
Полная версия:
В Каталонию
Анна Черчина стояла посреди зала, и наблюдала, как заходившие целовали лики и преклонялись пред ними в крестном знамении.
Она чувствовала себя неловко, находясь среди, как ей казалось, завсегдатаев этого мирного помещения, в котором пахло ладаном, и где неостывший дым фимиама ещё кружился над головой.
У неё подкашивались коленки. Она не понимала, как откроет рот и попросит кого-нибудь в рясе рассказать ей о тайнах исповеди, что нужно говорить, в какой момент сокрушаться и главное, зачем плакать. Но прочитала в интернете, что плач способствует искреннему прощению грехов.
«Вот ещё я плакать стану», – думалось ей.
К тому или иному батюшке всё время кто-то подходил, что-то спрашивал.
Другой служитель буквально пробежал мимо, и она не успела открыть рот, чтобы задать вопрос. А потом потеряла в голове его сущность.
Нет…это место было явно не для неё.
Когда-то в этом монастыре жил её друг. Попал сюда мальчишкой, совершал послушания по хозяйству на территории, одно из которых было печь просфорки для прихожан и священнослужителей.
Анна подумала о нём в эту минуту и улыбнулась, припомнив, как тот плевался от её подарка – бутылки Кагора.
Оказалось, что священнослужители не выносят вино.
Оно и понятно. Пить его каждый день – кто выдержит.
Именно он и послал её сюда в этот час, когда она поделилась с ним тем, что натворила.
Храм был местом покаяния и освобождения от груза проблем, коих в последнее время у нее прибавилось. Виталий – тот самый друг – посоветовал сходить на исповедь, причаститься.
– То, что ты мне сейчас рассказала, останется только со мной, – ответил он ей на признание в беде, – но если ты не хочешь жалеть об этом всю свою жизнь, сходи покайся.
– Я же тебе каюсь, – ответила Анна. На что мне жаловаться чужому человеку, если я могу поделиться горем с тобой?
Тогда Виталик, как помнит Черчина, промолчал, как если бы обдумывал, что сказать. Хотя ответ оказался куда более прозаичным.
– Мне не положено по сану.
– Не дорос ещё? – перевела всё в шутку она.
– Типа того, – улыбнулся он.
Сложным было не покаяние, но отказаться от машины, которую Анна видела в грёзах; и средств, которые уже были перечислены на её золотую визу.
Она помнит тот вечер. Помнит, как пришла смска, оповещающая о том, что на её счету миллион.
Как же долго она представляла себе тот момент, как, бывало, слезилась от радости, представляя ту картину.
Но всё пошло не так… Все пошло куда более драматично, чем должно было быть. Погиб человек, пропал ребенок… Как же она плакала, рассказывая Виталику, что пропал шестилетний мальчик. Винила себя.
– Как я смогу рассказать об этом совершенно чужому человеку? – насупилась она. Мне в полиции-то будет страшно признаться. А тут что называется добровольно-принудительное.
– Просто думай о том, что поп перед тобой будет не посредником Бога в момент рассказа, а самим Богом. То, что сказала бы наедине с ним, скажи и священнику. Поверь, чего они там только не слышали. Ведь все мы слабы по природе. Все. Но не каждый отважится всё рассказать, переступив свою гордость. Не каждый понимает, в чём истинное излечение. Совесть, она, живая. Понимаешь? Если она мучается, то её надо выпустить наружу.
Аня вспоминала сейчас те слова, а у самой дрожали коленки. Ей было настолько стыдно, что она хотела убежать из храма навсегда. Но в тот момент, когда ей захотелось этого больше всего, она вдруг увидела старичка в чёрной рясе и встретилась с ним глазами.
Тот появился из ниоткуда. Возникнув из вне, он направлялся к Черчиной медленными, спокойными шагами. А когда поравнялся, то рот открылся сам, и девушка осмелилась на разговор с не похожим на других стариком. Длинные, абсолютно белые волосы и такого же цвета кучерявая борода тянулись к груди. Густые, снежные брови почти соединялись в одну широкую полоску, и морщинка задумчивости выдавала две небольшие ложбинки, повисшие над карими глазами. Уже тогда, когда он обратил на неё внимание, она их заметила. Проникновенные карие глаза с гусиными лапками у их основания. И прямой, будто скульптурно вылепленный нос.
Старик замер, когда увидел слегка протянутую к нему руку.
На пару секунд, на мгновение.
Но этого хватило, чтобы девушка собрала в себе силы, чтобы к нему обратиться.
Много раз он видел этот сокрушённый взгляд, когда только в нём одном кружилось одновременно несколько фраз, слов и отрывков. Несколько тысяч раз он уже предполагал, что во взгляде таилась боль и отчаяние, непонимание и желание постичь тысячи ответов. И куда чаще уже знал заранее, для чего человек пришел в храм. Он и сейчас знал, что это белокурая симпатичная девушка, испуганная и загнанная собственными мыслями, скрывала отнюдь не несчастную любовь, потерю близких или обиды. Она совершила то, что нарушало нравственные нормы, а значит, сокрушалась сейчас по той самой причине, что совесть сама взывала к рассудку, сама молила о том, чтобы выпустить наружу то, что казалось самой Анне настолько тайным, что она не расскажет об этом никогда и на за что.
Анна не знала, как её рука в действительности потянулась к худому, слегка склоняющемуся к земле старику. Было в этом что-то загадочное, неподвластное ей. Как и то, что она вдруг с ходу начала рассказывать о своей беде. Речь полилась спокойно и уверенно, без страха и стыда. Как если бы она готовилась к ней долгое время, и вот сейчас, вдоволь натренировавшись перед зеркалом, излагала всё ясно и размеренно, тихо, но с глубоким сожалением. Оно появилось само. Как будучи маленькой, она склонила голову и, боясь встретиться даже взглядом с авторитетной матерью, в возрасте шести лет, тревожилась переглянуться сейчас со стариком.
Ей было стыдно.
Очень стыдно.
Старик положил ей на голову какую-то ткань и что-то быстро проговорил хрипловатым голосом, а потом сказал прийти в храм завтра утром причаститься.
Анна побоялась поднять глаза.
В голову полезли совершенно идиотские мысли.
Она подняла глаза и увидела улыбающийся взор добродушного священника. Ей было странным видеть такую реакцию совершенно незнакомого ей человека. Другой бы начал осуждать, жеманиться, читать нормы морали и беседовать на тему чести и достоинства.
Но только не этот старик.
Он не осуждал и не бранил её. Голос его был мягким и спокойным. При этом он был уверен в том, что говорил.
Прощаясь со священником поклоном, ей показалось, что она расслышала слова:
– Главное не трать деньги.
Или старик молчал?
Он стоял и улыбался, внимательно наблюдая за покрасневшей от волнения молодой девушкой.
По телу пробежали мурашки…
Проговорила ли она сама эти слова?
Проговорил ли старик эти слова так, что Анна не сумела этого заметить?
Со смущением и непониманием происходящего она покинула святая святых.
Прошло тридцать минут, и, прогуливаясь по территории монастыря, Анна шла по тропинке от колодца Амвросия Оптинского и просто дышала.
Дышала в кронах деревьев.
Дышала приятными ароматами зелёной хвои, почти не пахнущих листочков берёзы и редких соцветий зверобоя, медуницы и сциллы, растущих уже на клумбах в окружении каменных дорожек наравне с тюльпанами.
Весенняя тёплая погода грела лучами солнца, что пробивалось через негустые кроны деревьев и освещало отдельные квадраты земли тёплым жёлто-золотистым покрывалом. Пели птицы, и был слышен далёкий голос прихожан, гостей и просто туристов. Но те были где-то поодаль, мельтешили отдельными группками по двое-трое слева и справа, впереди и сзади. Далеко.
Анна чувствовала себя здесь одной, наедине со всей этой красотой природы. Но ещё тише и спокойнее, вероятно, было на кладбище за оградой монастыря. Надо было его посетить. Она любила пройтись вдоль цветников, надгробных плит и цоколей могил. Кощунственные для других, но естественные для Анны такого рода прогулки доставляли ей удовольствие.
Тишина и невероятный покой оберегают места захоронений. Чуждые и порой поросшие мхом или же, напротив, отполированные до новизны кресты и надгробия привлекают своей вечностью, невозможностью что-либо изменить. Коротенькие кованые оградки привлекают дизайнерской работой художника, который знает толк в том, как угодить тому – не похожему на наш миру, – внести свой вклад в неизменную способность природы – способность убивать и возрождать.
Конечно, не все кладбища представляют интерес. Но ухоженные, залитые невидимым каким-то своим светом памятники с именами и порой бесхозные кресты навевают на раздумья о жизни и смерти, дарят понимание философии Вселенной.
И Анна была из тех, кто это чувствовал.
До кладбища Оптиной пустыни дойти надо было.
Вполне оставалось возможным, что оно не предоставит никакого интереса, и ожидание спокойствия и неземного ощущения вечности не постигнет её. Вероятно, это кладбище будет не таким душевным.
Но каково же было её изумление, когда сомнения рассеялись.
Анна и сама не поняла, как вышла к некрополю. Но он поразил её. Это был самый настоящий памятник архитектуры!
К девушке подошла женщина и рассказала, как в большевистские годы кладбище громили и оскверняли, снимая литы, железные и чугунные памятники и кресты. Разбрасывали некоторые, но большинство отправляли на металлургический завод или использовали в качестве топлива деревянные. Как многие плиты были разрисованы гадкими словами. И какой труд понадобился, чтобы восстановить всё это достояние!
– Что это за здание?
– Это часовенка, возведённая после варварского нападения сатаниста на трех монахов в 1993. Её возвели в их честь.
– Ужас…, – откликнулась Анна.
– Они не сопротивлялись.
– Но почему?
– Зло всегда имеет мнение, что оно делает мир лучше, убивая тех, кто, по его мнению, не достоин жизни. Приверженцы язычества и колдовства приносят в жертву злу плоть и кровь, чтобы то питалось и росло от ярости. Но природа создана Богом. Он удерживает баланс – не позволяет лукавому зайти на свою сторону.
– Как?
– Любовью. Злейшим врагом ярости.
– Не понимаю.
– Сатанист убил несчастных, тем самым подпитав себя злыми пороками, сделался сильнее, пролив кровь. Но любовь так же сильна, как и ярость. Они соразмерны.
Тысячи людей после этого случая пришли к вере в неопровержимые заповеди Христа путем молитвы за страшно убиенных. Молитвой они получили смирение и терпение. Теперь эти качества никогда не позволят им пустить в сердце зло. Тысячи людей стали добрее. Ведь жалость к ближнему и переживание за него в нас уже заложены Богом. Несчастье объединяет людей его покровительством, ведь помогать друг другу – это одна из его заповедей. И вместе люди сильнее, а значит, и добро под более надёжной защитой.
– Они не сопротивлялись, потому что знали, что, давая сдачу, они лишь питают зло, не так ли?
– Всё так, родная. Всё так. Терпение и смирение – сильные качества. Они рождают любовь, то есть Бога внутри тебя.
***
Звонкое «нет» хмурило брови Анны и трусливым беззвучным тоном сидело в её голове. Это «нет» мешало сосредоточиться.
Она грызла заусенцы, ковыряла их палец о палец.
Верхние зубы тёрлись о нижние. Они то стискивались и напрягали узкие скулы, то играли во рту с языком.
– Нет!
Анна просто не могла пойти в полицию и рассказать всё, как было.
– Как я это сделаю?
– Завтра Кирилла поймают и меня тоже.
– Меня схватят вместе с ним.
– Ну, почему мои мысли, как волны, приходят наплывом?
– Где мой мозг был неделю назад?
– Всего лишь неделю назад…
– А если я промолчу, и они не найдут его? В конце концов окажется, что Касьяс умер естественной смертью. Докажут, что смерть наступила не от аллергической реакции, а от обширного инфаркта.
«Перенапряжение».
«Он много работал… Богатые всегда пашут на износ.»
Анюта Черчина сидела перед телевизором и восхищалась тем, как ловко она придумывает оправдания. Несколько параллельных Вселенных вершились несоразмерными Галактиками в полушариях её головного мозга. Периодически отвлекаясь на тиканье часов и странный громкий смех в своей голове, она с возмущением ругала себя за нелепость всего, что так испортило её жизнь.
Ещё три года назад она бы побежала в салон покупать желаемую машину. Последняя висела у неё на холодильнике в виде вырезанного фото из журнала для домохозяек за тридцать пять рублей. Было модным дарить себе, любимой, или просить подружек подарить тебе «коллажи желаний», на ватмане которых красовались вырезки из газет и журналов с изображением того, чего очень хочется достичь. Фен шуй в этом случае подсказывал в середину клеить ту картинку, которая олицетворяла бы самое заветное и нужное. Незамужние девушки часто клеили «жениха и невесту», замужние – «малыша», у всех одинаково был вырезан «калифорнийский дом с гаражом», «пальмы у моря» и «платья от модных дизайнеров».
У Анны было почти всё то же.
Вот ещё и машина.
Машина, что лежала в её кармане.
В любой момент она могла бы пойти и приобрести её.
Но совесть боролась с соблазном, как борется ярость с любовью.
Ярость с любовью…
Анна вспомнила слова той странной женщины из монастыря.
Слова о терпении и смирении.
«Нельзя подпитывать зло злом…», – подумалось ей.
Творила ли она зло, соглашаясь на дорогой подарок? Она могла прямо сейчас купить заветный мини купер, и это никому не навредит.
«Это не было злом».
Или было?
С точки зрения не терпения и не смирения, её реакции вполне могли бы быть приписаны к негативным. Но не к злым. С точки зрения морали, она мыслила явно эгоистично и безалаберно, когда хотела заполучить материальную выгоду. о материальная сторона медали не давала Анне Черчиной покоя, как если бы не получив вознаграждения за труд, она грызла себя изнутри.
Чем были те вознаграждения и какой ценностью они для неё являлись, она могла бы расхваливать направо и налево.
Многостяжательные мысли теплились некой надеждой на осуществление задуманного, не желая и вовсе сравниваться с многозначительными моральными устоями , к которым юная девушка не привыкла, пытаясь на протяжении своей недолгой жизни просто соответствовать своему нынешнему поколению, обуреваемому эмоциями иметь всё сегодня и сейчас.
Но она не желала зла мальчику.
Конечно, она уже была в курсе всех последних новостей.
Ребёнок был не виноват в том, что случилось. И своим молчанием она могла его убить.
«Что было в голове у Кирилла Левина в эту самую минуту? Мог ли он обидеть мальчика?»
Ведь не убийство Касьяса, ни похищение ребёнка в планах не стояли.
Обналичиванием денег или покупкой машины Анна рисковала быть записанной в списки обвиняемых во всём этом хаосе последних событий.
Но только ли страх сесть в тюрьму и пойти соучастницей вереницы преступлений сражались с искушениями Анны?
Она не могла дать на это точных ответов. Но то, что совесть её обличала, скручивала изнутри и давила во всём признаться, она знала наверняка. Она спросила себя, стало ли ей легче после разговора со старцем в Оптиной пустыни, и ответ не заставил себя долго ждать. Было бы странным не признать того, что ей действительно полегчало после разговора с ним, и это не было похоже на разговор с подругой, которых она, впрочем, не имела. Это был разговор с мудрым человеком, который желал ей добра и покоя. И тот самый покой она обрела, признавшись в своей боли.
А окончательный покой решила обрести, всё же обратившись в полицию с признательными показаниями.
38.
Как бы ни просилась и ни рыдала Катя отправиться на поиски с полицией и спецгруппой, её уговорили остаться в пикапе.
– Вы кашляете так сильно. На вас нет лица. К тому же, вы будете только обузой в лесу. Уже совсем темно. Вы можете споткнуться, потеряться.
У всех своих ориентиры и обязанности. У нас нет времени следить ещё и за вами.
– Я обещаю вам найти и мальчика, и вашего мужа. С ними, наверняка, всё в порядке.
– А Виктор? – сглотнула слезу Ката.
Её глаза уже привычно были наполнены и блестели от избытка навалившегося отчаяния.
– Виктор знает, куда идет. Не исключено, что он уже рядом с сыном и скоро будет здесь, – отозвался на душевный порыв Антон.
От последних слов Кате стало легче. Она сжала в кулаке безмолвный мобильный, на котором то и дело проверяла время и наличие пропущенных звонков и смс. Но экран лишь скудно выдавал название сети оператора. Хорошо известное «абонент не доступен или находится вне зоны действия сети» уже не щемило и не раздражало. Оно стало привычным. Несмотря на то что при включении абонента в сеть оператор присылал соответствующее смс, Ката наивно полагала, что оператор мог и не успеть послать смс.
Она послушно пошла в пикап.
– Вот сборник японской этнической музыки. Моя девушка занимается йогой и неугомонно повторяет, что и то и другое помогают очищать её карму.
Робкий Евфратович подошел к «Хайлуксу» и наклонился, чтобы протянуть незапечатанный CD-диск через слегка приоткрытое окно.
Худые пальцы Каты подхватили сборник и послушно нащупали на плеере меню запуска.
Она улыбнулась младшему лейтенанту в ответ.
В салоне раздался ласкающий звук бамбуковой флейты, и на мгновение Ката прикрыла веки, чтобы настроиться на отдых, который был ей необходим.
Чарующие и реалистичные звуки природы наполнили салон теплотой и солнечным светом, помогли поверить в реалистичность звенящего ручейка и пение перепела. Неудивительно, что такая мелодичность и соотнесённость с природой помогали расслабиться телу и душе.
В машине работала печка, и Ката не заметила, как провалилась в наполненный звуками сон, манящий своей журчащей рекой и лёгким прикосновением тёплого ветра…
В это время начались поиски. Подъехали ещё пять человек. Другой помощи Антон с Михаилом не ожидали – многие были на выездах, а объявленный в связи с тёплой погодой период отпусков отнимал ещё добрый десяток помощников.
Сначала было решено добраться на машинах во все близлежащие участки так, чтобы свет фар и количество народу не спугнуло дачников и местных жителей. Для этого каждый был одет в гражданское и научен вести себя приветливо и дипломатично.
На дворе стоял вечер, в домах теплился свет и процент населения, ожидающий ужина и любимой программы передач, был велик.
По одному оперативники стучали в дома или звонили в приделанный для гостей и незнакомцев звонок или интерком на воротах.
За два часа попались различные категории граждан.
Кто-то был приветлив и доверчив, услышав о пропаже шестилетнего мальчика. Те впускали оперативника в дом и разрешали осмотреть его так, чтобы даже погреб с гаражом не ушёл от внимания.
Кто-то был поддат и под веселительным горячительным достаточно агрессивно отвечал на просьбу сотрудника войти в дом и обследовать его. Но и те в конце концов соглашались, увидев раскрытые корочки и выслушав требовательную просьбу помочь в поисках ребёнка, чьи родители били отчаянную тревогу.
В общем и целом, каждому из оперуполномоченных и сотрудников ФСБ, что участвовали в поисках по ходатайству Антона и его личной просьбе, удалось войти во все дома в близлежащем районе, коих насчиталось 74. Но ни в одном из них Никитка обнаружен не был.
В это время проснулась Катя, и покинувшая её ненадолго тревога вернулась с прежней тоской и апатией.
Зазвонил мобильник.
Это была Лена.
– Нашлись?
Ее голос прозвучал коротко и с волнением.
До этого она уже звонила раз, и Ката ненароком разозлилась на подругу, которая занимала эфир.
– Нет, – раздражённо ответила она.
Лена не обиделась. Она прекрасно понимала ситуацию.
Или хотела понять.
У неё не было детей, но Никитка был для неё сыном. А тут ещё и Виктор пропал. Она лишь бросила очередное краткое: «Звони, как будут новости» – и отсоединилась.
Когда звонок раздался вновь, Ката была уверена, что это вновь звонит Лена, и сейчас она точно не снимет трубку.
Сколько было можно!
Но на экране высветился номер Михаила Лукавина.
Дрожащей рукой она провела пальцем по мобильному.
Какие новости она хотела услышать?
Да любые.
В голове прокрутились самые печальные.
При неизвестности любая мать рисовала в своем подсознании вначале самые жуткие картины, когда её ребенок не выходил на связь. Вот проплыла картина, как шестилетний мальчик – замёрзший и голодный – сыщет по деревням или городу с протянутой рукой. Вот он отмахивается от бродячих псов. А здесь он неподвижно лежит…
Но она тут же себя одёрнула и хлопнула по щеке для лучшего эффекта.
В конце концов это был всего лишь звонок. А новости чаще бывают хорошими. Она не раз в этом убеждалась.
На том конце провода были слышны посторонние шумы, а голос Михаила сжёвывался, как песня на кассете, когда пленка зажёвывалась из-за некачественного лентопротяга.
Что-то про Анну?
– Какая ещё Анна?
– Молодая…в офисе…разлила.
Как же скукоживало от того, что в такой важный момент сеть не ловила и издевательски пропадала.
«Такие деньги получают эти операторы сотовой связи и не могут наладить качество связи!»
«Лишь отговорки о том, что слышимость зависит от мобильного телефона».
«Лишь разговоры и запудривание мозгов».
«Почему-то, когда звонишь через очередную социальную сеть, через интернет-соединение, связь такова, как если бы человек сейчас стоял здесь и разговаривал с тобою tête-à-tête».
Мысли раздражения лились в голове, пока после нескольких попыток передвижений по участку, где стояла машина, Ката не услышала доносившееся с того конца провода совершенно отчетливое предложение:
– Ваш муж не виноват в смерти Касьяса! Его отравили в переговорной. Но Виктор здесь ни при чем.
Ката сглотнула, когда поняла, что от переизбытка чувств у неё заложило уши.
Зажав рот рукой от исходившей радости, будто боясь потерять это чувство, она улыбнулась.
– Вы не нашли его?
В телефоне послышалось глухое «пока нет».
– А Никитка?!
– У нас появились версия того, где он может быть. Я пока не хочу оглашать её в связи с непроверенной информацией. Но уверен, что он живой и с ним всё в порядке. Кать, его, наверняка, похитили с целью мести, но тот, кого мы подозреваем, явно использует мальчонку для шантажа, и ему невыгодно будет причинять ребёнку вред.
Михаил знал, что в свете открывшихся улик слова «наверняка» и «явно» были безошибочными индикаторами реально произошедшего, и без них сообщение прозвучало бы более резко и явилось бы причиной ненужных расспросов, а он не хотел раскрывать сути вещей до поры до времени.
– Мести? Какой мести? Кому? Вы едете к нему?
– Мы ищем его местоположение. У нас есть данные оформленной им ранее банковской карты. Сейчас отправил опергруппу по адресу, указанному при регистрации карты. Это в Москве. Надеюсь, там его застанут. Сообщу впоследствии, договорились?
– Да.
Связь прервалась, и Ката вернулась в машину
«Какая ещё месть?»
Она не стала перезванивать Михаилу. Всё так быстро не решается. Он обещал, что всё расскажет. Значит, расскажет.
39.
Предатель, у тебя и машина чёрного цвета …цвета подлости.
«Похороните меня за плинтусом»
Фрагмент из кино по одноимённой книге П.Санаева
Антон Гладких стоял посреди своей ватаги, члены которой воссоединились спустя три часа поисков нужного дома.
Ольга, которая пошла с одной из групп, сидела вымотавшаяся прямо на краю дороги. Видимо, ей было не привыкать вот так вот плюхаться прямо на голую землю.
Ката кашляла и тем самым вводила присутствующих в неловкое замешательство. Было принято решение вызвать ей Скорую, когда с мокротой появилась кровь. Как бы она ни сопротивлялась, наспех подъехавшая «Газель» с красным крестом в составе одного фельдшера с водителем, увели её под обессилившие локти в кабину. Она не ела толком уже четыре дня, а сегодня не ела совсем – всё отказывалась. Говорила, что не хочет.
Как только машина с мигалками скрылась из виду, Михаил подошёл к Антону и предложил всем переночевать в ближайшем мотеле в двух километрах от них. На дворе стояла ночь. Все устали. Возможно, Ольга ошиблась со стороной расположения посёлка, и нужный дом придётся искать в противоположном направлении.
По адресу, который был указан в регистрационном поле при оформлении золотой банковской карты для Анны Черчиной, никого не оказалось.
Прибывшие на место оперативники взломали дверь под сигнализацией и обыскали трехкомнатную квартиру в частном секторе в одном из спальных районов Москвы. Типовое жильё болгарстроя оказалось пустым, и по сообщениям соседей, владелец квартиры не появлялся в ней уже продолжительное время. Кто-то назвал период две недели, кто-то видел Кирилла месяц назад. Так или иначе, на лестничной клетке и этажом выше Левина не любили, так как когда он появлялся, то перегораживал парадный выход из подъезда своим чёрным джипом и вызывал в связи с этим ряд осуждений. Один из соседей пожаловался на грубость реакций со стороны владельца машины, через которую детские коляски приходилось буквально передавать через капот.