Барышня из будущего

Это был Алексей Егорович, но откуда взялся этот запах елки? Не чувствовала, когда танцевали, голос тоже как-то изменился. Чертовщина какая-то.

— Серафима Михайловна, неужто вы так будущего мужа испугались? — с интересом в голосе полюбопытствовал он, и правая бровь приподнялась от удивления.

— А вы еще не передумали брать меня в жены? — вопросом на вопрос ответила я. Ох, и знала, что не нужно нарываться, но удержаться не смогла.

— Серафима, Серафима, зря вы так! Вы теперь никуда от меня не денетесь. Завтра объявим о нашей помолвке.

— Что? — от удивления еще раз подпрыгнула на кровати и икнула. А Алексей только рассмеялся.

— Серафима, доченька, что с тобой произошло? — с порога, не заходя в комнату, проговорил Михаил Семенович; остановился, видимо, чтобы отдышаться, лицо побагровело и покрылось испариной.

— Уже все хорошо, папенька! Душно было внизу, корсет тугой и платье тяжелое. Вот и закружилась голова, но Алексей Егорович помог.

— Премного благодарен вам, Алексей Егорович, но сейчас лучше спуститься к гостям вниз, дела, как говорится, семейные, за доктором послал, — проговорил отец, ненавязчиво указывая Алексею на дверь.

— Вот о делах семейных и хотел с вами поговорить, Михаил Семенович, думаю, не стоит затягивать с нашей помолвкой и свадьбой. — Батюшка сначала замер, потом улыбнулся и проговорил:

— Это радостное известие, и, думаю, вы согласитесь, что тем более не стоит вашим присутствием здесь ставить под вопрос честь моей дочери и вашей будущей невесты, вам лучше вернуться к гостям, — повторил свою просьбу более настойчиво названный «батюшка».

— Да, конечно, Михаил Семенович, вы правы, сейчас только лишних слухов не хватало. Тогда откланиваюсь, а завтра, если вы позволите, приехать нужно, обговорить детали брака, и хотелось бы пообщаться с Серафимой Михайловной, если такое желание появится. При хорошем самочувствии, естественно. — Наклонив голову, посмотрел через плечо отца на меня. В глазах читался вопрос. Нужно было на него ответить.

— Папенька, я не против, если вы не против, — оставила отцу последнее слово.

— Будем счастливы, если вы и пообедаете с нами. Ждем к двум пополудни, — проговорил отец, немного наклонил голову вперед и указал гостю на дверь. — Чему-чему, а тому, как правильно вышвыривать гостей за дверь, этому у папеньки можно было поучиться. Тем более будущей графине.

Как только Большаков вышел, Михаил Семенович закрыл дверь на ключ, находящийся в замочной скважине, и быстрым шагом подошел ближе.

Взял лицо в свои большие, чуть шершавые ладони, наклонился и расцеловал в щеки, а потом обнял. И все повторял: — Живая, слава богу, живая! — Несколько минут простоял так, словно приходя в себя, что удивило. Неужто так сильно разволновал папеньку невинная шалость с обмороком? Но кто знает, может, здесь от обмороков умирают, хотя от такого состава косметики и корсетов, что того и гляди сломаются все ребра, можно и умереть. В дверь постучали, Михаил Семенович отстранился и проговорил:

— Кто там еще! — рявкнул раздраженно.

— Барин, врач пришел, — услышала голос Марии.

— Да сейчас, пару минут! — смягчившись, ответил.

— Михаил Семенович, нужно с вами поговорить! — взмолилась.

— Ну не Михаил Семенович, а папенька, и сегодня никаких разговоров, только отдых, — наклонился, поцеловал в лоб и пошел прочь. Посередине комнаты остановился и резко повернулся. — А вы, барышня, молодец! Все будет хорошо, дочка. Все будет хорошо. Вот увидишь, — и вышел за дверь.

ГЛАВА 8

Ну, в общем, вы поняли: бал закончился без меня. Доктор осмотрел, дал какую-то настойку — гадость редкостная, скажу как на духу! И больше с того дня ничего не помню. Настойка была настолько сильной, что проснулась я только на следующий день ближе к обеду.

В комнате около кровати за вышиванием сидела Мария; она вскочила, как только я приподняла голову от подушки. Голова не болела, более того, была какая-то ясность, а еще — желание разобраться со всеми этими бесконечными недомолвками со стороны отца и Алексея Егоровича.

Откушав кофе в спальне, я наспех оделась при помощи Марии. Ох уж этот корсет — сама не наденешь; было тяжело не только ходить, но и дышать.

Отправила Машу относить поднос на кухню. В голову пришла поистине бредовая идея: попытаться вернуться домой. Спустилась вниз и пробралась в залу, в ту самую, через которую попала в этот век. Родилась идея: если можно отмотать время и тем же способом переместиться в свое время, если, например, крутиться против часовой стрелки? Была хоть маленькая, но надежда. Был, конечно, и риск, что может перенести в еще более позднее время и я окажусь на лугу, одна, в том времени, когда ни о какой усадьбе здесь и слыхом не слыхивали!

Но, взвесив наспех все за и против, желание вернуться домой все-таки пересилило, что придало решимости попробовать.

Войдя в залу, закрыла дверь, провела рукой по стенам, посмотрела на потолок, попыталась вспомнить, что в точности тогда делала. Начала танцевать, думая о своем времени, ведь когда делала это в первый раз, все мои мысли только и были о том, как хорошо было бы оказаться на балу в девятнадцатом веке. Сейчас танцевала, представляя это же здание, но в будущем, когда оно стоит заброшенное, с паутиной по углам и толстым слоем пыли, покрывшим все; мебель, укрытую отрезами ткани; ковер, сложенный в углу. Работающий телефон, что сейчас лежит между… Стоп! Без телефона в бальном платье и туфлях в десяти километрах от дороги и хоть какого-то населенного пункта в двадцать первом веке опаснее оказываться, чем в веке семнадцатом.

Остановившись, побежала обратно в спальню: нужно было успеть взять телефон и вернуться. Выйдя из залы, услышала, как большие часы, расположенные на полу, начали отбивать; взглянув, увидела, что уже два часа. На улице послышался цокот копыт и звуки подъезжающей кареты, а это значило, что его светлость граф Большаков явился точно в срок обсуждать с папенькой вопрос брака и приданого.

Моя надежда вернуться домой отобрала последний шанс поговорить с папенькой до того, как договор с Большаковым будет заключен. Теперь только оставалось надеяться, что слухи — это действительно только слухи, как говорил Алексей, и не более того!

В дверь постучали. Мимо прошел лакей с невозмутимым лицом, открыл дверь, принял у вошедшего графа цилиндр и трость.

— Как же красив! Фигура — что надо, и грациозен! — подумала я, наблюдая за отточенными, ловкими движениями Алексея Егоровича. Увидев меня, он улыбнулся, подошел ближе, наклонившись, прикоснулся губами к руке легким, словно порхание бабочки, поцелуем…

— Серафима Михайловна, рад видеть вас в добром здравии.

Лакей, что стоял рядом, прочистил горло и проговорил: — Прошу прощения, Серафима Михайловна, но его светлость, барин, ожидает вас в своем кабинете!

— Да, конечно, — ответила я, обрадовавшись столь благоприятному стечению обстоятельств и возможности сбежать. Быстро поклонилась графу и уже хотела направиться в свою комнату, но лакей продолжил:

— Вас в беседке ожидает графиня Мальцева! Утром сообщила, что приедет вместе с графом. Вы тогда изволили почивать, и барин от вашего имени принял приглашение и подтвердил ваше чаепитие, а обед был перенесен на четыре часа, — все таким же монотонным голосом произнес лакей. «Два часа наедине с графиней, и что делать?» — промелькнула в голове мысль. Граф Большаков подошел ближе и еле слышно сказал:

— Я очень постараюсь закончить все дела с вашим батюшкой побыстрее и освободить вас из рук любимой тетушки. Тем более, как я понял, вы не против нашей свадьбы? — Глубоко вздохнув, я посмотрела на лакея.

— Оставьте нас, пожалуйста, одних! — сказала я, но тот не шелохнулся, добавив:

— Не положено незамужней барышне оставаться наедине с мужчиной! — и продолжил стоять как вкопанный на своем месте.

— Ну тогда принесите воды!

— Сию минуту, барышня! — В руках тотчас появился маленький колокольчик, и мелодичный звон заполнил холл. Из дальней двери выбежала служанка.

— Катерина, принесите барышне воды, — та коротко поклонилась и вновь скрылась за дверью.

— Ваша светлость, вас ожидают, — все тем же бесцветным голосом произнес лакей, и Алексей, поклонившись, ушел в сторону кабинета отца.

Ничего не оставалось делать, как направиться на веранду и там отдаться в руки тетушки.

На улице светило солнце, на небе не было ни облачка, и все было бы хорошо, если бы именно в эту минуту в кабинете, куда меня даже не подумали пригласить, не обсуждалась моя дальнейшая жизнь. Если сейчас все решится, то придется выйти замуж за человека, с которым протанцевала танец и поговорила пятнадцать минут. Конечно, в наше время можно поцеловаться на первом свидании и любовью заняться при взаимной химии, но выходить замуж! Не поняв человека, и потом жить с ним под одной крышей до конца дней своих или его... Тут как повезет! Без возможности подать заявление на развод. Это было крайностью.

Вдалеке уже показалась открытая беседка, в которой восседала герцогиня Мальцева, собственной персоной изящно держа своими длинными пальцами белую фарфоровую чашку. Я остановилась на секунду, наблюдая за ней, но графиня повернулась, улыбнулась и кивком головы пригласила присоединиться, словно была хозяйкой если не всего поместья, то уж беседки точно.

Я села, и графиня, взяв на себя роль хозяйки, налила чай и без всяких раскачиваний и долгих расшаркиваний, любезностей и светских бесед, начала с того, зачем, видимо, сюда и явилась.

— Вы не достойная партия для Алексея! — высокомерным тоном произнесла графиня. Челюсть повисла в воздухе и брякнулась звучно о землю от прямоты заявления! — И говорила брату о том, что еще хлебнет горя, взяв в невестки дочь лавочника! — эти слова она выплюнула с явным пренебрежением. Ох, не ожидала! Вот куда, скажите, делась вчерашняя милая старушонка?

Теперь понимаю всю двуличность таких субъектов. Раньше, читая переписки, думала про такие ситуации: как такое возможно? Вести двуличную игру, где на людях — белая и пушистая, а наедине — лицом в грязь. Теперь понимаю! Эта черта, видимо, у дворянок вместе с молоком матери передается, на генном уровне.

— Но кто слушает! Кто? — сказала графиня в воздух и рассмеялась. — Можно было найти дворянку из обедневших, пусть без приданого, но с родословной, — выговаривала она так, как будто я должна была встать и отказаться от брака с любимым Алешенькой!

— Вот же старая грымза! — промелькнула мысль, которая натянула улыбку на моем лице; видимо, притворство передается не с молоком матери, а воздушно-капельным, как грипп.

— Но раз уж так повезло породниться с семьей Большаковых! — «Только вот повезло ли?» — задала я вопрос в голове. А на деле в очередной раз улыбнулась.

— Что ты молчишь, как безвольная кукла? — повысила она на меня голос.

— А что сказать? — громко и в такой же хамской манере ответила я, вцепившись взглядом. Боковым зрением видела, что Маша, уже подходящая к беседке, остановилась и попятилась назад. «Да, Маша, иди, негоже при прислуге графинь на место ставить». — Вашего племянника в мужья не выбирала! — продолжила я так же громко и с вызовом, как и начала, немного привстав с места, и, как коршун, нависла над старушкой. — Это вы Алешеньке должны благодарности отвешивать, что в браке отказали все приличные невесты двух столиц! — графиня сидела, смотрела потерянным взглядом; видимо, было совсем непривычно, что какая-то дочка лавочника осмеливается повышать голос вместо робкого опускания глаз.

— А вы, барышня, с характером! — хлопнула графиня в ладоши и засмеялась от души. От неожиданности я села на место. — У вас есть характер! И стержень — ну хоть что-то компенсирует отсутствие родословной, а то посмотришь на этих кисейных барышень — аж тошнит! «Да, мадам», «нет, мадам». У них муж приданое все по ветру пускает, по бабам шатается да прислугу в углах брюхатит! А они: «Да, мадам», «нет, мадам». — Графиня замолчала после своей пламенной речи, вновь надела непроницаемое лицо и взяла двумя пальчиками чашку, сделав глоток. Словно ничего и не бывало, как в фильме «Маска», когда он ночью ограбил банк, а утром не помнил, что делал! Чувствую, в этом мире куда интереснее, чем казалось на первый взгляд, а имея на своей стороне такую тетку, вообще все хорошо может сложиться.

— А Алексей вам нравится, юная леди?

— Да, мадам… — сказала я, и мы рассмеялись в голос. — Только хотелось бы знать, что за слухи ходят про вашего племянника? — графиня отмахнулась от вопроса, словно от назойливой мухи, а потом продолжила.

— Вы поймите, милочка, про многих ходят разные слухи, и ходят только до тех пор, пока не появятся новые. Людям свойственно осуждать других. Это заложено в природе, но обращать внимание не стоит, — графиня стихла и посмотрела вдаль.

— Сейчас Алексей с вашим батюшкой договорится по поводу свадьбы, на днях будет объявлено о помолвке. А месяца через два и свадебка. Гостей соберется весь высший свет, — сказала мечтательно графиня.

— Чтобы пропустить такое событие, нужно быть глупцом, ведь женится единственный сын, продолжатель династии Большаковых! Видишь ли, милочка, не дал бог здоровых деток, все во младенчестве померли, и муж тоже больше десяти лет как отдал богу душу, и живу одна. Вроде все есть, о чем можно пожелать: и власть, и почет, и деньги. Только как подумаешь, что две династии, Мальцевых и Большаковых, прервутся, так сердце не на месте. А так, бог даст, глядишь — все и наладится. — Графиня прервалась на этих словах, смахнула невидимые слезинки с глаз. Беззвучно встала, поклонилась. Жалко стало старушку.

— Проводи, пожалуйста, до коляски! — проговорила она и взяла мою руку, мы вышли из беседки. Маша стояла за деревом. С графиней шли медленно по направлению к дому, молчали каждая о своем. Подойдя к карете, графиня остановилась. Взяв меня за обе руки, повернулась лицом и проговорила:

— Прости, дитя, за такое обращение. Как видишь, стара, своенравна, и важно было понять, в чьи руки попадет Алексей. Знаешь, что от того, какая женщина за спиной, многое зависит, — сказала графиня. Села в карету и, не прощаясь, отбыла.

Осталась стоять на том же месте, не шевелясь. Каши в голове стало только больше: все ходили вокруг да около, но никто не говорил прямо, что раздражало.

«Все эти недомолвки и проверки — пусть остаются и разгребают все, что настроили», — подумала я. Пойти сейчас, забрать телефон из стопки белья и в зал? Может, Всевышний сжалится и откроет портал хоть на несколько секунд? Подобрав юбки, побежала вверх по ступенькам и лишь успела зайти в холл, как наскочила на отца, выходящего из кабинета вместе с Алексеем Егоровичем. Оба были явно довольны результатом переговоров. Конечно, ведь один из них только что выгодно продал, а второй — выгодно купил. Кого, вы спросите? Меня!

ГЛАВА 9

— Серафима Михайловна, — проговорил Большаков, кланяясь, — уже попили чай с тетушкой?

— Да, — коротко кивнула, сокрушаясь только, что уже второй раз за день останавливают в самый последний момент на пути к цели.

— Ну, молодежь, пошлите тогда обедать, — проговорил отец, отвлеченный на несколько секунд лакеем.

— Вот сейчас показалось или в голосе батюшки пробежала нотка фамильярности в отношении его светлости? — подумала я. — Или настолько уверился в будущем родстве?

— А где тетушка? — спросил граф, как только они отстали от отца на пути в столовую; у того словно второе дыхание открылось от вкуса предстоящих перспектив.

— Выпила чай, поговорили и уехала! — у Алексея Егоровича от удивления даже брови вверх взлетели.

— Тетушка, вот так просто взяла и уехала? Не может быть! — добавил я задумчиво. — На это может быть только одно объяснение: тетя получила все ответы на занимавшие её вопросы, — сказал я, глядя в глаза.

— А вы получили ответы на все свои вопросы у батюшки? — он улыбнулся и провел пятерней по волосам.

— Хотите правду? — немного наклонившись, спросил Алексей.

— Кто не хочет? — ответила я на выдохе. «Этого хотелось больше всего», — добавила про себя.

— Я отказался от вашего приданого, — сказал он так просто, словно решил не есть брокколи за обедом.

— Почему?

— Мы договорились, что ваш батюшка вложит их в ценные бумаги, и это будет составлять лично ваш капитал. На всякий случай, так сказать. К которому я прибавлю после свадьбы и за каждого рожденного вами ребенка.

— Но почему? Насколько понимаю, эти деньги отходят именно мужу на моё содержание. — Алексей усмехнулся.

— Это актуально в том случае, если у мужа мало денег, но Всевышний распорядился так, что у вашего покорного слуги их достаточно и на платья, и на булавки, и на шляпки, и на все, что вашей душе заблагорассудится.

— А если вас лишат наследства, на что будем жить? — решила съязвить я, а Алексей только рассмеялся в голос.

— Тогда будем жить на ваши! — с улыбкой произнес Большаков и добавил: — Невозможно лишить того, что уже отдано.

— Как это?

— Серафима Михайловна, чувствую, что не ошибся в вас: такой живой ум и любопытство совершенно расходятся с тем, что слышал ранее.

— Не уходите от разговора.

— Что вы, что вы! Ни в коем случае! Это правило завел один из моих предков. Суть заключалась в том, что, кое бы ни было состояние отца, в момент семнадцатилетия сыну выдается десять процентов от общего капитала. Если через год сын смог приумножить капитал или хотя бы не пустить на ветер отцовы деньги, выдается еще десять процентов от состояния, и так продолжается пять лет. — Алексей смотрел внимательно, пока мой мозг судорожно пытался свести дебет с кредитом.

— А что будет, если сын не оправдал доверие и спустил деньги пять раз подряд?

— Пять раз никто не даст. Если в первый год не осталось ничего, сын идет работать в подмастерье к отцу за еду, жилье и деньги на мелкие расходы, — спокойно ответил Алексей Егорович.

— И он уже не имеет права на наследство?

— Через два года, в день двадцатилетия, дается вторая попытка и пять процентов от капитала!

— А что будет, если и в этот раз все спустит?

— То же самое, что и в первый раз, — терпеливо ответил он.

— А сколько может быть всего попыток? — хотелось мне узнать границы терпения мужчин рода Большаковых. На будущее. Вдруг пригодится.

— Пока отец или старший из мужского рода жив! — с этими разговорами зашли в столовую, и Алексей Егорович отодвинул стул, помогая мне присесть.

— А что будет, если, например, у этого сына ни разу не получится удержать состояние в руках?

— Он не совсем лишается наследства: создается фонд и назначается поверенный, который будет распоряжаться от его лица деньгами, но без права получения всей суммы целиком; выдается только по минимуму, чтобы прожить! — Алексей задумался. — Но за всю историю семьи Большаковых такое было всего один раз, и то по причине умственного расстройства у одного из пращуров. Как правило, больше двух разорений на одного человека не бывает! — с этими словами Алексей Егорович сел с правой стороны, а батюшка, возглавив стол, сел с левой.

— Что вы такое увлекательное обсуждаете, поделитесь со стариком? — проговорил он, пока лакей разливал по тарелкам суп.

— Вопрос наследования в нашей семье интересовал Серафиму Михайловну, — ответил Алексей Егорович.

— Доченька, вы выяснили все, что вам было любопытно? — поинтересовался он, беря ложку в руки.

— Нет, остался один вопрос, — проговорила я и повернулась к Алексею Егоровичу. В знак решимости ответить он кивнул. — С какой попытки вам удалось не потратить капитал? — он задумался, посмотрел на меня, на отца.

— С первой, точнее первый раз, весь капитал спустил, так думал. Хотел уже домой возвращаться с повинной головой, как вдруг друг, несколько лет до этого одолживший деньги (про которые, буду откровенен, уже и забыть успел), получил наследство и вернул долг в три тысячи рублей. Понимая, что остаться в Петербурге — это только отложить возврат к отцу в подмастерье на месяц, так как именно настолько привычной жизни, без излишеств, ресторанов и карт, хватило бы, а жить в столице скромно не получится — всё-таки наследник фамилии, — купил себе билет в Европу, в третий класс на поезд, и уехал. Денег было катастрофически мало. По приезде оставшиеся положил в банк, решив их потратить только в случае, когда найду достойное дело. На жизнь зарабатывал случайными работами, чтобы прокормиться, заодно и узнать, на чем делают деньги в Европе. Понимаете? Там никого не интересовало происхождение, да и фамилия наша известна в России, но совершенно не известна в Европе. Прожил по подмастерьям, где придется, больше года слоняясь из одного города в другой. Перепробовал сотни работ, и вот подвернулось одно дело: купив партию кофе, выгодно перепродал в России, и с тех самых пор так и продолжаю торговать — в основном это кофе, какао, специи. Многие считают и судят, что не должен граф лавками владеть. И, как понимаете, это тоже не добавило популярности и лоска, но это помогло жить так, как хочу, и нарастить капитал, не заботясь о том, будет у моей невесты приданое или нет, оставит что-то отец в наследство или нет. Это моя свобода!

Господи, и надо было мне запереться в девятнадцатом веке, чтобы найти мужчину, несущего ответственность за свою жизнь и поступки! Но прагматик внутри продолжал долдонить: «Серафима, не все так хорошо, как рисует сейчас девичий мозг в облаке розовых мечтаний и соплей; ты совершенно забываешь о сплетнях, которые ходят. Те самые! Из-за которых пришлось переться за сотню километров от Москвы свататься к не совсем знатной невесте. Очнись!»

Да ну! К черту все, не хотелось сейчас об этом думать. Как дурочка, наблюдала, как этот красавец-мужчина сидел и общался с отцом. Может, смириться в тот момент с участью остаться тут? Или мозг пытался примерить на себе жизнь без телефонов и кредитных карт, вечного шума, машин, метро и прочих благ цивилизации, к которым привыкла? Но в эти сорок минут, проведенных за обеденным столом посередине малой гостиной, утопающей в роскоши — в забытом девятнадцатом веке, — совершенно не хотелось бежать в комнату за телефоном, возвращаться в залу, пытаясь вернуться туда, где, по факту, меня никто не ждет. В душе расслабилась и попыталась принять поток, словно морскую волну, что обязательно донесет деревяшку, попавшую в воду, до берега. Только каким будет этот берег? Кто его знает. Сейчас все хорошо, а потом… а потом разберемся и будь как будет.

В одном не сомневалась: тот портрет, что сохранился в телефоне, был мой. Это значит одно: жизнь тут однозначно сложилась. И трудности, что сейчас страшат, были пройдены. Вот что главное.

После обеда гуляли по парку с Алексеем Егоровичем, Машенька словно тень следовала за нами. Было непривычно. Особенно осознавая, что пройдет пару сотен лет и секс на первом свидании, если и не станет нормой, то останется в разряде: «Ну бывает, и что такого?»

Алексей оказался очень интересным рассказчиком, время летело незаметно. В душе постепенно оттаивало. Папа — пока был жив, тот, что из моего времени, — всегда повторял, что мужа нужно в первую очередь искать такого, с кем бы смотрела в одну сторону. А безумная страсть — дело столь недолговечное, как рафинад в горячем чае. Брак на страсти построить не удастся.

Горизонт окрасился алыми красками закатного солнца. Алексей Егорович откланялся и уехал к тетке, и дом опустел. Отец еще днем, сразу после обеда, уехал в город по делам, сказал, что вернется на следующий день ближе к вечеру. Поэтому оказалась предоставлена сама себе.

Приняв ванну, расположилась на кровати и начала читать оставшиеся письма, адресованные родителям от настоящей Серафимы во время пребывания девушки во Франции.

В каждом было примерно одно и то же: про погоду, здоровье, откровенное нытье по поводу монашек, что прячут сладкое, плохо кормят и наказывают. Небольшими намеками читались жалобы в каждом письме, но, с другой стороны, чему удивляюсь? Все образование просвещенного девятнадцатого века строилось исключительно на подчинении и порке. Вот бы мазохисты из нашего времени нашли, чем тут себя занять и как удовлетворить. Пришла мысль в голову.