Трудно быть божком

– У меня с детства горло больное, мне мама не разрешала сосульки трогать… даже мороженое не…

– И в снежки не играл?..

Демьян покачал головой.

– У тебя детство-то было?.. Или сразу библиотекарем в очках родился? – видя замешательство Павловича, человечек резко обрезал: – Ладно, давай, по делу, – он, не касаясь трости, указал на неё пальцем и резко бросил:

– Вай, вай, вай! Трость не отпускай!

Демьян вздрогнул и очумело посмотрел на белую, невесомую льдышку… И почувствовал бедняга, что эта странная загогулька словно срослась с пальцами левой руки. Он так и проблеял: – Она будто примёрзла…

– Так, так оно и есть. Вы теперича одно целое, не разлей вода, можно сказать. И смотри, она уже и не такая ледянущая…

– А если я не хочу, – промямлил Демьян.

– Поздно, батенька, – Нильс улыбнулся уголками глаз и, откинувшись, почему-то шёпотом подытожил: – Да и не тебе решать. За тебя всё решили. Вай, вай, вай! Так и знай! Ты теперь – «пыжик», такой же, как и я, как другие «пыжики».

– В смысле, «пыжик»?! Какой ещё «пыжик»?! – Демьян, ошеломлённый, уничтоженный нелепостью, нереальностью ситуации, дрожащим, осипшим голосом выдавил: – Что здесь вообще происходит?.. Вы кто такой?..

Он попытался отбросить белую трость, ударил ею об лавку… Попробовал наступить на неё своим резиновым сланцем… Трость была словно продолжением пальцев. Ощущение льда постепенно проходило, словно рука смирилась и приняла этот белоснежный холод.

– Бесполезно пыжиться, пыжик, – Нильс отстранился и открыл жёлтый чемоданчик. – Смотри сюда! – резко приказал он и беспардонно тюкнул кулачком по темени новоиспечённого пыжика.

– Здесь такой же костюм, штиблеты и бабочка, как у меня, как у всех «пыжиков». Только мои причиндалы поизносились давно, новые не скоро выдадут. Тебе вот всё новенькое, с иголочки. Даже завидую, – видя ступор библиотекаря, Нильс довольно больно вновь тюкнул костяшками пальцев по лбу демьянки и обратился скрипуче, но уже спокойно: – Ну, всё, дорогой, приходи в себя. Я тут битый час тебя обрабатываю. У меня лимит времени, да и слов, – он резко захлопнул саквояж, застегнул замки и протянул Демьяну, тот с опаской покосился на жёлтый баул.

– Бери, не бойся. Чемоданчик в отличие от трости не прирастёт к руке. Дома в коридоре у входа поставишь. В костюмчик, ботинки и бабочку дома можешь не облачаться. Будешь одевать форму только при выходе из дому. Причём при каждом выходе. По возвращению домой, костюм аккуратно складываешь в чемодан. Раз в неделю стираешь при деликатном режиме стирки.

– А если…

Нильс перебил:

– А если не наденешь костюм, то и не выйдешь… Не сможешь выйти… костюм не выпустит. Сам увидишь и поймёшь. – Не дожидаясь ответа, Нильс положил чемодан на острые коленки новорождённого пыжика и, сняв очки, покосился разноцветьем глаз:

– Почему не спрашиваешь о главном?

– О главном…

Нильс опустил седую головушку и покачал ею:

– Слышь, демьянка, ты – самый тормознутый пыжик из всех, кого я в последние полвека встречал и «опыживал». Я теперь понимаю, почему от тебя к прапорщику Задову сбежала жена. Как ещё котяра рыжий терпит?.. – Нильс, не скрывая раздражения, затараторил, буквально перейдя на скрипучий рэп:

– С этого мгновения ты – пыжик. Мы, пыжики, можно сказать, «санитары мира», как волки – санитары леса. Волки чистят природу от всех больных, слабых и никчемных. Мы, пыжики, чистим общество от скверны, брани, гнили и черноты словесной…

– Почему я?! – чуть ни выкрикнул маленький библиотекарь.

– А кто, если не ты? Эти амбалы, братки из 90-х, Фил и Митяй?!

– Но я…

– Трус? Ничтожество? Инфузория? Ты это хочешь сказать? Ты посмотри на меня. Я, по-твоему, Геракл? Храбрец Львиное сердце? Да я такой же, как ты – доходяга и дрыщ. Слышал, как они меня назвали? Опарыш, утырок. Мы, пыжики, именно такие и есть – плюгавенькие и хиленькие. И костюмы эти жёлтые для нас все одного размера. Но именно в этой ничтожности видимого бессилия таится наша сила. Она в нашем неприятии и неспособности к агрессии и какому-либо беспределу. Мы же мыши, боящиеся громко пискнуть и вздохнуть, вдруг котяры какие сожрут и нахлобучат. Так что само провидение и… – Нильс чуть запнулся… – «канцелярия» велят нам лечить общество.

– И эта «канцелярия» выдаёт белые волшебные трости, как католическая церковь крестоносцам мечи выдавала? – не удержавшись, брякнул библиотекарь, но брякнул, судя по всему, по делу.

– В точку! Именно так, как крестоносцам. Чтобы мы, пыжики, без огня и меча, но «глаголом жгли сердца людей»! Так что ты иди домой, Демьян Павлович. Жарь свою яичницу. А с понедельника облачайся в эти жёлтые доспехи, бери свой белый «меч» и смело выходи в мир, – видя немой вопрос в глазах «крестоносца-пыжика», Нильс дальше проскрежетал:

– Как я уже сказал, без костюма и трости ты просто не сможешь выйти из своей квартиры. А выйдя, едва столкнувшись с малейшей бранью, похабщиной, ты опять-таки не сможешь пройти мимо и вмешаешься. Костюм и трость тебе в помощь. Просто приближаешься на расстояние руки, и этой белой тросточкой быстро и незаметно касаешься словесных злодеев. При этом шустренько, тихонько произносишь: «Вай, вай, вай! Ну-ка, залай!». Матерщинники, конечно же, сначала возмутятся такому маленькому посылу и захотят на тебе словесно оторваться, но в ту же секунду загавкают, замяукают, замычат, закукарекают, встанут на четвереньки. Ну, ты всё сам видел.

– А потом?.. – библиотекарь с опаской посмотрел на трость в своей руке.

– Потом… – Нильс перехватил взгляд Демьяна и, прикоснувшись к тросточке, успокоил: – Дома, кстати, можешь оставить её у входной двери. Просто помни, что без костюма и трости ты не сможешь покинуть свою квартиру. А потом? Потом, перед тем, как расстаться со сквернословами, ты должен опять коснуться их тростью и шепнуть: «Вай, вай, вай! Уйди, лай!». Как шепнёшь, они сразу же станут извиняться и каяться.

– А если я…

Нильс усмехнулся и резко обрубил:

– Никакого «если»! Мы, пыжики, призываем лай, мы, пыжики, отзываем лай! «Лай» – это лишь «инструмент» для исправления ситуации, а не КАРА и НАКАЗАНИЕ, они даны нам свыше. Не в нашей власти и силах карать и наказывать, – Нильс с прищуром посмотрел на Демьяна и покачал головой: – Помнишь у Стругацких – «Трудно быть богом»? – Он приобнял притихшего библиотекаря и прошептал: – Даже не думай… не пытайся. Не выпускай своих демонов, демьянка. Ты думаешь, мне хоть раз не хотелось вот так прошептать: «Вай, вай, вай! Ну-ка, залай»; прошептать и просто уйти, оставив «их» с этим «лаем», навсегда?..Но так нельзя, никак нельзя! Табу! Так что сначала насылаешь «лай», затем забираешь «лай». Остальное – табу! – Нильс сделал паузу и пристально посмотрел в глаза Демьяну, но, как показалось библиотекарю, взгляд этот не просто прикоснулся к нему, он, словно рентгеновский луч, проник в самое нутро, в душу, её потаённые уголки. И взгляд этот тихо спросил:

– Человек, а ты веришь?..

Этот короткий вопрос был хоть и неожиданным, но человек ответил… ответил душой:

– Я крещён при рождении, православный, – человек, он же Демьян, суетливо нащупал под майкой нательный крестик и достал его.

Нильс ничего не произнёс, но глаза его потеплели и посветлели. Однако наш библиотекарь опять зачем-то суетливо и нерешительно промямлил:

– А если…

– Тьфу ты! Вот заладил, как испорченный патефон. Я всё сказал. Смотри, не переступи черту! Не уйдёт «лай» – придёт «вой»… Ой, ой, ой, что это? – Нильс вдруг осёкся и странно посмотрел за спину Демьяна. Тот напрягся и оглянулся в сторону взгляда. Ничего подозрительного и сверхъестественного не обнаружилось. Вот только и жёлтый человечек пропал без следа, будто и не было его.

А может, и впрямь, не было никакого Нильса? Может, почудилось всё это нашему милому и скромному библиотекарю? Глюки такие, мираж на голодный желудок?.. Амбалы задели иль придавили случайно…

Вот только белоснежная трость в левой руке, ядовито-жёлтый чемодан на коленях в один голос уверенно и безапелляционно заявили: «Мы – подарки от Нильса». Яйца с молоком добавили: «Домой пошли! Скоро обед, а ты нами даже не позавтракал».

Эпизод третий

Глава вторая      

Путь домой был скорым, ибо ноги, ведомые пустым, урчащим желудком, домчали до квартиры в два счёта. Даже удивлённо-вопросительный окрик от соседки из второго подъезда, Инессы Ивановны: «Это что за жёлтый дипломат у нашего библиотекаря?», ни на йоту не притормозил обладателя сакральных предметов.

И вот яишенка с помидоркой задорно заскворчали на сковородке, чайник дал три победных гудка. Ритуал свершился, вкусовые рецепторы и сосочки передали привет желудку, заглушив его недовольное и плаксивое ворчание, и участок в головном мозге, отвечающий за «мишленовское настроение», торжественно спел победоносную оду воскресному, чуть запоздалому завтраку и блаженно подытожил, выразив своё утвердительное резюме – «Да!».

Да, стоит заметить, что едва наш голодный демьянка переступил порог квартиры, белая тросточка вежливо попросилась на крючок у трюмо, тот услужливо подцепил её. Чемоданчик предпочёл кресло в зале, на котором вальяжно и мирно дремал рыжий Дрёма. Кот подозрительно посмотрел на своего жёлтого конкурента и, нервно подёргивая пышным хвостом, нехотя уступил место непрошенному «гостю». «Чужак» нагло занял его.

– Дрёмушка, не серчай, я этот чемоданчик только на сейчас тут оставлю, а после определю в прихожей, как Нильс велел, – поспешил успокоить любимца Демьян Павлович.

Тихий домашний день в квартирке библиотекаря тихо покатился, а точнее поплыл к тихому вечеру, плавно перевоплотившемуся в тихую ночь…

                  ***

Утро, как всегда, проигнорировав чувство такта, проявило будничную суетливую беспардонность и громко заявило о себе телефонной трелью будильника.

Демьян Павлович привычно включил режим автопилота, тапочки-шасси мягко въехали в ступни, ночная сорочка, как ненужная ступень ракеты, отцеплена и скинута на кровать-космодром. Заспанное тело, со всколоченными кудряшками на головной ступени, пошло проторенным курсом для сброса лишней жидкости и шлака, накопившихся за время полёта в ночных сновидениях. Второй член экипажа, рыжий, лохматый усач, взял управление полётом в свои лапы и бесцеремонно занял капитанскую рубку в виде тёплой, мягкой подушки. Для него полёт продолжился в штатном режиме.

Громкое журчание «водопада»-унитаза и ласковый «ручей»-умывальник с ароматом мыла и зубной пасты окончательно переформатировали нашего Демьяна из ночного царства Орфея в ручной режим будничной повседневности. Утро продолжилось двумя варёными яичками всмятку, крепким, чуть сладким индийским чаем и тостами с помидоркой и сыром.

Надо заметить, что просыпался наш библиотекарь рано, по той простой причине, что выходил он из дома ни свет ни заря, когда двор и улица были ещё пусты, не считая дворников. А значит, материться и сквернословить было некому. Одинокие дворники не разговорчивы, мётлы тем более. И хотя библиотека открывала свои двери для посетителей в 9.00, Демьян Павлович входил в царство молчаливых книг, бывало, и за два часа до открытия, и начинал молчать вместе с ними и двумя котами, обитавшими здесь с незапамятных времён. Понятное дело, за такую переработку ему никто не платил, если только коты своей любовью и мурчанием.

Но вернёмся в это понедельничное утро последней летней недели. Стрелки на часах показывали 6.45 – время выхода в свет. В рутине утра воскресное приключение с жёлтым чемоданчиком и скрипучим человечком как-то затерялось в переулках памяти. И вот наглаженные загодя серые брюки с лёгким джемпером привычно спрятали под собой лёгкое тельце потомственного интеллигента и повели его к входной двери, где уже в ожидании томились чёрные лакированные туфли. Но случилась оказия…

Выходя из спальни, Дёма зацепился за малюсенький гвоздик, торчавший в дверном косяке.

– Вот бл… – хозяин Дрёмы чуть было ни произнёс страшное слово-паразит – «блин», но вовремя прикусил язык, разглядывая появившуюся затяжку на рукаве. – Хотел же забить или выдернуть…

На замену джемперу в игру вступила белая рубашка, благо загодя глаженная. Итак, спальня покинута, преодолён и зал, но в коридоре произошёл следующий казус…

Ни с того ни с сего в районе пупка что-то щёлкнуло, на полу что-то дзинькнуло и покатилось в угол – стало легче дышать… Брюки зачем-то освободились от пуговицы на ремне, юркнули вниз с тощих библиотекарских ягодиц и бёдер и, словно путы, легли у ступней.

Вы, наверняка, по телевизору видели, как ковбои на Диком Западе на ходу заарканивают бегущих животных, те теряют равновесие и кубарем летят наземь. К счастью, наш демьянка оказался проворнее и устойчивее мустанга и устоял-таки на своих двоих. Однако если рубашка спасла верх тела, то достойной замены брюкам ничего на сей момент не было, если только шорты. Но дресс-код библиотеки, даже провинциальной, никак не предполагал пляжный вариант.

– «Видно, в понедельник их мама родила», – Андрей Миронов, не спрашивая согласия, пропел в головушке неудачника. Не дожидаясь реакции, его перебил скрипучий голосок: – «А если не наденешь костюм, то и не выйдешь… костюм не выпустит».

Жёлтый чемоданчик молчаливо и пристально смотрел на мужчинку в семейных трусах, но смотрел не на трусы и голые, острые коленки, а в душу, душу, душу.

– Вай, вай, вай! Надевай, давай! – сказало жёлтое молчание и глухо постучало внутри чемодана. Сердце ответило учащённо, в унисон: «Тук, тук, тук», «тук» – сам собой откинулся замок, «тук» – откинулась крышка. Зелёная бабочка на белой резинке контрастом нарисовалась на ядовито-жёлтом фоне костюма и туфель.

– Тук, тук, тук, – оттукали настенные часы, извещая о семи утра, а это значит, на работу пора, пока нет мата у двора, не матерится детвора… Пора, пора, пора…

Жёлтый костюмчик пришёлся в самую пору, тютелька в тютельку, штиблеты на ступнях как влитые, будто в них и родился. Зелёная бабочка изящно присела, словно кленовый листик, под подбородком. Белая трость соскользнула с крюка на стене и ужом вползла в левую кисть. Опустевший чемодан сам собой захлопнулся и замер в углу прихожей. Костюм приосанился, помог своему обладателю открыть входную дверь и торжественно вывел его на лестничную площадку. Как всегда открылась соседняя дверь, военный китель с погонами прапорщика и усатым фейсом Макара Задова вышагнул из квартиры.

– Ядрён батон, караульный мне в придачу! Меняю самогон на чачу! – задовские глаза округлились, усы встопорщились. – Это что за желторотый желтопуз?! Штиблеты жёлтые в довесок! Демьянка, ты ж отродясь серой мышью был!.. Кто ж тебя так обжелточил?! С ног до головы… Нет, ну, Изабелла рассказывала, что ты яйца любишь и каждое утро трескаешь, без них день не начинаешь. Но так обжелточиться!.. У тебя не желтуха часом?..

                  ***

Наша бренная жизнь соткана из непостоянства, неточностей, задержек и опозданий. Мы вечно куда-то спешим, но вечно опаздываем. Городской транспорт, ну, кроме метро в Москве, не постоянен и столь же вечно задерживается; программа «Время», как впрочем и «Вести» в постсоветское время хоть и постоянны, но опять-таки вечно не укладываются в рамки эфира; на свиданье опаздывают не только дамы, но и кавалеры, причём чаще последние; даже «скорая», и та вязнет в пробках; зима со снегом в последние годы тоже вечно где-то шляется и приходит с опозданием, неожиданно… особенно для городских властей и коммунальщиков. А вот инфляция никогда не опаздывает, и несётся, словно русская тройка; а с нею и счета за коммуналку; незыблемо выступление президента с поздравлением в Новогоднюю ночь (ему нельзя, иначе год не начнётся и за стол никто не сядет); ну, ещё понедельники, всегда тут как тут, а то и лезут вперёд, вне очереди, становясь рабочими субботниками или воскресниками – получаются этакие три «понедельника».

В жизни же Демьяна Павловича, во всей этой чехарде из постоянства и непостоянства, была одна «константа». Этой «константой» в судьбу библиотекаря врос, впёрся, впендюрился прапорщик Задов. Макар = константа = инвариант стал «утренним явлением-звездой» для тщедушного бедолаги, сразу же после того, как Изабеллушка произвела замену библиотекаря на прапорщика.

В чём выражалось это судьбоносное постоянство?

А в том, что каждое буднее утро, едва Демьян Павлович открывал дверь своей квартиры, в ту же секунду шумно распахивалась соседская дверь, и наш закомплексованный доходяга попадал в широкие, крепкие, горячие, бесцеремонные объятия бравого, громогласного, усатого вояки.

– Демьянка, ядрён батон, мышатый соседон! Дай, поцелую! Да не взасос, не бзди!

И что только не делал хозяин Дрёмы, чтобы по утрам не пересекаться с усачём. Пробовал выходить в шесть утра, и даже в полшестого (куда уж раньше), и в восемь (куда уж позже). Пытался вслушиваться, прижавшись к двери, пытался выскочить, как пуля, но… Но при всех раскладах он непременно натыкался на бронебойную задовскую грудь. Будто прапорщик родился и жил ради того и для того, чтобы встречать бедолагу на лестничной клетке. Это можно было назвать ежедневной «встречей на Эльбе», дежавю, Днём сурка, «задовским роком». Но если проще, то это был «крест» Демьяна! За что? Для чего? Кто ж его знает? Если только сам Задов…

И сегодняшнее утро не стало исключением, но с одним отличием.

Макар от такого сногсшибательного образа своего очкастого соседушки так опешил и остолбенел, что вопреки всем нормам и традициям не обнял демьянку.

– Пароход мне в дышло, чтоб через сопло вышло! «Люди в чёрном» – это у них там, в Голливуде. А у нас, оторви мне башку, «человек в жёлтом»! Да ещё с тростью!.. С белой!.. Ну-кась, дай, заценю.

Прапорщик залихватски попытался ухватиться за тросточку, но сию же секунду отдёрнул руку с криком:

– Едрись зашибись! Это чё у тебя?! Она ледянущая, будто азотная! – он даже отступил на шаг. – Ты как её держишь?! И вообще, что происходит?! Костюм этот… Форма теперь у вас в библиотеке такая што ли? Сразу бы так и сказал. А тебе, демьянка, идёт. Даже посолиднел, возмужал…

– Да, форма такая, – обрадованно поддакнул Дёма и, воспользовавшись моментом, попытался проскользнуть на улицу.

– Оба-на шоу на угол, – удивлённый Задов пропустил соседа, но быстро нагнал его и хлопнул-таки по плечу: – Слышь, соседушка, выходит, мне теперича следует обращаться к тебе по имени отчеству, Демьян Павлович?.. – он обогнал Сидорова и вновь преградил дорогу. – А с какого такого перепугу? Овца, как бы она ни рядилась, хоть в шкуру волка, так и останется овцой. Не так што ль, демьянка?

Демьянка втянул голову в плечи и что-то промямлил, но тут в его голове проскрипел тихий голос:

– С этого мгновения ты – пыжик. Мы, пыжики, чистим общество от скверны. Костюм и трость тебе в помощь.

Демьян Павлович резко выпрямился, чуть отступил, ткнул тростью, как шпагой, прямо в грудь прапору и отчаянно выпалил:

– Вай, вай, вай! Ну-ка, залай!

Задов осёкся, поднял свои мосластые ручищи, открыл рот и… и на весь подъезд заливисто выдал:

– Гау, гау, гау, гау, гау! – сложил кисти на груди, как собачёнка, и жалобно закончил: – Вик, вик, вик, вик, вик!

«Вик-вик» улькнуло лёгким эхом по подъезду и оборвалось, увязнув в тишине лестничных пролётов. Оба персонажа замерли. Сидоров даже перестал дышать, однако сердце пыжика стало гулко отбивать набатный ритм, который через мгновение заглушило громогласное задовское ржание:

– Йёхо-хо-хо! Это что сейчас было?! Желток, яичный, купоросный! Это ты мне: «Ну-ка, залай!»?! Ты ж у меня мышью сейчас запищишь, индюк очкастый! – Задов вдруг осёкся и, уперев пистолетом два длиннющих пальца в хилую грудь библиотекаря, удивлённо сменил тон: – А-а-а, понял! Это ты так пошутил… Ну, ты, однако, удивил. Я думал, что ты вообще шутковать не способен. Вы ж, задроты, шутить не умеете, только молчите или ноете. А ты вон оно как, шутник и балагур, выходит. Вот это по-нашенски, вот это мужчинский мужчина! Я тя даже уважать начинаю. Эка, хватил: «Ну-ка, залай!».

Сидоров попытался воспользоваться моментом и выскользнул из подъезда, но Задов, шагнув цаплей, легко догнал его и, приобняв, подмигнул:

– Слушай, Палыч, а я не знал, что у тебя в роду армяне были, ты ничего не говорил про Арарат.

– Про какой Арарат? – библиотекарь съёжился: – Какие армяне?..

– Ты же сам начал: «Вай, вай, вай!». Есть такая шуточная песня:

«Мой гора любимый, родина Кавказ!

Там в горах высоких я барашков пас.

Чтобы не потели, заводил их в тень.

Чтобы не скучали, танцевал весь день.

Ара, вай-вай, вай вай вай вай!

Ара, вай-вай, вай вай вай вай!

Жена у меня злая, бьёт меня, ругает.

Ну а тёща добрая, кормит, одевает.

И я так подумал, чтобы было проще,

Разведусь с женою и женюсь на тёще.

Ара, вай-вай, вай вай вай вай!

Ара, вай-вай, вай вай вай вай!

– Это не про меня, ты же знаешь, Изабелка, хоть и стервозная баба, но добрая и ласковая. Иль не так? Иль побивала тебя, чижика? – Задов больно тыркнул пальцами под рёбра библиотекаря. – Что скажешь, «ара, вай-вай, вай вай вай вай»? А может, одолжишь мне свой прикид? Вот уж удивятся на службе. А я тебе свой, с прапорщицкими погонами, фуражкой. Мужиком хоть побудешь. Ладно, давай, чижик, повеселил ты меня с ранья. Дуй к своим книжкам, костюмчик не запачкай. Он тебе идёт, как моряку тельняшка. Не поделишься, в каком ателье заказывал? И тросточка у тебя прикольная. Только если ещё раз тыкнешь в меня, я тебе её затыкну, сам знаешь, куда…

                  ***

      Дорога до библиотеки заняла семь минут, и все эти семь минут Сидоров думал о своей «осечке». Что же пошло не так? Почему этот вульгарный Задов не залаял? Нет, он залаял, но как бы в насмешку. Выходит, магия желтого костюма и белой трости не сработала. Почему?..

– Может, я не так, не всё сказал? Вроде всё правильно, как Нильс учил: «Вай, вай, вай! Ну-ка, залай!». Так я – пыжик или нет?.. Задов обозвал меня чижиком, как в насмешку: «Чижик-пыжик, где ты был? На Фонтанке водку пил», – вспомнил глупую песенку из детства.

Уже у дверей библиотеки Сидоров остановился и тюкнул себя ладонью по лбу:

– А-а-а, вот я – ба… – он чуть не обозвал себя «балдой», но вовремя осёкся. – Конечно, конечно, он не залаял! Ведь он ни разу не матюкнулся. Ржал, да свои прибаутки, деревянные задовские, сыпал как всегда. Выходит, это не мат, хотя грубо и пошло. А может быть, магия пыжиков не берёт Задова и таких, как он? Он ведь меня и всерьёз-то никогда не воспринимал. Я для него даже не пыжик, а демьянка, ставшая чижиком.

Впрочем, рабочий день постепенно покатился по накатанному. Задов, с его армейским юмором, остались где-то там, во внешнем суровом мире; мир тишины и книг надёжно спрятал в своём уютном куполе жёлтого пыжика с белоснежной тростью. Здесь мы внесём малюсенькую ремарку, касательно «по накатанному». Ибо для коллег солнечный облик тридцатилетнего библиотекаря явился-свалился, словно снег посреди лета.

– Ой, что это с вами, милейший наш Демьян Павлович? – удивлению заведующей библиотеки, Ларисы Ивановны, не было предела, и она выдала свой перл: – Уж не возомнили ли вы себя шекспировским Фальстафом из 1-й части трагедии «Генрих четвёртый»?

Демьян сконфузился, опустил голову и стал суетливо прятать за спину трость.

А Лариса Ивановна, дородная, огненноволосая, импозантная дама, неопределённого возраста, обойдя нашего пыжика, сделала контрольный выстрел:

– Не хочу вас огорчать, дорогой вы наш единственный мужчина в этих стенах, но у Шекспира жёлтый костюм Фальстафа служит намёком на его трусость.

– Ну что вы, Ларисочка Ивановна, – сладко вплелась в сей момент подруга заведующей и по совместительству каталогизатор, Инесса Кузьминична. – Такой замечательный желтушный костюмчик был у Умы Турман в фильме «Убить Билла». Уж её-то никак нельзя обвинить в трусости и нерешительности. Она своим самурайским мечом рубила и кромсала всех хулиганов направо и налево.

– А в американском романе Фицджеральда «Великий Гэтсби» главный герой часто был в жёлтой одежде, за рулём жёлтого кадиллака и жил в жёлтом доме. Что символизирует богатство, успех и статус, – поддержала каталогизатора администратор, рыжая Сонечка, вечная молодушка и хохотушка. – Ещё Эстер Принн из романа Хоторна «Алая буква» изображена в жёлтом платье, символе надежды и стойкости перед лицом невзгод.