Богоявленское. Том 2. Смута

− Что же, господа, − твердо сказал Михаэль. – Стоит признать, что у Сталуппенена конница Хана Нахичеванского и в самом деле действовала крайне вяло. И не стоит ополчаться на господина…

− Прапорщик Лавров, − напомнил тот свою фамилию.

− …Лаврова, − повторил за ним Михаэль. – Пусть наша армия и неплохо провела первую схватку, но трофеи маловаты, а потери слишком уж велики. Не секрет, что наших войск в этом бою было меньше, чем у противника. И конница, увы, подвела. И не стоит спорить с этим.

Позже, покидая штаб, прапорщик Лавров подошёл к Михаэлю и сказал:

− Ваше высокоблагородие, разрешите обратиться!

− Обращайтесь.

− Спасибо вам, Михаил Федорович!

− Не стоит, − махнул рукой Михаэль. – Да, первые грозные признаки необъяснимого разгильдяйства и отсутствия взаимодействия у наших полководцев должны бы вызвать беспокойство командования, да не в наших традициях делать тщательные разборы выигранного боя.

Михаэль уже давно перестал замечать за собой, что говоря о русских традициях, употребляет слово «наши». За долгие годы жизни в Российской Империи, он был уже крепко вплетён в жизнь своей новой родины. Вплетён языком, традициями, православной верой, мыслями и чаяниями.

− И если бы беда была только в этом, − продолжил Михаэль. – К сожалению уже видны и первые признаки морального неблагополучия в наших частях. Только в роте Успенского двадцать два «пропавших без вести» бойца, и это при небольшом числе убитых и раненых в бою. Не сомневаюсь, большинство и этих «пропавших без вести» − дезертиры, сдавшиеся затем неприятелю. Да и сапоги с ног убитого Комарова уж точно стянул кто-то из своих мародёров.

У Михаэля действительно болело сердце за русскую армию, за Россию, за русский народ. Он чувствовал эту войну совершенно особенно, и чувствовал, что вся она на плечах России. И теперь Михаэлю как никогда хотелось стать ближе к своим бойцам, поэтому на волне начавшихся антигерманских настроений, он даже отпустил мужицкую бороду, и благодарил про себя тех людей, которые называли его на русский манер Михаилом.

− А вы мне нравитесь Лавров! – дружески похлопал его по плечу Михаэль. – Сегодня не часто встретишь человека, не боящегося сказать правду.

На рассвете двадцатого августа Михаэль Нейгон был разбужен своим новым знакомым, молодым прапорщиком Павлом Лавровым:

− Михаил Федорович, ваше высокоблагородие, скорее просыпайтесь! Двадцать восьмую дивизию атаковали!

После отхода корпуса Хана Нахичеванского, тыл расположения 28-й дивизии, оставшийся открытым, был атакован вдвое превосходившими силами противника. Неся большие потери, русские войска были отброшены на восток. А поддержавшая удар Прусская ландверная дивизия, состоящая из резервистов, атаковала 29-ю дивизию ХХ-го корпуса, в которой воевали Михаэль Нейгон и Павел Лавров. Между противниками завязался ожесточённый бой − не бой даже, а какая-то неистовая жатва смерти.

С самого рассвета воздух пах гарью, порохом и мокрой глиной, которую разрывами выворачивало наружу, будто самой земле было тошно. Немецкая артиллерия била прицельно, методично − как молотильная машина, без разбора секла она всё подряд: людей, дома, деревья, лошадей. Словно свинцового цвета туча разверзлась адским огнём над русскими позициями. Земля дрожала под ногами так, что казалось: сейчас сорвётся со своего места положенного ей Богом и поплывёт куда-то в бездну. Взрывы громыхали один за другим, не давая слуху уцепиться за редкий миг тишины. Пули и осколки свистели, визжали как сошедшие с ума тропические птицы, и каждый такой свист мог закончиться коротким стоном, хрипом, и тишиной...

Молодой офицер Лавров совершенно растерялся, паника сковала его разум, вид разорванных осколками товарищей парализовал его волю. Он понял, что не в состоянии вести в бой свою роту.

− Господи… − выдохнул кто-то в окопе. − Да это ж конец…

Лавров был не в силах даже обернуться на этот голос. Он стоял на дне траншеи, прислонившись спиной к сырой, земляной стене. Лицо его стало серым, как туча над полем боя, губы дрожали. Он глядел на солдат своей роты − на знакомые, вчера ещё живые лица − и не узнавал их. Один, с распахнутой шинелью, держался за живот и кричал без голоса, открывая рот, как рыба на песке. Другой лежал на бруствере, неподвижный, лишь пальцы его подрагивали. Лавров машинально тянулся рукой к кобуре, будто там было спасение, и каждый раз натыкался на пустоту: рука не слушалась.

− Ваше благородие, каков будет приказ? − спросил ефрейтор, присев рядом, весь в глине и крови, но голос был твёрд.

Лавров хотел сказать что-то уставное, правильное − «держать строй», «не паниковать», − но из горла вырвалось другое, жалкое, человеческое:

− Я… не вижу, кто, где? Кто жив ещё?

И в этот миг над окопом, не пригибаясь, прошёл полковник Нейгон. Шёл так, будто по плацу, будто вокруг не существовало всего того ужаса, что заставил Павла растеряться. Только шинель у Михаэля была в пятнах чьей-то крови, и на рукаве торчал ком грязи − след близкого разрыва. Он прошёл, остановился, оглядел окопы, как хозяин двор, и сказал почти буднично, но твёрдо:

− Лавров, приказываю взять себя в руки!

Нейгон, прошедший не менее кровопролитные сражения русско-японской войны, уже не позволял страху брать над собой верх. Будучи талантливым командиром и прирожденным лидером, своим мужеством, спокойствием он умел вселять стойкость и твердость в подчинённых.

− Полковник… − Лавров осекся. Ему стало стыдно от звука собственного голоса.

Нейгон спрыгнул в окоп и наклонился к нему так, что Павел почувствовал запах табака.

− Страх у всех один. Главное, кто кому служит. Ты − командир. Значит, страх пусть служит тебе. Понял?

− Так точно… − выдавил Лавров, и это «так точно» было как первая щепка, которую он ухватил, чтобы не утонуть.

Нейгон пошёл дальше, по всей линии. Он нарочно не пригибался при взрывах, будто хотел показать солдатам: снаряд − не Бог, ему кланяться не нужно. Останавливаясь у каждой группы стрелков, у каждого расчёта, бросал короткие приказы:

− Не кучкуйся! Рассыпься!

− Ленту береги, не пали в белый свет!

− Санитара сюда! Быстро!

И, словно наглядный урок, сам делал то, что приказывал. Когда номер из артиллерийского расчёта упал, сражённый пулей, и орудие на мгновение осиротело, Нейгон без суеты шагнул к станине.

− Ключ! − коротко кинул он.

− Ваше высокоблагородие, да вы… − начал кто-то.

− Отставить, − отрезал Нейгон. − Работаем.

Он встал на место убитого, и дал команду на подачу снаряда. На секунду Лавров увидел его профиль: спокойный, как у человека, который уже видел подобное − под Мукденом, под Ляояном, − и пережил. И от этого спокойствия по цепи прошла удивительная зараза: солдаты перестали шарахаться от каждого свиста, стали действовать, а не ждать смерти.

Лавров, пригнувшись, пробрался ближе к полковнику.

− Михаил… − сорвалось у него по-приятельски. − Там слева немцы давят. Пулемёт встать не даёт…

Нейгон, не оборачиваясь, ответил:

− Вижу. Возьми полвзвода. Обойди по канаве. И главное спокойно. Договорились?

− Есть!

Лавров впервые за утро почувствовал, что ноги его держат. Он выскочил из окопа, упал в жёлтую траву, пополз. Трава была мокрая от росы и крови. Рядом полз ефрейтор, совсем молодой, с рыжими бровями.

− Ваше благородие, нас же тут… − начал он, и голос у него сорвался.

− Всё одно, − сухо сказал Лавров. − Ползи, не думай. Так хоть умрём не в пустую.

И они поползли по канаве, где пахло навозом и гнилыми листьями, туда, где немецкий пулемёт решетил землю, деревья и людей, если они попадались под свинцовые брызги от его беспощадного лая. Лавров поднял голову, увидел у бугра короткие вспышки, и услышал характерное, ровное «та-та-та», будто кто-то быстро рвал полотно.

− Гранаты! − крикнул он. − По команде!

Руки у него ещё дрожали, но теперь дрожь была не от паники − от злости и напряжения. Он метнул гранату, услышал сухой хлопок, затем второй. Пулемёт на миг замолк, будто подавился.

− Вперёд! − хрипло, по-новому крикнул Лавров.

И солдаты поднялись − коротко, рывком, как вынырнувшие из воды. Кто-то закричал «ура», но крик тут же оборвался разрывом. Всё смешалось: немецкие серые шинели, русские гимнастёрки, земля, дым.

К полудню полк Нейгона, хоть и потрёпанный, как пёс после драки с волками, оказался самым стойким и организованным. Благодаря умелому командованию они, с трудом, но пробились на помощь 28-й дивизии, и вместе нанесли контрудар. Германцы, уже уверенные в успехе, дрогнули. В их строю появилось то самое, тонкое, почти незримое колебание, которое бывает перед отступлением: кто-то оглянулся, кто-то присел, кто-то стал пятиться. Русские, подхватив это, навалились всем весом − штыком, прикладом, злым дыханием.

− Дави! − кричали в цепях. − Дави их!

А где-то в стороне, как позже узнают, кавалерия Хана Нахичеванского бездействовала весь день − стояли, будто чужие, и от этого знания потом станет горько и стыдно, как от напрасно пролитой крови.

Когда оружейный огонь стих, смолкли выстрелы орудий, выжившие поднялись и огляделись. Тишина оказалась страшнее грохота. В тишине отчетливо слышались стоны раненых. Бойцы, оставшиеся целыми, не могли ничем им помочь и невольно чувствовали свою вину перед товарищами, умирающими рядом.

Лавров и Михаэль, который сделался для него в этот день кумиром, всмотрелись туда, где стоял дивизион, расстрелянный мощнейшим огнём артиллерии − той артиллерией, стрелкам которой они отдавали приказы. Поле перед ними выглядело так, словно великан вспахал его гигантским плугом. Спицы разбитых колёс от лафетов, торчали из земли как растопыренные пальцы, мёртвые кони лежали, застыв в неестественных позах с вывернутыми ногами и шеями.

Лавров вздрогнул и поднял руку, по привычке собираясь подать команду:

− Рота… к бою…

Но слова повисли в тишине. Он увидел впереди фигурки − офицеры и канониры противника. Они замерли, будто по команде фотографа. Головы были подняты, руки застыли в жестах, которые издали могли показаться уверенными. Лаврову почудилось: сейчас они шагнут, поднимут оружие, и всё начнётся снова.

− Стоять, − тихо сказал Нейгон и коснулся его локтя. − Не горячись.

− Они… живые? − прошептал Лавров.

− Подойдём.

Они пошли осторожно, под сапогами чавкала земля, пахло кровью и горячим железом. Чем ближе подходили, тем очевиднее становилось: вражеские «уверенные» позы − не позы победителей. Они все были мертвы. Один офицер, прижав к груди карту опёрся на колесо, будто устал, и застыл. Канонир сидел на ящике, вытянув ноги, и смотрел стеклянными глазами в пустоту− в ту точку, где недавно были они, русские солдаты.

Лавров остановился, и ледяное дыхание смерти скользнуло по спине.

− Никого… − выдохнул он.

− Вот что делает артиллерия, − так же тихо сказал Нейгон. − Запомни. Не для отчёта− для жизни.

Бешено заколотилось его сердце при виде одного немецкого офицера, совсем юнца с поднятой саблей, застывшего у своего орудия. Голова его была запрокинута, а рот открыт так, будто кричал он в последнюю секунду своей жизни, какую-то команду, и глаза его были устремлены в небо. Лавров задрожал всем телом:

− Мне почудилось, будто он жив, − шёпотом произнёс он, будто убитый и впрямь живой и может услышать его. − Господь всемогущий совершенно, как живой, − перекрестился Лавров. – От вида этих мертвецов, мне даже страшнее, чем от самого боя. Знаю, мне должно быть совестно от этого признания, но это так.

Михаэль посмотрел на солдата, о котором говорил Лавров и отёр глаза ладонью, будто пытаясь проснуться после дурного сна. Вид этого бойца и впрямь наводил ужас. Он наполовину вставил снаряд в орудие и, с не отнятыми от него руками, стоя на коленях, смотрел с каким-то особым удивлением вверх и, казалось, спрашивал, в чём дело. И всё-таки фигуры эти только издали казались живыми. Когда Михаэль с Лавровым подошли ближе, то увидели, что у офицера три четверти головы сзади были оторваны, и осталась буквально одна маска, а у солдата выбит весь живот.

− Видно, смерть была моментальная и безболезненная, − бледнея предположил Лавров. – Поэтому их лица, как живые.

Сказав эти слова, Лавров неожиданно пошатнулся и взялся за горло. Лицо его исказилось, и щёки неестественно надулись. Едва успев сделать несколько шагов в сторону от Михаэля, его вырвало.

В мирные дни Лавров не представлял себе войну такой. Он вообще не думал о ней, пока не оказался на фронте. До этого война виделась ему чем-то абстрактным, как на учениях, где есть манёвры, есть стрельбы, но реальных увечий и смертей нет и быть не должно. И вот они есть, и вот она − настоящая война, и он видит её своими глазами, и она страшна. И то, что он, командир роты, жизнь которых длится здесь не более пятнадцати дней, остался сегодня жив и даже не ранен, виделось ему большой удачей. Но, как долго будет сопутствовать ему эта удача? Насколько ещё боев её хватит? Та уверенность, что война эта ненадолго, которая преобладала в большинстве бойцов, и в Лаврове тоже, после сегодняшнего боя, стала гораздо меньше.

− Пойдёмте отсюда, − сказал Михаэль, протянув Лаврову носовой платок.

Проходя мимо батареи, расстрелянной на самом выезде на позицию в полной запряжке, не успевшей не только открыть огонь, но даже остановиться, их взгляду снова предстала ужасающая картина убитых людей и лошадей, дружно лежащих вместе на своих местах. Глядя на убитых лошадей Михаэль сказал:

− Это вторая моя война, и, как и в японскую, не могу сдержать в себе жалости к лошадям. Бедные животные. Разве они виноваты во всей этой катастрофе, случившейся между людьми?.. Ну, а вы молодец, прапорщик Лавров! Из вас выйдет славный командир!

− Спасибо, ваше высокоблагородие! Но стоит признать, я не на шутку испугался сегодня. Испугался и растерялся.

− Это от неопытности, голубчик. Вам верно не больше двадцати лет?

− Двадцать четыре. Должно быть, и этим солдатам не больше, и нашим. И у всех них есть родители. Какое горе к ним всем пришло.

− Это похвально, что вы жалеете людей. Это важно для офицера. Всегда помните об этом, ибо нет ничего страшнее жестокости офицера по отношению к своему солдату, да и к солдату противника.

− Как же иначе, ведь и у меня в Смоленске мать и сестрёнки, и у них кроме меня никого.

− Вы выходит смоленский. А отец что же?

− Отец погиб в японскую. Он из потомственных дворян был. Без него имение наше обветшало. Матушке не раз предлагали его продать, но она всегда отказывается, бережёт в память о нём, даже невзирая на то, что долги наши копятся. А сам я по окончании кадетского корпуса учился в Александровском военном училище.

− Не горюйте, голубчик, всё ещё наладится, − подбодрил Михаэль Лаврова.

Весь следующий день армия оставалась на месте, отдыхая и подтягивая тылы, и возобновила наступление днём двадцать второго августа.

Глава 9

− Южнее Гумбиннена тридцать пятая и тридцать шестая дивизии генерала Макензена атаковали центр Первой русской армии на четыре часа позже и без предварительной разведки. Они натолкнулись на три русских дивизии, и попали под фланговый огонь артиллерии двадцать седьмой дивизии. Тридцать пятая дивизия понесла большие потери и в беспорядке отступила на двадцатый километр. Тридцать шестая дивизия также была вынуждена отступить. Начавшая преследование двадцать седьмая дивизия генерала Адариди была остановлена корпусным командиром. Генерал Рененкампф отдал приказание преследовать бегущего врага, однако вследствие потерь и отставания тылов отменил этот приказ.

Закончив читать, Натали подняла свои печальные глаза на Петра Ивановича. Он склонился над картой, разложенной на письменном столе в своём кабинете, и что-то отмечал на ней.

Из всех детей, живущих сейчас в доме, Натали стала Петру Ивановичу ближе всех. Самая юная, нежная, она была ласкова и внимательна, как к родной матери, так и к Петру Ивановичу с Ольгой Андреевной. Она была и единственной из девочек, кто с интересом относился к положению дел на фронте, ведь там воевал и её отец, и Андрей, которого она почитала за брата, и безмерно уважаемый ею, друг их маленькой семьи, Алексей Серебрянов.

Натали искренне не понимала, почему фронтовые сводки так неинтересны Вере и Ксюше, но, несмотря ни на что, не смела осуждать их.

− О чём ещё пишет отец? – спросил Петр Иванович Натали.

− Пишет, что сильно тоскует по нам всем и нашему дому. Пишет, что в полку появился некий прапорщик Лавров, светлый человек и способный офицер, а ещё…

И потупив взор, тихим голосом, Натали сказала:

− Папа пишет, что солдаты неохотно идут в бой за «не своими», за немцами. За людьми, у которых родной язык и фамилии такие же, как у врага. И, что потому немцы-офицеры стали менять фамилии.

И снова поднеся письмо к глазам, Натали стала зачитывать:

− «Иоган Клейст, стал Иваном Клестовым, Теодор Мут – Федор Мутов, Вальдемар Фон Визе – Владимир Фонвизин». Но папа убеждён, и я вместе с ним, что, как и все подданные России, русские немцы доблестно сражаются, и будут сражаться против общего врага.

− Я убеждён в том же, − ласково взял за руку Натали Петр Иванович. – Ну, ступай.

Выйдя из кабинета Петра Ивановича, Натали отправилась в комнату к Ксюше. Девушки крепко сдружились ещё в Петербурге, и казалось теперь, живя под одной крышей, объединённые общей бедой и общими лишениями, дружба их должна была стать ещё крепче. Но этого не произошло. Ксюша отстранялась от своих близких всё дальше и дальше, она менялась на глазах, превращаясь из застенчивой, нежной, жизнерадостной барышни в надменную, бесчувственную куклу. Всё более она стала походить на свою старшую сестру Веру. Что-то тяготило урождённую княжну Сенявину, будто что-то жгло изнутри. Но Натали и все домочадцы списывали это её состояние на разлуку с любимым супругом, на страх потерять его.

− Ксюша, взгляни, − Натали протянула журнал с сатирической карикатурой. – Как верно, не правда ли?

Ксюша равнодушно взглянула на карикатуру, на которой был изображён император Вильгельм II в усмирительной рубашке, прикованный к больничной койке, но продолжающий жадно обнимать земной шар. Лицо его было безумно. Всю эту карикатуру сопровождало стихотворение:

Шар земной покрыл ты кровью,

Не моргнув при этом бровью,

Сколько душ ты загубил,

Сколько семей разорил,

Но настал расплаты час,

Мы теперь проучим вас, −

И рубашечкой согреем,

И усы ваши побреем,

На башку наденем кепи,

И посадим вас на цепи.

С началом войны появилось множество всевозможных карикатур высмеивающих императора Пруссии Вильгельма II, но Ксюша ко всему этому оставалась равнодушной. Вот и сейчас она только вздохнула и, отвернувшись от журнала, продолжила полировать свои бледно-розовые ноготки.

− Ну, хорошо, − убрала журнал в сторону Натали. – Петр Иванович предлагает съездить на ваш сахарный завод. Посмотреть, как он устроен, поддержать рабочих, трудящихся на нём в две смены из-за войны.

− Ах, миленькая Натали! Как же не верится, что эта война может затянуться надолго. А мне из-за неё оставаться надолго здесь. Если бы ты только могла вообразить, как скучно здесь осенью. А зимой? Зимой совершенно невыносимо. Другое дело Петербург! Какие вечера там устраиваются, какие балы! А синематограф! Ты ходила в синематограф?

− Нет.

− А мы с Алексеем перед войной ходили. На полотне совершенно живые атлеты упражнялись на брусьях перед Екатерининским дворцом, и тут же император, и цесаревич. Ах, какое волшебство. И зачем только Алексей привёз меня сюда? Пропадать в этой глуши?

− Но, Ксюша! – возразила Натали. – Возможно ли проводить время в развлечениях теперь, когда идёт война и каждый день гибнут люди? Когда твой брат и супруг, каждый день подвергаются смертельной опасности?

Но Ксюша ничего не ответила, а только отвела в сторону уставший, безразличный взгляд и тяжело вздохнула.

Странные чувства к Ксюше, наполнили сердце юной Натали. Это были и злость, и жалость одновременно, но чего же всё-таки больше, понять она не могла.

Всё это смятение чувств ещё долго терзало бы Натали, но уже час спустя, проезжая в экипаже вместе с Петром Ивановичем мимо дома Фаруха, она отвлеклась. Её внимание привлекло скопление людей на крыльце этого дома. У Фаруха всегда было многолюдно, к нему со своими надеждами на выздоровление съезжались люди со всего уезда и в мирное время, а теперь, когда стали появляться и первые раненые с фронта, и подавно. Но, и Натали поймала себя на этой мысли, внимание её привлекли не раненые, нет, а совсем другой, новый для Богоявленского человек. Молодой, с красивым орлиным профилем. Натали обернулась и увидела, что человек этот, стоя возле дороги, тоже смотрит ей в след.

− Приглянулась? – услышал Игорь вопрос калеки на костылях.

− Кто это? – спросил он в ответ.

− Дочка полковника Нейгона из Петербурга, могёть слыхал о таком?

− Слыхал, да только я спрашиваю о том, кто с ней рядом.

И громко рассмеявшись, калека пояснил:

− Барин наш, Петр Иванович Сенявин. Неужто не признал? А я уж решил, на барышню ты загляделся.

− Нагляделся я на этих барышень вдоволь и в Петербурге и в Воронеже. Все на один фасон, − насупился Игорь, бросив взгляд в след уезжающему экипажу.

Глава 10

Ротмистр Алексей Валерьевич Серебрянов каждый день был на ногах уже с шести утра. Даже в мирное время он делал все возможное, чтобы высоко была поднята боевая подготовка его эскадрона. Для этого он постоянно проводил манёвры, пробные мобилизации, кавалерийские сражения, боевые стрельбы с маневрированием даже в морозы, состязания в походном движении. И что бы ни случилось, войска всегда видели его среди себя на коне, несмотря ни на какую погоду, красивым, «лихим», простым в обращении. Он никогда не позволял себе повысить голос на младшего в чине, оскорбить или унизить. И всё это само собой вызывало к нему огромное уважение, и даже любовь солдат. Чего нельзя было сказать о старших офицерах. Они не любили Алексея Валерьевича за жёсткий, неуживчивый характер, самолюбие и нескрываемое призрение практически к каждому из них. И всё-таки терпеть Алексея Валерьевича им приходилось, ведь найти более смелого, опытного, ответственного и талантливого командира едва ли представлялось возможным.

Вот и сейчас, прежде чем идти на обед в полковое офицерское собрание, он отправился в хозяйственную часть полка, получить письма и посылки в эскадрон. Но по пути был остановлен сообщением адъютанта о срочном сборе офицеров в штабе.

На совещании было принято решение провести разведывательный поиск в приграничной полосе, и поручили это опасное мероприятие именно ротмистру Серебрянову. И он не подвёл. Именно его эскадрон обнаружил скопление австро-венгерских войск, угрожающих соседней кавалерийской дивизии.

− Итак, господа офицеры, − докладывал начальник кавалерийской дивизии, в составе которой воевал Алексей Валерьевич. – По донесению разведки нам стало известно, что перед фронтом нашей дивизии появился противник, двигающийся по направлению к дислоцированной севернее Девятой кавалерийской дивизии.

И войска, так ждавшие сражений, переполненные благородством и самыми лучшими патриотическими чувствами незамедлительно выступили на помощь соседям, чтобы атаковать кавалерию противника в конном строю силами шестнадцати эскадронов и сотен. Противнику пришлось принять бой.

Местность, где было суждено провести атаку, преобладала равнинная, и потому она стала ареной для яростной кавалерийской схватки, лобового столкновения конных масс, построенный в развернутый и сомкнутые строи.

Алексей Валерьевич отважно бросился в бой во главе своего эскадрона, но не так, как это делают другие – в омут с головой, не считая ни глубины, ни течения. Он же вступал в сражение, как начинают шахматную партию, с расчётом и планом. Конь под ним, гнедой, сухожильный, рвал удила, не ведая о планах, и Алексей Валерьевич умело сдерживал его до поры до времени. В руке у ротмистра была пика. Древко, как живое, подрагивало в руке в такт стремительной скачке.