Пена сознания

Значит, у Алмазова в Гребенях много поклонниц.

-– Вчера только его на вокзале видели, а сегодня его книжку покупаете. Случайность?

– Может быть. – Отчего-то не хочется врать этой девушке. – А может, любопытство.

– К чему?

– К тому, что заставляет людей смеяться. Искренне смеяться.

12:00

Сижу в кафе «Пена» и читаю «Лягушек». Всего тридцать страниц, но каждая фраза – как взгляд в зеркало.

«Лягушка смотрела на своё отражение в болоте и думала: когда я стала такой зелёной? Вчера ещё помнила, что была принцессой, а сегодня уже не уверена. Может, принцессой была другая, а я всегда была лягушкой?»

Закрываю книжку. Руки дрожат. Кожа на ладонях стала ещё бледнее – всегда так происходит, когда нервничаю. Ещё один признак моего нечеловеческого происхождения.

Но почему меня так задели слова про лягушку и принцессу?

Кафе почти пустое – только пара посетителей за дальними столиками. За стойкой девушка лет двадцати двух протирает стаканы. Светлые волосы собраны в небрежный хвост, на щеке маленькая родинка. Двигается плавно, но внимательно следит за всем происходящим.

– Добро пожаловать! Что будете? – голос приятный, но изучающий.

– Чай, пожалуйста, и… что-нибудь из еды. Что посоветуете?

Она смотрит на меня внимательно, будто читает:

– Вы не местный, – констатирует факт, не спрашивает.

– А что, так заметно?

– По речи. Слишком… правильно говорите. – Улыбается, но глаза остаются серьёзными. – И одежда другая. Здесь все друг друга знают, а новые лица легко запоминаются.

– А вы работаете здесь давно? – спрашиваю.

– Третий год, а что? – Ставит передо мной чашку. – Хорошее место – можно наблюдать за людьми. Много интересного узнаёшь.

В её тоне что-то настораживающее. Будто она не просто болтает, а зачем-то изучает меня.

– Меня зовут Ляля, – говорит она. – А вас?

– Фредерик.

– Турист, Фредерик?

– Что-то вроде того.

Она кивает, но в глазах читается: «Что-то вроде того » – не ответ, она это понимает.

– Читаете «Лягушек»? – кивает на книжку. – Нравится?

– Странное чувство, – признаюсь честно. – Будто он пишет про меня.

– Он про всех пишет. – Девушка садится за соседний столик, явно не торопясь уходить. – У него такой дар – видеть в каждом что-то особенное. Говорит, все люди когда-то были принцами и принцессами, только забыли.

– А вы верите?

– Хочется верить.

Ляля изучает моё лицо внимательно. В её взгляде нет подозрительности – только любопытство и какая-то странная нежность.

-– Почему вы так меня рассматриваете?

– У вас интересное лицо. Не знаю… Глаза… Да, у вас особенные глаза.

– Особенные? Конечно, я очках.

– Не поэтому. Грустные. Как у человека, который многое видел, но мало чувствовал.

Сердце пропускает удар. Неужели так заметно?

– Мало… Очень мало, – говорю и сам удивляюсь проницательности этой девушки, а она не уходит, будто ждёт от меня чего-то.

– А вы… поговорите с ним.

– С кем?

– С Аполонычем. – Ляля встаёт, собирается уходить. – Сегодня у него лекция в библиотеке, в семь вечера. Приходите, если интересно.

– Лекция о чём?

Ляля смотрит на книжку на столе.

– Об Аристофане. О его комедии «Лягушки». – Подмигивает. – Думаю, вам понравится.

15:00

Хожу по городу и думаю о вчерашней сцене на вокзале. Как Алмазов сказал: «Если смотришь на жеппу, не забывай, что это жеппа!» И все засмеялись. И я засмеялся.

Но почему это было смешно? По всем законам логики, должно было быть стыдно.

А было весело.

Может, дело не в содержании шутки, а в том, как она была подана? Алмазов не осуждал, не унижал – просто назвал вещи своими именами. Без злости, без превосходства. С пониманием?

Вспоминаю ту девушку – обладательницу «жеппы». Она не обиделась, тоже смеялась. Более того, потом подмигнула мне и сказала что-то вроде «жеппа благодарна за внимание».

Принятие. Вот что это было. Принятие человеческих слабостей без осуждения.

Они приняли мои слабости. Они мне поверили…

Чип за ухом пульсирует настойчивее. Пора отчитываться. Сажусь на скамейку в парке, закрываю глаза, мысленно формулирую сообщение:

«День второй. Контакт с объектом установлен. Объект демонстрирует нетипичное поведение: открытость, эмоциональность, склонность к публичным выступлениям. Изучаю методы воздействия на местных жителей. Требуется время для глубокого анализа. Ф.Ш.»

Передаю и чувствую облегчение. Пока они переваривают информацию, у меня есть день-два свободы.

19:00

Библиотека. Маленький зал, человек двадцать слушателей – учителя, библиотекарши, пенсионеры, несколько молодых. В первом ряду Ляля – она переоделась, заплела волосы и теперь выглядит не как официантка, а как студентка.

Рядом с ней сидит женщина лет тридцати – строгая, в деловом костюме, с блокнотом в руках. Записывает каждое слово Алмазова, но при этом искоса поглядывает на Лялю. В этих взглядах что-то есть… Ревность?

Аполлоныч говорит об Аристофане, о комедии «Лягушки». О том, как древнегреческий драматург высмеивал своих богов и политиков, потому что смех – способ сохранить человечность в бесчеловечном мире.

– Смех – это протест, – говорит он, и голос звучит совсем по-другому, чем вчера на перроне. Серьёзно, убедительно. – Когда ты смеёшься над системой, ты показываешь: часть тебя ей не принадлежит. Ты остаёшься свободным.

Внутри что-то откликается на эти слова. Вчера я засмеялся. Впервые в жизни – искренне, без расчёта. И действительно почувствовал что-то вроде… свободы?

– У Аристофана боги спускаются в подземное царство не за подвигами, а за поэтом, – продолжает Алмазов. – Потому что поэт важнее любого героя. Поэт сохраняет душу народа.

Женщина в деловом костюме поднимает руку:

– А как это соотносится с современностью? Нужны ли нам сегодня такие поэты?

Алмазов пару секунд молчит, опустив глаза, потом вздохнул и продолжил.

– Нужны, – отвечает он и смотрит прямо на меня. – Особенно сегодня. Когда людей пытаются превратить в функции, кто-то должен напоминать им: вы больше, чем ваши роли. В вас есть что-то, что отличает вас от роботов, от бездушных механизмов, от алгоритмов. Ваша душа. И её способен разбудить только настоящий талант, настоящий поэт.

После лекции подхожу к Ляле.

– Понравилось? – спрашивает.

– Больше, чем ожидал. – И это правда. – А кто та женщина, что вопросы задавала?

– Да это же Азалия. Та, у которой… Не узнали? Журналистка она… – Ляля понижает голос. – Она Аполлоныча… интервьюирует иногда. Говорят, неравнодушна к нему. А он бегает от неё. Всё время отказывается…

– А вы? Равнодушны к нему?

Ляля краснеет:

– Он мне как… как старший брат. Когда мама умерла, он помогал. Деньги давал, поддерживал. Сказал: «Люди должны помогать людям, Ляля. Больше некому».

– И помогал просто так? Бескорыстно?

– А как ещё? – удивляется она. – Разве бывает по-другому?

Смотрю на её искреннее лицо и понимаю: для неё это норма. Люди помогают людям просто потому, что так правильно.

А для меня это открытие.

22:15

Возвращаюсь в гостиницу и вижу: администратор всё ещё на посту. Сидит за стойкой, смотрит в окно, и по лицу текут тихие слёзы.

Подхожу, не могу пройти мимо:

– Что произошло? Расскажите, пожалуйста.

Она вздрагивает, быстро вытирает глаза:

– Ничего. Просто… внучка заболела. Температура высокая, а врача нет.

-– Разве в городе нет больницы?

– Больница-то есть. Врачей там нет. Все разъехались по платным клиникам.

Моя рука начинает непроизвольное движение. Лезет в карман, достаёт деньги – всё, что есть из наличных.

– Возьмите. На врача.

Она смотрит на купюры в моих руках, потом на моё лицо:

– Зачем? Вы же меня не знаете.

– А разве это важно?

Вопрос повисает в воздухе. Да, важно. Раньше было важно. Агент помогает только тем, кто может быть полезен для операции. Но сейчас…

– Люди должны помогать людям, – говорю, вспоминая слова Алмазова. – Больше некому.

Женщина берёт деньги дрожащими руками:

– Спасибо. Я верну, обязательно верну…

– Не надо возвращать. Просто… выздоравливайте.

Поднимаюсь в номер и чувствую странную лёгкость в груди. Будто какой-то груз сбросил. Помочь незнакомому человеку оказалось… приятно?

В зеркале вижу своё отражение: бледная кожа с жёсткой текстурой, чуть вытянутое лицо, широко расставленные глаза. Признаки гибридного ДНК слабо выражены, но знающий человек заметит.

Интересно, заметил ли Алмазов вчера, когда сказал про «особенные глаза»?

23:30

Сижу за столом, пишу в дневнике и думаю о прошедшем дне.

Что со мной происходит? Ещё неделю назад я был идеальным агентом: выполнял приказы, не задавал лишних вопросов, не испытывал «ненужных» эмоций.

А сегодня помог незнакомой женщине, засмеялся над шуткой, почувствовал жалость, интерес, что-то похожее на симпатию к местным жителям.

Читаю записанную вчера фразу: «Что со мной происходит?»

Теперь знаю ответ. Я становлюсь человеком. Не по биологии – по сути. Учусь чувствовать, выбирать, жить не по инструкции, а по совести.

И это одновременно пугает и восхищает.

Чип за ухом молчит. Центр спит или всё ещё переваривает мой отчёт. Завтра придётся продолжать игру – изображать лояльного агента, который просто тщательно изучает объект.

Но что, если это уже не игра? Что, если я действительно изучаю здесь что-то важное – не для Службы, а для себя?

Закрываю дневник и ложусь спать. Последняя мысль перед сном: завтра хочу снова увидеть Лялю. Не потому, что она может быть полезна для операции. А потому, что рядом с ней чувствую себя… человеком.

Засыпаю и снова вижу во сне пену. Только теперь она другая – не та серая масса из служебных инструкций, а белая шапка на пиве, которое пил вчера Алмазов.

Смешно. Всю жизнь изучал, как гасить пену сознания у людей. А теперь думаю о пивной пене и том, как люди смеялись на вокзале.

Интересно, какая из них настоящая?

Глава 5. Период наблюдения

Записи, день пятый в Гребенях

.Сегодня увидел Алмазова совершенно другим. И, кажется, что-то во мне сломалось. Или, наоборот, починилось.

13.10

Шел по городу, изучал маршруты объекта, когда услышал голоса из парка. Подошел ближе – на небольшой площадке между деревьями собралась толпа. Человек тридцать, не больше. Сидят на скамейках, стоят, кто-то устроился прямо на траве.

В центре – опять Алмазов. Но не тот полу-пьяный весельчак с вокзала. Не тот, что читал вчера лекцию об Аристофане. Совсем другой.

Серьезный. Сосредоточенный. В простой темной рубашке и джинсах, но держится как… как король. Да, именно так. Как король.

Я попал на самый финал его выступления. Алмазов стоял, слегка склонив голову, и вдруг произнес:

– Быть иль не быть – вот в чем вопрос. Достойно ль смиряться под ударами судьбы, иль надо оказать сопротивленье…

И мир изменился.

Не знаю, как это объяснить. Его голос стал другим – глубоким, полным боли и сомнений. Лицо… Господи, на лице была написана вся тяжесть мира. Он больше не был Алмазовым. Он стал принцем Датским.

– И в смертной схватке с целым морем бед покончить с ними? Умереть. Забыться. И знать, что этим обрываешь цепь сердечных мук и тысячи лишений, присущих плоти…

Я забыл, где нахожусь. Забыл про задание, про наблюдение, про все. Вокруг будто выросли каменные стены замка Эльсинор. Пахло морем и старыми гобеленами. Деревья превратились в готические колонны, скамейки – в трон и алтарь

.

– О, это ли не цель желанная? Скончаться. Сном забыться. Уснуть… и видеть сны? Вот и ответ. Какие сны в том смертном сне приснятся, когда покров земного чувства снят…

В его голосе звучала такая боль, что у меня перехватило дыхание. Я понял – он не играет. Он ЖИВЕТ этими словами. Каждая фраза рождается из его души, из его собственных сомнений и страданий.

– Вот отчего так долго сносим бедствия: кто снес бы униженья и позор, обиды сильных, притесненья гордых…

И тут я понял, о чем он говорит. Не о принце Гамлете. О себе. О том, что с ним сделали. Изгнали из театра, растоптали, отправили на свалку. Но он не сломался. Он нашел способ остаться собой.

– …боль презренной любви, судей медливость, надменность власть имущих и муки честного пред наглостью тупой, когда так просто сводит все концы удар кинжала?..

Толпа замерла. Даже воробьи перестали чирикать. Все слушали, как человек, которого система пыталась уничтожить, говорит с ней на языке великого Шекспира.

– Но там, за гранью бытия, лежит страна, из чьих пределов путешественник не возвращался. Мысль об этом сбивает с толку нас и заставляет покоряться злу, которое мы знаем, чем к незнакомому бежать…

В этот момент я почувствовал что-то странное. Будто внутри что-то дрогнуло, треснуло. Как будто годы дрессировки, программирования, внушения вдруг оказались тонкой скорлупой, которую пробивает росток.

– Так трусами нас делает раздумье, и так природный цвет решимости хиреет под налетом мысли бледным, И начинанья, взнесшиеся мощно, Сворачивая в сторону свой ход, Теряют имя действия. Но тише…

Алмазов замолчал. Долгая пауза. Потом медленно поднял голову и… улыбнулся. Той самой простой человеческой улыбкой, которую я видел на вокзале.

Аплодисменты взорвали тишину. Люди вскакивали, кричали «браво!», кто-то плакал. Пожилая женщина рядом со мной вытирала слезы платком.

А я стоял и не мог пошевелиться.

Передо мной был человек, которого я должен был изучать как объект. Потенциальную угрозу. Нарушителя порядка.

Но только что я видел не нарушителя. Я видел… художника. Того, кто способен обычными словами, написанными четыреста лет назад, заставить людей почувствовать всю глубину человеческого существования.

И я впервые подумал: а может быть, мы не правы? Может быть, то, что мы называем «угрозой», на самом деле – сокровище?

Толпа начала расходиться. Алмазов собирал немногочисленные вещи – потрепанный том Шекспира, бутылку воды. Кто-то подходил, жал руку, благодарил.

Я должен был уйти незамеченным. Продолжить наблюдение издали. Но вместо этого подошел к нему.

– Это было… невероятно, – сказал я.

Он поднял глаза. Узнал меня.

– А, турист-жепполюб! – засмеялся. – Фредерик, кажется?

– Да. Я случайно проходил мимо и услышал…

– И как тебе? Не слишком патетично для мусорщика?

В его голосе не было горечи. Только легкая ирония.

– Вы… вы же настоящий актер, – сказал я. – Режиссер.

Его лицо на мгновение потемнело.

– Был когда-то. Теперь я работник завода по переработке отходов. Официально. – Он пожал плечами. – Но по вечерам иногда вспоминаю прошлое.

– Почему здесь? В парке?

– А где еще? – Он обвел рукой площадку. – Театр у меня отобрали. Но никто не может отобрать слова. И людей, которые готовы их слушать.

Мы шли вместе к выходу из парка. Я знал, что нарушаю все протоколы, но не мог остановиться.

– Откуда у вас такая… сила? После всего, что произошло?

– А что произошло? – Алмазов остановился. – Меня попытались сломать. Не получилось. Искусство – штука живучая. Его можно запретить, но нельзя убить.

– Но ведь это опасно. Собирать людей, читать монологи…

– Опасно? – Он рассмеялся. – Дружище, да я читаю классику! Шекспира! Что в этом опасного?

Я не знал, что ответить. По законам гибридных агентов любое несанкционированное собрание людей было потенциальной угрозой. Особенно когда их собирал человек с "сомнительным" прошлым.

Но когда я смотрел на этих людей, на их лица, на то, как они слушали Гамлета… Где здесь угроза? Где заговор? Где опасность?

Люди просто хотели прикоснуться к прекрасному.

– Увидимся, Фредерик, – сказал Алмазов на прощание. – Приходи еще. Завтра будет Лир.

17.05

Я вернулся в гостиницу и долго сидел у окна, глядя на огни Гребеней.

Что со мной происходит? Еще неделю назад я четко знал, кто хороший, кто плохой, что правильно, что нет. Алмазов – нарушитель, потенциальная угроза системе. Я – ее защитник.

А теперь… Теперь я не уверен ни в чем.

Сегодня я видел принца Гамлета в исполнении мусорщика. И в этом изгнаннике я увидел больше величия, чем во всех чиновниках, которых знал.

ОТЧЕТ НАЧАЛЬСТВУ (день 5)

Продолжаю наблюдение за объектом «Алмазов».

Сегодня зафиксировал проведение им несанкционированного мероприятия в городском парке. Собрание около 30 человек. Объект выступал с речью. Тематика – классическая литература (Шекспир).

Признаков политической агитации не обнаружено. Люди расходились спокойно, инцидентов не было.

Продолжаю изучение связей объекта и круга общения.

Агент Ф.Ш.

Я прокрутил в голове отчет перед отправкой. Сухо, формально, правильно.

И абсолютно неправдиво.

Потому что правда в том, что сегодня я увидел чудо. И не знаю, как об этом написать начальству.