Уралов легонько кивнул головой, показывая свою готовность слушать дальше, но Зыркина сказала:

– Всё. Больше рассказывать нечего. Когда значок прилетел, Викуля стояла вон там. Всё случилось за секунду, даже быстрее…

Владислав Николаевич встал и походил по комнате. Глянул, что делает Илья (ничего: покачивался в гамаке, может быть, музыку слушал). Спросил:

– Вот здесь она стояла?

Зыркина кивнула и прикрыла глаза. Было очевидно, что она вполне понимает: беспонтовый вопрос из серии «чтобы не молчать».

– Марина Борисовна… Я лицензированный координатор. Координаторская Лига не осуществляет координирований типа «живое – неживое».

– Но Викуля жива! Проклятье не убивает, я узнавала, я знаю! Оно делает другим, но… Но она жива, просто как-то по-другому!

– Координаторская Лига не признаёт возможности существования проклятий. И не только она…

– Зачем вы это говорите? Вы нам не поможете? – В голосе Зыркиной была даже не досада, это было отчаянье.

– Поймите, – как можно мягче сказал Уралов, – даже если мы будем исходить из того, что она жива, видимых признаков жизни она не подаёт. Никаких. Контакты с ней… затруднительны.

Формулировка с этой «затруднительностью» была такой вопиюще глупой, что Уралов смутился, но Зыркиной, видно, было не до формулировок.

– Ничего не затруднительно, – возразила она. – Ну а Рита? С ней же он общается!

– Но Рита – человек… – Уралов осёкся. – Погодите. Рита – человек?..

– Рита – рюкзак! Этот чёртов его рюкзак с этим… рукавом! Рюкзачка… Она на этом рукаве по канату может ездить.

– Тоннельная система подъёма? Илья увлекается альпинизмом?

– Нет, он… Он включает режим «прерывистый подъём», и тогда этот рукав… в рукав… – смутилась тётушка.

– Да, я понял. Откуда вы это знаете?

– Он в «Зукте» рассказывал… Вы только не подумайте, что я против! Рита – хороший вариант, и он её правда любит. Дело не только в…

– В альпинизме, – не удержался, подсказал координатор.

– Да, – вяло улыбнулась стеснительная тётушка, – не только в этом. Он разговаривает с ней, они всегда вместе. Ему никакую другую не надо, Риту подавай – и никого больше. А чёртовой я её назвала так, не со зла. По-семейному, наверно. Я тоже к ней привыкла. Всё было бы у нас хорошо. Если бы не с Викулей беда… Но ведь она жива! И Илюше так нельзя, он должен… Вы нам поможете? Знаете, как это сделать?

Может быть, это «знаете, как?..» и было последней каплей. В том-то и дело, что Уралов – знал. Пожалуй, только он и знал. Он – и братец. Но конкретно сейчас просили его, обратились к нему.

– Я помогу, – сказал Владислав Николаевич так тихо, что Зыркина, боясь переспросить, наклонила голову – точь-в-точь собакевич, старающийся уловить смысл. – Помогу, – громче пообещал Уралов. – Зовите Илью… как его, кстати, по-отчеству?

– Юрьевич.

– Юрьевич… А отец его где?

– Во рте, – вся перекривилась Зыркина.

– ?

– Фильченко – торговый агент «Perl»-а. Всё, что Илюша от него видел – перламутровый лак на зубы.

– Да. Я тоже видел.

– Отвратительно.

– Отвратительно. Зовите Илюшу.

2. Гузель Саянова. Двадцать пять лет

Парадокс. Прямо перед Ураловым сидела девушка редкой красоты, а он уставился не на неё, а на морскую свинку в прозрачном шаре. Такой шар называется мэзон, как пояснила красавица-гостья, по-французски – «домик».

Три, как минимум, ощущения вызывал в координаторе этот домик: любопытство, недоумение и отвращение. Он слышал про подобные украшения, но своими глазами видел впервые. Чёрт знает что такое * выражение, не одобряемое, но разрешённое СРЭК *. Сомнительная диковинка.

– Мэзон, – раздумчиво повторил Уралов. – Но он же тяжёлый.

– Да, до ужаса, – капризно призналась Гузель. Похоже, это был её обычный тон. – Очень тяжёло, зато очень красиво. Всё красивое очень тяжело.

По части «красивого» Уралов бы, пожалуй, поспорил.

Конструкция, конечно, по-своему любопытная, и видно, что страшно дорогая. Шар стилизован под глобус: золотые параллели и меридианы, едва просматриваемый, мерцающий «географический» принт. И всё это великолепие – на мощном золотом обруче, надёжно обхватывающем запястье Гузели. Такой фасон («Такой фасон, такой мэзон», всплывало в уме что-то из рекламы). Браслет с шаром. Шар со свинкой. Свинка с неординарной судьбой…

Владислав Николаевич не был поклонником грызунов, отнюдь, однако сложно было не заметить, что сам изнурённый красотой и фортуной грызун вид имел самый плачевный. Ему было тесно. Он был весь мокрый. Нетрудно было догадаться, что за лужица, золотистая и переливающаяся как ртуть, преследует его по всему шару. Местами по стенкам были размазаны кляксы тоже вполне понятного происхождения, и тоже почему-то золотистые.

– Гузель, а почему помёт такого цвета? Чистое золото…

– От корма. Это специальный корм. Я же говорю – чтобы красиво.

– Чтобы красиво… Красивая свинка. Как её зовут?

– Никак. Не знаю. Например, Свин.

– Эй, Свин, ты там как? – Уралов легонько постучал пальцем по шару.

Гузель недовольно дёрнулась.

Свин, точно очнувшись, задвигал лапами, пытаясь ползти по отвесной стенке шара, тут же сполз обратно в лужу и замер, словно резко заснул с открытыми глазами или впал в какой-то ступор.

Координатор вернулся за стол.

– Послушайте, Гузель…

– Не называйте меня «Гузель»! – раздражилась красавица.

– Как будем называть?

– Не знаю. Можно же и никак.

– Никак неудобно. Как вас зовут друзья?

Девушка неопределённо повела плечиком. Да, очень красивая. Сладкая и до мелочей продуманная – это смуглое плечико из-под… пара идеальных локонов на… то, сё, пятое, десятое; в, под, над, из, поверх… – и вдруг этот дикий мэзон!

Она всё никак не могла устроить «мэзонистую» руку – укладывала её на подлокотник, на колени, на другую руку, – но шар тут же начинал куда-то клониться, а бедная свинья то заваливаться, то карабкаться…

– Послушайте. Может быть, вам это снять? Временно. Чтобы не отвлекало. И мы поговорим о том, что… О сути. С чем вы пришли?

– Куда снять?? Кого?? – округлила глаза гостья – насколько вообще можно округлить такую их миндалевидную, удлинённую разновидность. – Я пришла – с этим! – тряханула она своим золочёным мэзоном так, что Свин, ударившись о стенку шара с одной стороны, отлетел к противоположной, чтобы только потом уже брякнуться на дно (туда, где это самое дно было на данный момент) и замереть в очередном ошалении.

– «С этим»? Со свинкой?

– С мэзоном, – горделиво поправила гостья.

– Я слушаю, – приглашающе произнёс Владислав Николаевич, вполне, впрочем, уверенный: случай не его.

Смуглая красавица в очередной раз попыталась пристроить руку удобно, и хрупкое равновесие наконец-то случилось.

– Я хочу решить вопрос, – взяла она быка за рога.

– Так. Попытаемся, – кивнул Уралов (он чуть не сказал «похвально», но сдержался).

– Мне кажется, что я делаю что-то не то.

– Со свинкой?

– Со всем. Но заметила на свинке. Я всё время про неё забываю. Я… – Прекрасная гостья менялась просто на глазах, она стала сосредоточенной и напряжённой. Сладкой и изящной больше не казалась, казалась (откуда только что взялось) «амазонистой» и крепкой, собранной и даже решительной – как будто собирается прыгать с вышки. – Я не чувствую ответственности, – выдохнула она.

– Хорошо, понятно. Дальше.

– Если бы ответственность была – я бы не забывала. Я была бы… аккуратнее. Думала бы, как поменьше стучать, трясти, – она помахала рукой, бултыхая свинку как несчастную рыбу в воздушном аквариуме, – свинья же ударяется! Может быть, я бы даже посадила её в обычную клетку. Или не обычную – а целый городок… Что вы так смотрите на меня? Я что-то не то говорю?

– То.

– Вот видите. Я правильно говорю! То. Но у меня… – девица опять напряглась, пытаясь выразить самую суть, – но у меня нет сил делать то. И это – плохо.

– Это… не очень хорошо, – немного помолчав, согласился Уралов. – Но я не выдаю силы, – сочувственно улыбнулся он. Действительно сочувственно. Обеими руками он был за, чтобы Свин жил в каком-нибудь чудесном многоуровневом городке, а не в этом говнозолотом шаре. Да и не только в Свине дело. Конечно не только. Задумалась девица. И что-то и в самом деле она говорит ТО. И что-то в ней самой есть необычное и даже, пожалуй, могущественное. Вдруг проглянуло оно через слои сладкого, и это завораживало.

– Я не прошу выдать силы, – нахмурилась «новая амазонка». – Я прошу скоординировать связь.

– Кого и с кем? – спросил координатор, сильно опасаясь, что его мгновенная догадка окажется верной.

– Меня – с этой свинкой, – пошевелила она рукой, качая шар.

Владислав Николаевич молчал, глядя на волшебно бликующую «глобальную» качку.

Свин, омываемый золотистой вязкой жижей, на движение не прореагировал никак.

– Свинка – животное, – сам не зная зачем, напомнил координатор.

– Точно, – без тени улыбки кивнула Гузель.

– Почему…

– Чтобы была ответственность. Будет ответственность – всё будет по-другому.

Девушка смотрела таким прямым взглядом, что Владислав Николаевич отвёл глаза.

– Не имею права, – твёрдо сказал он. – И возможности не имею. Координирование типа «человек – животное» не осуществляется с… с две тыщи лохматого года. Нецелесообразно. А в вашем случае…

– Что в моём случае?

– В вашем случае особенно. У свинок слишком низкая организация. И ещё… – Уралов замолк, не будучи уверенным, говорить или нет. Но глянув на упрямое (теперь уже и упрямо-недовольное) лицо гостьи, решился. – И ещё: посмотрите на Свина. Как вы думаете, сколько ему осталось?

– Ровно десять секунд, – каким-то изменившимся тоном ответила Гузель. Насмешливым? Она начала считать. – Раз… два… три… – Ткнув в какой-то еле слышно пискнувший сенсор, она расстегнула обруч и принялась откручивать верхнее полушарие своего хитровычурного «глобуса».

Последний поворот получился резким, и только замечательная реакция девушки позволила выплеснуться «золотишку» на пол, а не на её удивительную, местами короткую, местами длинную юбку.

– Шесть… семь… – морщась от поплывшего запаха, Гузель положила открученное полушарие на пол, а из второй половины, двумя пальцами за шкирку, вытащила свинку, болтающую мокро-золотистыми лапами.

Вторая часть конструкции была отправлена к первой, а свинка перехвачена за горло.

– …Десять. – Гузель сильно сжала руку.

Со свинки потекла струйка «золота», образуя лужицу рядом с разобранным мэзоном на полу.

– Клининг ежедневный? – спросила девушка и, не дожидаясь ответа, разжала пальцы. Свин рухнул в лужу. – Никогда не увидимся. И это – хорошо, – сказала она то ли Свину, то ли координатору и быстро вышла.

Владислав Николаевич посидел ещё немного, крякнув встал и отправился за совком-щёткой-тряпкой, бормоча:

– Конечно ежедневный, конечно автоматический. Десяток ботов только и делают, что сидят караулят, когда ты тут насвинячишь…

Сейчас ему было просто необходимо изображать такого вот туповатого ворчуна. Старше лет на дцать, проще на полдюжины куперов. Дед-пердед идёт за щёткой…

Чего-то он не уловил, где-то ошибся, решил что-то не то. Решить что-то не то = вообще не решить?

Или это работает не так? Или дело не в нём? Не в нём, а в чём? В чём вообще всегда дело?

Ну, не всегда, не всегда. Но часто. Чаще, чем хотелось бы, чаще, чем должно бы…

Но стоило так подумать, и неслись, как сумасшедшие бабочки на халявный свет, прошлые ошибки. Будущие ошибки. Настоящие ошибки. Начинало казаться: всего-то и есть настоящего – ошибки, остальное иллюзорно, спорно, зыбко. Остальное – пшик.

Лучше не думать. Не сейчас.

– …Только и делают, сидят караулят, когда ты тут насвинячишь. Режим ожидания, золотце. Угадала.

Гузель ушла часа полтора назад. В том, что она не вернётся за этим своим мэзоном, не вернётся никогда и ни за что, Уралов был уверен.

Дурацкая «свинячья тюрьма» / одновременно золотистая / одновременно золотая конструкция лежала на углу стола, надёжно обмотанная куском ларсана – чтобы не пачкала, чтобы не воняла. У Владислава Николаевича появилась, забрезжила одна мысль. Даже не мысль – так, полумысль, что-то не вполне пока определённое. Но определённо интересное. Определённо.

Он набрал квартиру, в очередной раз помявшись, не поменять ли пикту. Пиктограммка «гнездо» была метафорой уютного гнёздышка, но ассоциацию в итоге давала какую-то орнитологическую… «А, пусть».