Богоявленское. Том 2. Смута

− Эскадрон!.. ...арш! − крикнул Серебрянов, и голос его перекрыл гул копыт.

− Ура-а! − ответило ему сто горелых от пороха глоток.

Поле было широкое, с редкими перелесками, с полосами гнилой стерни и мокрыми низинами. Над ним висел сизый дым, солнце в нём тускло поблёскивало серебряной пуговицей. Австрийская кавалерия выдвинулась навстречу плотной лавой: кирасиры и уланы в серо-зелёных мундирах, бледные пятна лиц, блеск металла на касках. Они шли ровно, красиво, будто на ученье.

Лавы сшиблись. Сначала ударил воздух: свист, хриплое, частое дыхание лошадей. Потом ударило железо. Алексей Валерьевич прицелился неудачно, и пика врезалась в грудь австрийской лошади. Вражеский всадник остался невредим. Серебрянову показалось, что как на учениях он проткнул мешок с мокрой землёй. Конь встал на дыбы и улан вывалился из седла, а пика выскользнула из рук Серебрянова. Тут же забыв о ней, он, выхватив шашку, начал рубить.

Шашка тяжело поднималась, но падала смертельной молнией, каждый её взлёт заканчивался ударом, то скользящим по шлему и наплечнику, то легко входящему в плоть до самой кости. Вокруг кипело: кони падали, взбрыкивая, люди летели под копыта, кто-то кричал по-немецки, кто-то по-русски, и эти крики сплетались в один вой смерти. Запах взмыленных коней, крови и пороха стоял густой, как пар в русской бане.

− Ротмистр! Слева! − выкрикнул кто-то.

Серебрянов успел только повернуть голову: австриец, широкоплечий, с седыми усами, шёл на него выставив саблю вперёд, словно на уроке фехтования. Алексей Валерьевич ударил первым − сверху вниз, с плеча. Металл встретил металл, искры брызнули, будто из кремня. Австриец отшатнулся, рука с саблей ушла в сторону, и Серебрянов, не давая ему собраться, ахнул вторично − по шее, где не было защиты. Кровь хлынула из артерий, заливая блестящий мундир. Голова австрийца резко завалилась на бок, словно он хотел кивнуть, но шея сломалась, как у фарфоровой игрушки.

Смерть в ту минуту ходила рядом, касаясь людей своим чёрным плащом, дышала смрадом в лицо, ловила взгляд своими пустыми глазницами, но его щадила будто нарочно, уготовив изощрённое наказание, в виде мучительной жизни, когда он сам будет молить её, чтобы скорее пришла. Сейчас же редкие пули свистели, и уходили мимо. Чужая сабля секла воздух у самого виска − и снова мимо. Конь спотыкался о труп − и выносил. Будто кто-то сверху, злой и терпеливый, говорил: «Не сейчас. Потом».

Сейчас же Алексей Валерьевич не мог этого знать, как не мог знать и того, что сражению этому суждено стать лебединой песней русской императорской кавалерии. Здесь на просторах Галиции, в последний раз грудь в грудь сошлись большие кавалерийские массы, словно воскресшие знаменитые конные атаки наполеоновских сражений, сошедшие со старых гравюр, где война похожа на парад. А впереди их ждала война, которой до сей поры человечество не знало и не представляло даже в самом богатом своём воображении. Человечество ждала кровопролитнейшая, изуверская война, так точно и аккуратно подготовленная технологическим прогрессом. Война колючей проволоки, пулемёта, мин, где человек станет дешевле машины, а смерть − бухгалтером, аккуратно ведущим счёт.

А пока, поле было их. Австрийцы дрогнули, ломаясь, как тонкое полотно золингенской сабли, и пошли назад. Серебрянов, с окровавленной кистью, держал шашку так, будто она приросла к руке.

− Довольно! − скомандовал он. − Не рассыпаться!

И, когда всё улеглось, когда лишь редкие выстрелы щёлкали за дальними буграми, он вдруг услышал: кто-то рядом тихо плачет. Плакал молоденький корнет, держась за живот, из которого сочилась кровь цвета спелых вишен.

− Ваше благородие… − прошептал корнет. − Маме скажите...

Алексей Валерьевич наклонился, зажал рану, сказал, будто ругая ребенка:

− Молчи. Дыши ровно. Санитара!

Но знал: не поможет. И от этого знания внутри стало пусто, как в выжженной хате.

Под натиском русской армии противник оставил всю восточную Галицию. Русские войска взяли Галич. Эскадрон Алексея Валерьевича одним из первых вошёл во Львов и галицкие русины многотысячной толпой с восторгом встречали его солдат и офицеров, освободителей червонной Руси от чужеземного ига. Встречали, как родню.

Не боясь, они толпами высыпали на улицы − черноглазые, в вышитых сорочках, с иконами и хоругвями. Женщины бросали под копыта цветы − поздние астры, георгины, всё, что ещё держалось в палисадниках. Звонили колокола, и этот звон, непривычный после грохота боя, ласкал слух.

Алексей Валерьевич спешился у ратуши, передал повод денщику. Денщик, сутулый, осипший от криков на атаках, пробормотал:

− Ваше благородие, глядите… как на праздник. А мы-то все, как из пекла... − и не договорил, махнул рукой.

Из толпы отделилась девушка, делегированная, видно, от какой-то русинской громады. Несла на вытянутых руках хлеб и соль на вышитом рушнике. Шла не торопясь, прямо, как идут к алтарю. Лицо чистое, гордое; тёмные косы уложены короной, а глаза яркие, любопытные, с блеском, от которого у мужчины пересыхает во рту.

− Примите пан офицер, от русинов… − сказала она мягко, наклонив голову.

− Благодарю, − ответил Алексей Валерьевич, и голос его, привыкший к команде, вдруг стал тише. Он взял хлеб, коснулся соли.

Она подняла глаза и задержала взгляд на его острых чертах лица, на жёстком изломе бровей, на светлых, почти белых волосах, на шраме у виска, который он прежде не замечал. И сердце ударило иначе, будто кто-то тронул струну.

− Как звать тебя? − спросил он, не зная зачем. В этом вопросе было всё − и усталость, и внезапная жажда жизни.

− Богдана, − ответила русинка и улыбнулась едва заметно − не улыбкой, а тенью улыбки. − Вы из России?

− Из России, − ответил ротмистр. − А ты отсюда. И значит, теперь тоже из России.

− Тепер… будто дома, − тихо ответила Богдана, и в её «будто» слышалась тревога. Она знала, что война − штука ветреная, сегодня праздник, завтра смерть. Потому твёрдо решила, что разделит надвигающуюся ночь с ним, словно из «Повести временных лет» шагнувшим к ней, первым галицким князем.

Алексей Валерьевич понял это по её глазам, в которых таилось не только любопытство, но и голод по защите, по сильному плечу, по девичьей сказке о царевиче.

Каждый новый день на войне учил его одной нехитрой истине − прошлого уже нет, а будущее может не наступить, есть только настоящее, есть только этот день. Этим днём и жил теперь Алексей Валерьевич, потому не обманул надежд черноглазой Богданы и не сдержал своих сиюминутных желаний.

− Покажи мне город, Богдана, − сказал он просто, − пока мне не приказали идти дальше.

К вечеру Львов стих, усталый от радости. Колокола замолчали, толпы разошлись по домам, и только патрули шагали по камню, постукивая каблуками.

Богдана привела его в старый дом на окраине, где вишни тянули ветви к окнам, а в сенях пахло сушёными яблоками и свечным воском.

− Тут моя тётка живёт, − сказала она, снимая платок. − Она добра. Всё разумеет.

Вышла тётка − маленькая, седая, с острыми, как у горлицы, глазами. Оглядела Серебрянова, перекрестилась.

− Хай Бог боронить… − пробормотала и, помолчав, добавила по-русски с акцентом: − Проходьте. Не панствуйте. Война… вона всіх рівняє.

За столом дали ему молока и картошки с укропом. Богдана сидела напротив, смотрела, как он ест, как держит ложку, как бугрятся мышцы под рубашкой. Молчала.

− Тебе не страшно со мной? − спросил он, когда тётка ушла.

− Страшно, − честно сказала она. − Але… я уж набоялась. Цельный век. Австрияки… жандармы… А тепер − вы. Вы тоже страшный, но иначе.

− Я страшный? − хмыкнул он.

− Потому, что вы можете уйти, − сказала она, стыдливо опустив глаза, и Алексей Валерьевич почувствовал, как в груди что-то кольнуло: в этой фразе было женское предчувствие, которое всегда правдивее мужских обещаний.

Он встал, подошёл к окну. Ночь была тёплая, галицкая, с дальним запахом дыма и садов. Где-то недалеко лаяла собака, и этот лай был такой домашний, что хотелось верить: война − лишь дурной сон. Богдана подошла сзади, осторожно коснулась его рукава.

− Не дивись пан ротмистр… − прошептала она. − У вас очи, будто там, где уже нет людей.

Он повернулся. Увидел её близко: тёмные ресницы, родинка у уголка губ, тонкая шея с ниткой бисера. И внезапно, как удар, пришло желание − не грубое, не похотливое, а жадное, спасительное: жить сейчас, здесь.

– Алексей, – сказал он. – Зови меня Алексей. Без чинов.

– Олекса, – поправила она по-своему, и это «Олекса» прозвучало так, словно она уже имела право.

Он не ответил, взял её за круглые плечи, будто боялся, что она исчезнет. Она не отпрянула, только вдохнула глубоко, словно окунулась в ледяную воду, и подняла лицо.

– Я… не свята, – сказала она, пытаясь улыбнуться. – Але я твоя сегодня.

– Мне не нужна святость, – глухо ответил он. – Мне нужна ты.

И они пошли в комнату, где на кровати лежало грубое льняное бельё, пахнущее солнцем и мятой. В углу теплилась лампа, бросая жёлтое пятно на стену; тени дрожали, как живые. За окном шелестели вишни, и этот шелест смешивался с их дыханием.

Она провела пальцами по его волосам и вдруг наткнулась на засохшую грязь у затылка – след сегодняшней дороги, след войны.

– Весь в земле, – прошептала, улыбнувшись.

– Земля держит, – ответил он. – Без земли мы – ничто.

Она рассмеялась тихо, прижалась лбом к его груди.

– Не говори как старик.

– Я старый, – сказал он горько. – Я просто не задумывался раньше.

Ночь их была не сладкой сказкой, а тёплой передышкой на краю пропасти. Он не хотел никуда спешить, стараясь продлить это время как можно дольше. Медленно снял с неё вышитую сорочку, и когда ткань скользнула по коже, у него перехватило дыхание: в тёплом пламени лампы её плечи были золотистыми, как спелая пшеница.

– Не дивись так, – шепнула Богдана, закрывая ему ладонью глаза. – Пугаешь.

– Я не пугаю. Я запоминаю.

Потом они лежали рядом, и она, прижавшись к нему, слушала, как у него в груди бьётся сердце – ровно, тяжело, будто копыта по дороге.

– Ты завтра уходишь? – спросила она, не открывая глаз.

Он молчал. Война не любила обещаний.

– Я не знаю, – сказал, наконец, честно. – Но если уйду – буду помнить.

Алексей Валерьевич хотел сказать: «Вернусь», но слова застряли. Вместо этого он поцеловал её в висок и почувствовал солёную влагу: Богдана плакала беззвучно.

Под утро ему приснилось поле, где он срубил голову улану: кони, кровь, крики. Он вздрогнул и проснулся. Богдана спала, губы её были чуть приоткрыты, на щеке лежала прядь волос. Серебрянов смотрел на неё долго, и в этом взгляде было странное смешение благодарности и предательства, потому что он знал: уйдёт, оставит, а она останется одна среди чужих армий. А если и вернётся он с войны, то к своей любимой Ксюше, в Петербург, а не в этот чужой, хоть и русский теперь город.

Когда рассвело, тётка принесла воды умыться. Алексей Валерьевич натянул мундир, застегнул ремни. Богдана стояла у порога, босоногая, в платке на плечах.

– Олекса… – ласково позвала она. – Возьми.

Она протянула ему маленький образок в потёртом серебре.

– Это на дорогу? – спросил он.

– Це… шоб смерть минула, – она улыбнулась так, будто сама не верила.

Алексей Валерьевич взял образок и спрятал за гимнастёрку.

– Спасибо, Богдана.

– Не дякуй, – подошла она ближе. – Останься жив, инше пустое.

Он хотел что-то сказать правильное, красивое, но сказал простое:

– Береги себя.

– А ты? – в глазах Богданы вспыхнуло упрямство.

– А я… как Бог даст.

Он вышел на улицу. Где-то уже трубили сбор, и этот звук уничтожал тишину, словно и не было её больше в мире.

Если бы Богдана только могла, она подарила бы ему не только эту ночь, она подарила бы ему всю Галицию и свою жизнь в придачу, но русская армия не стояла на месте, и двинулась вглубь Восточной Пруссии в сторону Кёнигсберга.

Вскоре, на торжественном параде, в занятом Инстербурге, под звуки полковых маршей, генерал от кавалерии фон Ренненкампф обходил строй, здороваясь с полками и благодарил их за боевую работу. День стоял ясный, и в самом воздухе витала торжественность, а Алексей Валерьевич ёжился под лучами холодного осеннего солнца. Он чувствовал себя чужаком на этой площади, окружённой чуждой его русскому сердцу прусской архитектурой игрушечных, пряничных домиков. И даже раздача первых боевых наград, по окончании молебна из рук командующего армией от имени Государя Императора не сгладила этого ощущения. А ведь Алексей Валерьевич был награждён перед всем строем Георгиевским крестом 3-й степени за храбрость, проявленную в бою у Ярославице. Он машинально коснулся образка за пазухой и вдруг остро, до боли вспомнил вишни у львовского окна, ламповый свет, тёплую кожу Богданы и её шёпот.

Но какова цена наградам, когда уже через несколько дней началось поспешное отступление Первой русской армии к границе, а затем за реку Неман? И отвод войск сопровождался не только ожесточенными боями, но и паникой в тылах.

В холоде и слякоти, в этом разбитом, затоптанном отступлении, Алексей Валерьевич не на минуту не останавливался, не вспоминая больше о той ночи во Львове. Он принял её за сон, такой же мимолётный, как и их победа. Сон, который бесследно растаял в навалившихся проблемах и боли поражений.

В штабной палатке обсуждали очередные паршивые вести.

− Вы слыхали, ротмистр, Самсонов застрелился! Мартос, Клюев в плену! – говорили офицеры. – Структура армий постоянно меняется, неопределенность в подчинении отдельных соединений! Бардак! Повсюду бардак! Как же так можно воевать?!

Но, что сейчас могли изменить эти слова? И штабом армии было принято решение использовать части гвардейской кавалерии для наведения порядка. Два эскадрона лейб-гвардии Конного полка направились в район Мариамполя. Одним из них стал эскадрон Алексея Валерьевича.

Получив приказ штаба армии в гарнизонном собрании, Алексею Валерьевичу требовалось сделать по нему необходимые распоряжения по эскадрону, да так, чтобы не пал боевой дух солдат. А ведь всего несколько недель назад этот дух у русских людей лился через край. Ещё несколько недель назад сотни людей вылились рекой на дворцовую площадь столицы, с флагами, пением гимна. При появлении царя на балконе Зимнего дворца все эти люди бросились на колени.

Людей не обмануть, страна крепла и богатела. Уже за первые шесть лет правления Императора Николая II тяжёлая промышленность империи выросла вдвое, как и ведущая отрасль – машиностроение. Завод Сормово под Нижним Новгородом за две недели выпускал пароход, за два дня паровоз, за один день двенадцать товарных вагонов. Население империи выросло до 130 миллионов человек. Вплоть до начала войны Николаевский золотой червонец являлся самой твердой валютой в мире. А, что будет теперь? Что станет с промышленностью, перешедшей на военные рельсы, с экономикой, с людьми? Сколько из них останется жить, да ещё, если усмирять их будут свои же солдаты и офицеры? Но приказ был получен и Алексей Валерьевич, пользуясь своим авторитетом и решительностью, быстро сумел установить порядок в тылах Двадцатого корпуса.

Но главным, во всей этой круговерти фронтовой жизни, для Алексея Валерьевича оставалось одно − чтобы не происходило, какие бы приказы не были отданы ему, и в мирное время не оставляющему времени для своих личных дел, никто не мог забрать у него той минуты, когда, едва закрыв глаза перед сном, он видел образ своей Ксенюшки. Той Ксенюшки, которую впервые увидел в Богоявленском, милую, застенчивую с бездонными серыми глазами и доброй улыбкой. Ради этой улыбки он готов был всё вынести и всё вытерпеть. Никакие невзгоды и никакие лишения не могли испугать Алексея Валерьевича, только бы знать, что любимая Ксенюшка ждёт его и где-то улыбается.

Глава 11

Лето 1914 года заканчивалось, и стоявшая на пороге осень окутала Богоявленское туманом и дождём, мелким-мелким, как мокрая пыль. «Аглицкий» парк Сенявиных одевшийся в пышное разноцветное одеяние, неторопливо сбрасывал свои одежды на скамейки, пруд и липовую аллею, по которой гуляла Натали.

Она вышла к берегу Дона. Вокруг было так тихо, что только тёмные воды величественной реки напоминали о грохочущей где-то войне и гибели людей. Натали представила что там, где стрельба и пушечные залпы, её отец рискует жизнью, защищая их любимую страну – Россию. И желая прогнать страшные картинки боевых действий, виденные в журналах, она размечталась, как кончится война, как заживут тогда все они весело и счастливо. И горе никогда не постигнет их семьи, Сенявиных и Нейгон.

− Вы совсем не боитесь дождя? – прервал мечтания Натали незнакомый голос.

Обернувшись, она увидела перед собой Игнатова Игоря.

− Я люблю дождь, − улыбнулась Натали, и на щеках её заиграл едва заметный румянец. – Порой мне кажется, что в минуту моего рождения за окнами шёл дождь.

− В Петербурге часто идут дожди, − задумчиво произнес Игнатов.

− Откуда вам известно, что я родилась в Петербурге?

− В Богоявленском слухи распространяются быстро. И то, что в семье Сенявиных уже месяц живут жена и дочь полковника Нейгона давно не тайна.

− Да-да, всё верно, − снова застенчиво улыбнулась Натали.

− А когда родился я, была стужа и мела метель. У нас в Иркутске зимы холодные и снежные.

− Вы из Иркутска? Ах, голубчик, если бы вы знали, сколько книг я прочла о Сибири и, как бы я хотела побывать там. Расскажите мне, пожалуйста, об Иркутске, ведь рассказ из первых уст это совсем иное, нежели книги.

− Расскажу. Обязательно расскажу, но не сейчас. Мне нужно идти. Хотите, я провожу вас до усадьбы?

− Нет-нет, я буду ещё гулять.

− Тогда прощайте, − Игорь ушёл, забирая с собой розовый аромат её духов.

− До свидания, − помахала Игнатову в след Натали.

Домой она вернулась в самом лучшем расположении духа. С радостной улыбкой Натали подсела за стол к матери и Ольге Андреевне, и, прервав их чаепитие, принялась с восторгом рассказывать о своей встрече.

− Кто бы это мог быть? – удивилась Ольга Андреевна. – В Богоявленском никогда не было сибиряков.

− Ах, как жаль, что он не представился, − не сдержала своего огорчения Натали. – Но я уже видела его однажды, возле дома Фаруха.

− Уж не проходимец ли это Игнатов? – всплеснула руками Ольга Андреевна.

− Отчего же проходимец? – удивилась Натали.

− Если б вы только знали, милая Марта, как он мне не нравится, − не обращая внимания на Натали, сказала Ольга Андреевна. – Он то исчезнет куда-то, то появится вновь. То батраком к кому-нибудь наймётся, а то снова целыми днями на скамейке у Фаруха просиживает. Откуда он только взялся в нашем Богоявленском? Кто он такой?

− Неужели у нас в имении ещё находятся те, кто этого не понимает, − отозвалась сидящая рядом, за работой, Вера.

Как всегда роскошная, она высокомерно взглянула из-под чёрных, высокой дугой изогнутых бровей, на мать и Натали, и демонстративно громко вздохнула.

После встречи с Митькой, она снова превратилась в ту прежнюю Веру, которую даже домочадцы стали забывать, надменную, самоуверенную и коварную, холодную княжну. И не дав матери высказаться относительно своих догадок, она отложила пяльцы с конвой и протянула Натали взятую со стола газету «Биржевые новости», вышедшую экстренным выпуском.

− Прочти, − почти приказала Вера. – Тебе это должно быть интересно.

Натали начала читать газету бодрым голосом, но закончила понуро.

− «Мы легли спать в Петербурге, а проснулись в Петрограде». Неужели антигерманские настроения настолько велики, что Государь переименовал Санкт-Петербург в Петроград? – грустно спросила она.

− Да, − холодно цокнула языком красавица Вера. – Поэтому впредь хорошенько подумай, прежде чем заговорить с незнакомцем.

− Я полагаю, Вера права, − поддержала Марта, ласково погладив дочь по голове.

Печально уставившись в окно, Натали опустила голову на ладони. Приподнятое настроение вмиг исчезло. А Ольга Андреевна и Марта, не обращая на неё внимания, придались воспоминаниям:

− Ах, Петербург! Помню на Невском была отличная аптека. В ней продавали чудесные шампони, хвойные, яичные и крапивные. В Воронеже таких нет…

Глава 12

… И, наконец увидишь ты,

Что счастья и не надо было,

Что сей несбыточной мечты

И на пол года не хватило,

Что через край перелилась

Восторга творческого чаша,

И всё уж не моё, а наше,

И с миром утвердилась связь, −

И только с нежною улыбкой

Порою будешь вспоминать

О детской той мечте, о зыбкой,

Что счастием привыкли звать!

Ксюша читала стихотворение Александра Блока под прелестную игру Натали на фортепьяно. Ото дня ко дню Ксюша становилась всё грустнее и грустнее, и серые глаза её, казалось, совсем потухли. Она терзалась печальными мыслями. Ксюше казалось, будто все те надежды и мечты, которыми она жила всего год назад, оказались ложными. И, что этой всеобъемлющей любви к Алексею Валерьевичу быть может, и не нужно было, если так скоро наступило уныние? Быть может, эта любовь была слишком велика для того, чтобы длиться вечно? Но ведь как ей хотелось, чтобы она была вечной. А, может быть, счастье и вовсе заключается в чём-то совсем ином, чем тихий семейный уют, служение супругу? И тогда она была слишком юна, чтобы понять это? Может быть, она поторопилась тогда, год назад, когда бросилась в своё замужество, как в омут головой? Может быть, зря не дал ей Алексей Валерьевич больше времени, чтобы разобраться в себе? Или всё-таки оно такое и есть, это счастье – буднично не интересное, предсказуемое, скучное, и напрасно она представляла его себе другим? Или это война так травит душу разлукой? Но как он там? Жив ли? Не болен ли? Вспоминает ли о ней? Не сомневается ли он в счастье с ней? Нет, разве возможно сомневаться в их счастье? В их самой светлой, самой искренней, бесконечной любви? Разве может такая огромная любовь стать маленько-маленькой и однажды исчезнуть вовсе? Тогда откуда взялась эта душевная паника исчезновения их любви, только их счастья?

И ответ к Ксюше пришёл сам собой. Такой простой и ясный − это страх. Страх перед возможностью потерять друг друга не по своей воле. Страх, что эта война разлучит их навсегда, не спросив на то ни чьего разрешения.

− Чего так тихо у молодых барышень?

− Злата! – обрадовалась гостье Натали.

− А я нынче видела сон, − сказала Злата. – Кубыть маменьки ваши и Вера уехали в Воронеж и дома вы совсем одни.

− В руку! – засмеялась Натали.

− Никакого волшебства, милая, это папа должно быть уже приехал к Митрофану Спиридоновичу и обо всём поведал, − улыбнулась Ксюша.

И Злата с Натали озорно засмеялись в ответ.

− Ах, как же я всё-таки доверчива, − и ещё детское, светлое личико Натали, покрылось румянцем смущения.

− Это плохо, душенька, − с некоторой грустью ответила Злата. – Моя сестра Глаша тоже была доверчива, и больно поплатилась за то.

− А у нас есть новость, − Натали разорвала повисшую над ними тишину, наполненную не самыми приятными для семей Сенявиных и Мищенко воспоминаниями. – Ксюша получила письмо от Алексея Валерьевича и представь себе Ставку Верховного Главнокомандующего, которую он охраняет нынче с остальными конногвардейцами, посетил сам Император. Он похвалил Алексея Валерьевича за ценные сведения, которые тот добыл в разведке, и наградил Георгиевской медалью за храбрость!

− И молчишь, − покачала головой Злата, глядя на Ксюшу. – Эх, ты!

− Однако отчего ты так редко приходишь к нам, Злата? – лучик полуденного солнца украдкой пробрался сквозь витражное стекло в зал, забрался по шёлковому халату на напудренное белое лицо Ксюши и затанцевал в причёске белокурой гейши. – Мы здесь так скучаем в одиночестве, словно в ссылке.

− А мне вот теперь скучать не приходится. Я с нонешнего дня попросилась в помощницы к Фаруху. В селе уж появились первые раненые, и Полина согласилась учить меня делать повязки, накладывать жгут, останавливать кровотечение. А ещё я читаю односельчанам письма с фронта, и помогаю на них отвечать. Ведь мало кто, в нашем Богоявленском грамоте обучен.