Пена сознания

Дмитрий Янчик

Пена сознания

Глава 1.Так на него похоже

.Я был один. Я сидел в лодке. Вёсла едва касались воды, издавая тихий плеск. Лодка медленно двигалась по старым улицам. Я не брал с собой лодочника, сам хорошо ориентируюсь в незнакомой местности. К тому же я… Неужели здесь когда-то жили? Неужели можно было жить, вести хозяйство, растить потомство и не иметь возможности пройти по твёрдой земле? Представляю, каково это для них, созданных для жизни на суше.

Каждый раз, получая возможность отдохнуть от работы (когда-то они это называли отпуск), я стараюсь посетить один из брошенных городов. Мне это очень интересно. Я должен понимать тех, чьё общество контролирую. Меня лично никак не задевает то, что я вижу. Просто в моей инструкции есть пункт «Собирать сведения» и я собираю. Какие сведения? Любые. Все. Всё, что я вижу и есть сведения. Иногда я подплываю поближе к какому-нибудь дому, швартую лодку и поднимаюсь по лестнице.

Все двери открыты, люди не собирались возвращаться. Они знали, что не вернутся.

Стеклопакеты до сих пор герметично закрыты. На стёклах много летний слой пыли. Здесь люди таки не успели сделать систему умного дома. Поэтому за годы отсутствия хозяев квартиры на всех горизонтальных поверхностях пыль. Толстый слой. Интересно, почему до сих пор никому в голову не пришла мысль сделать сбор пыли на вторичную переработку?

Здесь была детская комната. На кровати осталась игрушка – существо голубого цвета со странной головой и полным ртом зубов. Интересно, плакал ли ребёнок, когда обнаружил пропажу?

А их соседи пили кофе. Чашки так и остались стоять на столике. На донышках спеклась в единое целое кофейная гуща. Печенье в шоколаде и пачка ChokoPie. Всё под слоем пыли.

Я не делал перерывов в своём исследовании. Я непрерывно днём и ночью двигался по пустым улицам города, слушал плеск волн, стук моих ботинок по лестницам подъездов оставленных домов, заходил в квартиры и смотрел.

Я видел прихожие, мебель, игрушки, ковры, салфетки, кухонные комбайны, детские игрушки, книги, старинные монеты, ножи, ключи, стулья, кресла, диваны, карандаши, бумагу, холсты, кисти, краски, шуруповёрты, молотки, молоточки, кувалды, стеклянные бутылки, пластиковые бутылки, бутылки от масла, бутылки от виски, бутылки от колы, бутылки от водки, обои, картины, часы, электронные, механические, говорящие, поющие, с циферблатом, с экраном, без экрана, без циферблата, без стрелок и без маятника, компьютеры, ноутбуки, принтеры, сканеры, штативы, камеры, софиты, хромакеи, статуи, статуэтки, бюсты, руки, головы, обрубовки, засохшие цветы, высохшие аквариумы, настенные композиции, выгоревшие шторы …

Всё это бесконечно повторялось, дополняя списки уже виденного и, как обычно, меня не трогало. Я просто ходил и смотрел. У меня запасе было ещё несколько дней. Я планировал закончить через два дня и несколько дней ничего не делать. Просто сесть в лодку и отдаться течению. Мне было любопытно, куда оно меня вынесет.

Как вдруг раздался звонок моего телефона. Шеф? С чего бы? Я нажал зелёную трубку. Я ответил. С этого всё и началось.

– Фри, мальчик мой, как ты? – прогудел босс своим басом в трубку.

Я не был его мальчиком ни в каком смысле. Но, что поделать, – босс есть босс. Ласково начинает, значит предстоит тяжёлая работа.

– Босс, я рад вас слышать. Всего три дня прошло, как мы не виделись, и я с ужасом думал, что у меня ещё целая неделя отпуска. Чем бы мне заняться, как вы думаете?

Я просто избавил себя от долгого с ним разговора. Ничем хорошим это всё равно бы не закончилось.

– Фри, дружище, я знал, что могу на тебя положиться! – загрохотал босс довольно. – Понимаешь, тут такое дело… деликатное, я бы сказал. Требует особого подхода, особых… качеств. А у тебя, мой дорогой, эти качества есть.

– Босс, вы занимаете такой пост, что можете говорить прямо, что я должен делать.

– Терпение, терпение! – хмыкнул он. – Послушай, ребята из отдела наблюдений нашли кое-что. Случай, прямо скажем, из ряда вон выходящий. Ты помнишь систему мониторинга социальных сетей?

-Ту, что следит за всеми постами и реакциями?

– Именно! – рявкнул он торжественно. – Так вот, представь себе – система зафиксировала аномалию. В наше время, Фри, в наше просвещенное время кто-то поставил лайк! Можешь себе представить?

– Лайк, говорите? А что в этом особенного?

– Фри, дорогой мой, да ты что! – заикнулся он от возмущения. – Лайки вышли из употребления больше десяти лет назад! Это же архаизм, пережиток! Нормальные люди используют только систему нейрооценки. А тут – лайк! Старый добрый лайк, как в темные времена!

– И под каким контентом был поставлен этот… анахронизм?

– Под изображением черной розы, Фри. Черной розы! – понизил голос до зловещего шепота. – Ты понимаешь символизм? В наших базах данных черная роза числится как символ сопротивления, траура, бунта… В общем, целый букет нежелательных ассоциаций.

– Понятно. И кто этот любитель древностей?

– Некто Алмазофф. – Босс принялся шуршать бумагами. – Проживает в небольшом населенном пункте за Пределами. Место называется… – запнулся, видимо, читая с листа – …Гре-бе-ня. Да, именно так. Находится в государстве… кхм… – прокашлялся смущенно – Забурдия.

– Как вы сказали, его зовут? Алмазоф? А городок в Забурдии? Записываю: Гре бе ня. Странное название, если честно.

– Да дело не в названии, Фри! – буркнул Босс раздраженно. – Понимаешь, мы недавно наладили культурный обмен с этой… э-э… Забурдией. Туристический обмен, если точнее. И вот как раз сейчас самое время отправить туда нашего… как бы это сказать… – замялся – культурного наблюдателя.

– То есть меня.

– То есть тебя, мой дорогой! – воодушевился снова. – Ты поедешь как турист, понаблюдаешь за этим Алмазоффом, выяснишь, что у него на уме. Может, он просто чудак какой-то безобидный, а может… – голос стал таинственным – может, там что-то серьезнее назревает.

– Что именно вы от меня ожидаете?

– Стандартный пакет, Фри, – зевнул Босс деловито. – Наблюдение, анализ, отчеты. Узнай, кто он, с кем общается, что читает, что думает. И главное – выясни, один он такой… продвинутый или там целая группа любителей ретро-технологий собралась.

– Сколько времени у меня есть?

– Не торопись, не торопись! – прогудел он успокаивающе. – Недельку-другую понаблюдай. Это и будет твой отпуск, так сказать. Совместим приятное с полезным! А потом отчитаешься и получишь дальнейшие распоряжения.

– Босс, вы слышали, что британские учёные недавно доказали: самый лучший отпуск – это перемена рода деятельности.

– Вот за это я тебя и ценю, Фри! – расхохотался он довольно. – Документы, легенда, билеты – всё уже готовится. Получишь через базу в течение часа. И помни – ты турист! Веди себя соответственно. Фотографируй достопримечательности, восхищайся местным колоритом…

– А если Алмазофф окажется угрозой?

– Тогда действуй по обстановке, – понизил голос до серьезного тона. – Ты же профессионал, Фри. Уверен, найдешь правильное решение. Отправляйся, Фри, и… собери побольше информации.

В трубке раздались гудки, и я обнаружил себя сидящим

в лодке.

Глава 2. Пишу, как есть

Записываю все как есть. Для себя. Босс этого не увидит.

Меня зовут Фрегендри Шпуцельтруцель. По службе – агент средней руки, специалист по наблюдению. Стаж – двенадцать лет в Службе. До этого Алмазова у меня было семнадцать дел. В основном мелкие – учителя, которые не так преподавали историю, журналисты с неправильными вопросами, врачи, слишком сочувствующие пациентам.

Результат всегда одинаковый. Месяц наблюдения, отчет о степени опасности, и объект либо "корректируется", либо перемещается подальше от людей. Система работает четко.

За годы службы я понял одну вещь: людей легко предсказать. Они всегда действуют согласно эмоциям, а эмоции примитивны. Обида, страх, любовь, гнев – набор реакций ограничен. Изучишь мотивы человека – и знаешь, что он сделает завтра.

Конечно, там, где в ходу эмоции, не обойтись без происшествий. Бывали очень странные случаи. Помню, следил за неким Циммерманном, бухгалтером. Обычный тип, жена, дети, никаких подозрительных связей. Вдруг начал читать запрещенные книги, слушать старую музыку. В отчете я написал: "Возрастной кризис, рекомендую перевод в другой город". Но потом узнал – Циммерманн покончил с собой через неделю после перевода.

Зачем? Логики никакой. Новая работа, новые перспективы, а он выбрал смерть. Я думал об этом долго, но так и не понял.

Коллеги в Службе говорят: "Зачем думать? Выполнил задание – и достаточно." Для большинства из нас, гибридных агентов, смысл жизни прост – служить системе, получать задания, исполнять приказы. Четко, логично, без лишних вопросов. Мы созданы для порядка, мы и есть порядок.

Но меня эти вопросы не отпускают. Почему-то я хочу понять, а не просто выполнить. Почему-то меня интересуют мотивы людей, а не только результаты наблюдения. Может, во мне какой-то дефект? Бракованный экземпляр лягушачьего?

Качусь сейчас в поезде к очередному объекту. Алмазов Владимир Аполлонович. Сорок семь лет, бывший режиссер. Поставил лайк под черной розой… И это угроза безопасности?

Роюсь в исторических справках. То, что там написано, в академии преподают по-другому. Нас, агентов класса «А», создали искусственно после катастрофы. Не случайная мутация, как писали тогда в прессе, а целенаправленная селекция. Для управления людьми. Для обеспечения порядка и безопасности. Для спасения людей от самих себя. Люблю свою работу за то, что она позволяет мне развиваться, постоянно узнавать что-то новое, узнавать секреты прошлого.

Получается, я инструмент. Живой прибор для контроля. Большинство моих коллег это устраивает – быть частью великой машины, винтиком в механизме стабильности. Смысл их существования определен изначально: наблюдать, контролировать, поддерживать порядок.

А мне в голове лезут глупые мысли. Что если смысл не в том, чтобы быть инструментом, а в том, чтобы понимать? Что если важно не только ЧТО делать, но и ЗАЧЕМ?

Люди… За двенадцать лет службы насмотрелся на них. Иррациональные, эмоциональные, непредсказуемые. Но живые. У них есть что-то, чего нет у нас. Не знаю, как назвать. Искра какая-то. Они ищут смысл в самых странных вещах – в искусстве, в любви, в красоте. И готовы ради этого поиска на всё.

Тот же Циммерманн. Зачем книги читал? Зачем музыку слушал? Может, он искал что-то, чего нет в обычной жизни? Что-то, что делает существование… значимым?

Нас учили, что амфибии выше людей – мы рациональны, эффективны, свободны от ненужных эмоций. Но иногда я думаю: а что если мы не выше, а просто… другие? Что если их "дефекты" на самом деле преимущества?

Пейзаж за окном давно сменился. Я вижу поля Забурдии. До ГрГребеней полчаса. Документы в порядке. Сойду туристом Фредериком Шмидтом, найду Алмазова, изучу его.

Боссу отчитаюсь как положено. А здесь запишу правду – что увижу, а главное – что почувствую. Если, конечно, мы способны что-то чувствовать.

Хотя иногда мне кажется, что способны. И это меня пугает больше всего. Потому что, если мы можем чувствовать – значит, мы тоже ищем смысл. А какой смысл может быть у инструмента? Наверное, найти ответ на вопрос, кто мы на самом деле. Инструменты или что-то большее

Впрочем, ерунда. Я агент Службы наблюдения. У меня есть задание.

Но записи буду вести честные. Хочется понять, наконец, что же такое этот человек – Владимир Аполлонович Алмазов. И почему из-за него у меня в животе что-то странно екает.

Наверное, от качки в вагоне.

Глава 3. Гребени

Записи, день первый в Гребенях.

Господи, что за место. Хотя нам, гибридным, не положено поминать Господа – это человеческая привычка. Откуда она у меня?

Но сначала – о том, что случилось на вокзале.

Я сошел с поезда на станции "Гребени-Пассажирские". Вокзал – старое кирпичное здание, но не убогое, как я ожидал. Просто другое. Без официозных портретов и лозунгов, как я предполагал, руководствуясь заложенными в меня стереотипами. Зато там были живые цветы в кадках и самодельные скамейки.

И сразу почувствовал – здесь все иначе. Люди не спешат сломя голову, не прячут глаза. Кто-то смеется, кто-то спорит, кто-то просто сидит на лавочке и кормит воробьев. Та самая "искра", о которой я думал в поезде.

А потом увидел ЕГО.

В центре небольшой толпы стоял высокий худой мужчина в ярком клетчатом пиджаке – мой объект, Алмазов Владимир Аполлонович. Я узнал его сразу. Я смотрю на фото один раз, но запоминаю на всю жизнь. Алмазов не покупал хлеб с молоком, как я себе представлял, а… пил пиво, стоя на одной ноге.

– Еще один! – кричал кто-то из толпы.

– Володь, ты упадешь! – смеялась женщина с авоськой.

– Не упаду, – спокойно отвечал Алмазов и принимал новый стакан. – У меня театральная школа. Работа с равновесием!

Он выпивал залпом, не теряя устойчивости, и толпа взрывалась смехом и аплодисментами. Кто-то кидал мелочь в шапку у его ног.

Я пытался понять логику происходящего. Бывший режиссер, человек под наблюдением Службы, публично пьет пиво на вокзале на спор? Какой в этом смысл? Деньги? Но суммы мизерные. Внимание? Но внимание только привлекает неприятности.

Размышляя об этом, я вдруг заметил девушку лет двадцати пяти, стоящую у края толпы. Стройная, в облегающих джинсах, и… Боже мой, какие формы. Я никогда не обращал внимания на подобные вещи, но тут просто не мог отвести взгляд. Особенно от ее… ну, от задней части тела.

Смотрел, наверное, слишком откровенно, потому что вдруг услышал рядом:

– Если смотришь на жеппу, не забывай, что это жеппа!

Обернулся – прямо передо мной стоял Алмазов. Он был уже немного на веселе. Он подошел незаметно и теперь смотрел на меня с усмешкой.

Толпа взорвалась хохотом. Даже девушка – обладательница той самой "жеппы" – засмеялась, нисколько не обидевшись.

А я… Я не знал, как реагировать.

В Службе нас учили держать дистанцию, не привлекать внимание, сливаться с толпой. А тут объект наблюдения сам обратил на меня внимание, да еще и в такой форме. По всем правилам я должен был извиниться, отойти, исчезнуть.

Но вместо этого… Вместо этого я тоже засмеялся.

Впервые в жизни засмеялся искренне, без причины, просто потому, что ситуация показалась забавной. И это было странное ощущение – будто что-то теплое разлилось в груди.

– Турист? – спросил Алмазов, протягивая мне руку. – Володя.

– Фредерик, – представился я, пожимая ладонь. Теплая, крепкая, рабочая. – Да, турист.

– Добро пожаловать в Гребени, Фредерик. Тут жеппы качественные.

Новый взрыв смеха.

И я понял несколько вещей сразу.

Первое: Алмазов совсем не тот человек, которого я ожидал увидеть. Не сломленный, не озлобленный, не конспиративный. Живой. Открытый. И, насколько я понял… счастливый?

Второе: люди здесь реагируют на шутки не так, как гибридные. У нас юмор – инструмент, способ показать превосходство или унизить. А здесь это просто радость. Общая, разделенная всеми.

Третье: во мне что-то происходит. Я смеялся. Я чувствовал неловкость, когда меня застали за разглядыванием девушки. Я испытал… удовольствие от простой человеческой реакции.

Четвертое: моя миссия только началась, а я уже нарушил базовый протокол. Объект знает о моем существовании.

И главное – меня это не пугает. Почему-то совсем не пугает.

Алмазов ушел, толпа рассосалась. Девушка, проходя мимо, подмигнула мне и сказала:

– Жеппа благодарна за внимание.

Я остался один на перроне с чемоданом и странным ощущением в груди.

Анализирую произошедшее. Я засмеялся. Почему? Логических причин не было. Шутка грубая, ситуация неловкая, внимание привлечено…

А я засмеялся.

И почувствовал что-то… тепло в груди. Что за… Может выпить таблетку?

Алмазов не выглядит опасным. Совсем не выглядит. Скорее…

Нет. Не буду об этом думать. Рано делать выводы.

Но люди здесь… они какие-то… другие. Не такие, как в материалах дела. Не такие, как нас учили в академии.

Они…

Ладно. Завтра разберусь. Сначала надо найти гостиницу, установить наблюдение, составить план. Работать по протоколу.

Хотя протокол уже нарушен. Объект меня видел.

И это… не расстраивает? Почему не расстраивает?

Черт. Что со мной происходит?

Глава 3. Гребени

Записи, день первый в Гребенях.

Господи, что за место. Хотя нам, гибридным, не положено поминать Господа – это человеческая привычка. Откуда она у меня?

Но сначала – о том, что случилось на вокзале.

Я сошел с поезда на станции "Гребени-Пассажирские". Вокзал – старое кирпичное здание, но не убогое, как я ожидал. Просто другое. Без официозных портретов и лозунгов, как я предполагал, руководствуясь заложенными в меня стереотипами. Зато там были живые цветы в кадках и самодельные скамейки.

И сразу почувствовал – здесь все иначе. Люди не спешат сломя голову, не прячут глаза. Кто-то смеется, кто-то спорит, кто-то просто сидит на лавочке и кормит воробьев. Та самая "искра", о которой я думал в поезде.

А потом увидел ЕГО.

В центре небольшой толпы стоял высокий худой мужчина в ярком клетчатом пиджаке – мой объект, Алмазов Владимир Аполлонович. Я узнал его сразу. Я смотрю на фото один раз, но запоминаю на всю жизнь. Алмазов не покупал хлеб с молоком, как я себе представлял, а… пил пиво, стоя на одной ноге.

– Еще один! – кричал кто-то из толпы.

– Володь, ты упадешь! – смеялась женщина с авоськой.

– Не упаду, – спокойно отвечал Алмазов и принимал новый бокал. – У меня театральная школа. Работа с равновесием!

Он выпивал залпом, не теряя устойчивости, и толпа взрывалась смехом и аплодисментами. Кто-то кидал мелочь в шапку у его ног.

Я пытался понять логику происходящего. Бывший режиссер, человек под наблюдением Службы, публично пьет пиво на вокзале на спор? Какой в этом смысл? Деньги? Но суммы мизерные. Внимание? Но внимание только привлекает неприятности.

Размышляя об этом, я вдруг заметил девушку лет двадцати пяти, стоящую у края толпы. Стройная, в облегающих джинсах, и… Боже мой, какие формы. Я никогда не обращал внимания на подобные вещи, но тут просто не мог отвести взгляд. Особенно от ее… ну, от задней части тела.

Смотрел, наверное, слишком откровенно, потому что вдруг услышал рядом:

– Если смотришь на жеппу, не забывай, что это жеппа!

Обернулся – прямо передо мной стоял Алмазов. Он был уже немного на веселе. Он подошел незаметно и теперь смотрел на меня с усмешкой.

Толпа взорвалась хохотом. Даже девушка – обладательница той самой "жеппы" – засмеялась, нисколько не обидевшись.

А я… Я не знал, как реагировать.

В Службе нас учили держать дистанцию, не привлекать внимание, сливаться с толпой. А тут объект наблюдения сам обратил на меня внимание, да еще и в такой форме. По всем правилам я должен был извиниться, отойти, исчезнуть.

Но вместо этого… Вместо этого я тоже засмеялся.

Впервые в жизни засмеялся искренне, без причины, просто потому, что ситуация показалась забавной. И это было странное ощущение – будто что-то теплое разлилось в груди.

– Турист? – спросил Алмазов, протягивая мне руку. – Володя.

– Фредерик, – представился я, пожимая ладонь. Теплая, крепкая, рабочая. – Да, турист.

– Добро пожаловать в Гребени, Фредерик. Тут жеппы качественные.

Новый взрыв смеха.

И я понял несколько вещей сразу.

Первое: Алмазов совсем не тот человек, которого я ожидал увидеть. Не сломленный, не озлобленный, не конспиративный. Живой. Открытый. И, насколько я понял… счастливый?

Второе: люди здесь реагируют на шутки не так, как гибридные. У нас юмор – инструмент, способ показать превосходство или унизить. А здесь это просто радость. Общая, разделенная всеми.

Третье: во мне что-то происходит. Я смеялся. Я чувствовал неловкость, когда меня застали за разглядыванием девушки. Я испытал… удовольствие от простой человеческой реакции.

Четвертое: моя миссия только началась, а я уже нарушил базовый протокол. Объект знает о моем существовании.

И главное – меня это не пугает. Почему-то совсем не пугает.

Алмазов ушел, толпа рассосалась. Девушка, проходя мимо, подмигнула мне и сказала:

– Жеппа благодарна за внимание.

Я остался один на перроне с чемоданом и странным ощущением в груди.

Анализирую произошедшее. Я засмеялся. Почему? Логических причин не было. Шутка грубая, ситуация неловкая, внимание привлечено…

А я засмеялся.

И почувствовал что-то… тепло в груди. Что за… Может выпить таблетку?

Алмазов не выглядит опасным. Совсем не выглядит. Скорее…

Нет. Не буду об этом думать. Рано делать выводы.

Но люди здесь… они какие-то… другие. Не такие, как в материалах дела. Не такие, как нас учили в академии.

Они…

Ладно. Завтра разберусь. Сначала надо найти гостиницу, установить наблюдение, составить план. Работать по протоколу.

Хотя протокол уже нарушен. Объект меня видел.

И это… не расстраивает? Почему не расстраивает?

Черт. Что со мной происходит?

Глава 4. Пробуждение

08:30

Проснулся от звука дождя по крыше гостиницы. Мелкий, нудный дождичек – как тот смех толпы на вокзале вчера. Только наоборот: смех был живой, а дождь мёртвый.

Вчерашняя встреча с Алмазовым не выходит из головы. Пока не заснул, прокручивал каждую деталь: как он стоял на одной ноге, как пил пиво, как толпа смеялась… И как я засмеялся вместе со всеми.

Что это было? Сбой в программе? Или что-то другое?

Чип за ухом тихо пульсирует – знакомое ощущение, будто внутри головы тикают часы. Он всегда так делает, когда Центр ожидает отчёта. Я вчера не передал никакой информации – первый раз за двенадцать лет службы.

Интересно, что они думают?

Надо что-то придумать. Скажу, что изучаю объект, налаживаю контакт, вживаюсь в роль туриста Фредерика Шмидта. Это правда. Частично.

09:00

Спустился в столовую. Администратор стоит за стойкой – та же серая женщина, что вчера, но сегодня заметил: у неё под глазами тёмные круги, руки дрожат, когда наливает кофе. Выглядит так, будто всю ночь плакала.

Раньше я бы не обратил внимания – чужие страдания не входили в сферу моих интересов, если их причина не я. Но сейчас… Сейчас хочется спросить, что случилось. Хочется… помочь.

Странное чувство. В инструкциях о нём ничего не сказано.

– Доброе утро, – говорю и слышу в своём голосе непривычную мягкость. – Как ваши дела?

Она поднимает глаза удивлённо. Наверное, постояльцы редко интересуются её самочувствием.

– Нормально, – отвечает коротко, но взгляд выдаёт: всё не нормально.

Сажусь завтракать и мучаюсь внутренним противоречием. Агент должен быть нейтральным наблюдателем. Но человек… Человек не может игнорировать чужую боль. Даже, если он гибридный.

Когда это началось? Когда я стал думать о себе как о человеке?

Знаю!

Вчера на перроне. Когда засмеялся.

10:30

Иду по улицам Гребеней и составляю в уме отчёт для Центра. «Объект ведёт себя непредсказуемо. Пользуется популярностью среди местных жителей. Причины популярности изучаются».

Звучит правдоподобно и ничего не объясняет – идеальная формулировка для того, чтобы выиграть время.

Останавливаюсь у витрины книжного магазина. Обычный провинциальный ассортимент, но между детективами и любовными романами лежит тоненькая книжечка – В. Алмазов «Лягушки».

Сердце делает странный скачок. Почему? Ведь я знал, что Алмазов пишет книги – это есть в досье. Но одно дело читать в отчётах, другое – держать в руках.

Как он вчера стоял на одной ноге… Театральная школа, говорил. Работа с равновесием. И люди смеялись не над ним, а вместе с ним.

Покупаю книжку. Продавщица – молодая женщина лет тридцати, глаза живые и любопытные, непослушные волосы – смотрит на мою покупку с любопытством.

– "Лягушки"? – улыбается. – Отличный выбор. Аполлоныч наша гордость.

-– Аполлоныч?

– Ну, Алмазов, Владимир Аполлонович.

– Ах, вот как? А я думал…

– Раньше-то он был режиссёром в Доме культуры…

-– А теперь?

-– А теперь работает… ну, где придётся. – В голосе и жалость, и гордость одновременно. – А пишет замечательно. Про нас пишет, про жизнь настоящую.

– Про вас?

– Про людей. Про то, как мы ищем себя, теряем, находим снова. – Женщина наблюдает за мной внимательно. Слишком внимательно для обычной продавщицы. – Ой, а вы кажется, вчера на вокзале были? Я вас видела. Это же были вы? Засмотрелись на… Азалию.

– Азалию?

– Ну девушку, у которой…

-– У которой …

Женщина краснеет. Я улыбаюсь. Киваю.